Восхождение Морна. Том 4

Глава 17 Накануне

Неделя пролетела так, как пролетают недели, когда дел больше, чем часов в сутках: быстро, грязно и с ощущением, что ты не столько живёшь, сколько бежишь по горящей крыше, перепрыгивая с балки на балку и надеясь, что следующая не рухнет.

Передо мной на прилавке лежала стопка листов, исписанных мелким, аккуратным почерком Игната, и я изучал их с чувством, которое обычно испытываешь, когда случайно заглядываешь в голову гения и понимаешь, что твоя собственная голова по сравнению с этим — чердак с пыльным хламом. Таблицы, формулы, схемы с пометками на полях, где каждая цифра была обоснована и каждый вывод подкреплён расчётом.

Игнат работал всего семь дней. Семь дней, и превратил мою сырую идею о страховках в систему, от которой у человека Розы, сухого педантичного типа по имени Вальтер, который поначалу смотрел на девятнадцатилетнего парня с выражением «мальчик, тебе рано играть во взрослые игры», к третьей встрече уже блестели глаза и подрагивали пальцы.

Пять категорий риска, от «ближний обход» до того, что Игнат с убийственной прямотой назвал «статистически нежизнеспособные маршруты». Формулы расчёта взносов, привязанные к зонам, сезонам и составу группы. Схема проверки страховых случаев с участием Гильдии ходоков как независимого арбитра. Защита от мошенничества через систему поручителей, где каждый ходок отвечает за двоих знакомых, а те за него.

Вальтер принял схему почти без правок. Мадам Роза, через которую пока шли все финансовые расчёты нашего партнёрства, передала через него одно слово: «Одобрено». Страховки были готовы к запуску, первых клиентов мы ждали через три дня, и если хотя бы десятая часть ходоков Сечи согласится, ежемесячный оборот перекроет выплаты с запасом.

Я отложил листки и откинулся на стуле, разглядывая потолок лавки, где влага уже оставила тёмные разводы, потому что сезон дождей наконец добрался до Сечи и теперь методично вымачивал город по швам. За окном барабанил дождь, и улица блестела в свете фонарей, как спина мокрой жабы.

Семь дней, а от Соловья ни строчки.

Дорога до баронств — шесть-семь дней верхом, если погода не подкинет сюрпризов, а в сезон дождей она подкидывает их с энтузиазмом пьяного жонглёра. Значит, он мог только-только добраться, а мог и застрять где-нибудь на размытом тракте, пережидая, пока вода сойдёт. Нервничать было рано, но не думать об этом я уже не мог, и эта мысль сидела где-то на краю сознания, как заноза, которую чувствуешь, но не можешь нащупать.

Ладно. Если через три дня весточки не будет — начну беспокоиться. А пока есть дела поважнее.

Завтра арена.

Письмо из канцелярии директора пришло несколько дней назад, аккуратно запечатанное, с официальным штампом и формулировками, от которых за километр несло пылью и параграфами. Дмитрий Коль, как оскорблённая сторона, воспользовался своим правом и выбрал формат поединка: три на три, без ограничений в применяемом оружии, зельях и артефактах.

Три на три — это ожидаемо. Коль не дурак, вернее, не совсем дурак, и понимает, что один на один я его размотаю, потому что скорость и техника бьют грубую силу в девяти случаях из десяти. Но «без ограничений» — вот это уже интереснее. Формулировка, которая пахла не Колем, а кем-то поумнее, потому что бритоголовому быку такие тонкости в голову не приходят сами по себе.

«Без ограничений» — значит, что можно использовать зелья, артефакты, и может быть что-то ещё, о чём я пока не знаю. Кто-то его консультирует, кто-то снабжает, и у этого кого-то есть деньги и мотивация.

Злата? Вполне возможно. После публичного унижения во дворе она пошла прямиком к Колю, и с тех пор они ходили парой так демонстративно, что не заметить мог только слепой. Она наконец покормила своего цепного пса, и теперь пёс готов был грызть кого угодно по первому свистку.

Но был ещё вопрос, который не давал мне покоя. С Колем будет ещё двое, и я понятия не имел, кого именно он притащит. Из четверых братков, которые полезли на меня в коридоре, трое до сих пор хромали, а четвёртый при виде меня вжимал голову в плечи и делал вид, что его тут нет, так что из привычной свиты набирать было особо некого.

По правилам Академии участвовать в поединке могли только студенты или преподаватели, и это немного сужало круг. Преподаватели не ввяжутся, потому что ни одному здравомыслящему человеку не захочется портить отношения с представителем Великого Дома ради бритоголового студента с проблемами самоконтроля. С ними понятно.

Оставались студенты, и тут расклад был немного интереснее. С холодным оружием в Сечи умели управляться многие, это всё-таки приграничье, а не столичная академия для благородных девиц, но магически сильных было не так много, и почти все они учились на последних курсах. Вопрос в том, кого из них Коль сумел уговорить, или кто уговорил их за него.

О моей команде вся Академия знала уже давно, да и скрывать было нечего. У меня, по правде, особого выбора и не было: Сизый и Серафима, те двое, кто пошёл бы за мной на арену без вопросов и без оговорок. Коль видел тот же расклад, что и все остальные, и наверняка готовился именно под нас. А вот я его карты не видел, и эта слепая зона раздражала больше, чем хотелось бы признавать.

Колокольчик над дверью звякнул, и в лавку вошла Серафима, мокрая настолько, что вода стекала с неё ручейками и собиралась лужицей прямо на пороге. Капли дрожали на кончиках заострённых ушей, и она вытирала лицо рукавом с таким остервенением, будто дождь нанёс ей личное оскорбление.

— Четвёртый день, — сказала она вместо приветствия, стаскивая плащ и швыряя его на крючок у двери. — Четвёртый день этот город пытается меня утопить. Я криомант, в конце концов, а не рыба.

Она провела рукой по волосам, отжимая воду, и мокрая мантия Академии обтянула её так, что вырез, и без того не самый скромный, обрисовал всё, что обычно оставалось на уровне воображения. Серафима перехватила мой взгляд и замерла с рукой в волосах.

— Мои глаза выше, Морн.

— Я смотрел на твою печать. Она ярче, чем неделю назад. Ты прогрессируешь.

— Разумеется, прогрессирую, — она подошла к прилавку и облокотилась на него, скрестив руки. — А ты сидишь тут и листаешь бухгалтерию, вместо того чтобы готовиться к поединку, который состоится уже завтра.

— Я готов.

— Вот это меня и беспокоит. Люди, которые говорят «я готов» за день до боя, обычно не готовы ни к чему.

Колокольчик звякнул снова, и на этот раз в лавку ввалился Сизый, отряхиваясь от дождя так, что брызги полетели во все стороны и склянки на ближайшей полке жалобно звякнули. Серафима шарахнулась, но капли уже осели на её мантии, и температура в комнате упала ещё на пару градусов.

— Пернатое недоразумение, — процедила она сквозь зубы, стирая воду с лица. — Ты не мог отряхнуться на улице?

— Там дождь, — проворчал Сизый. — Зачем мне оттряхиваться на улице, если там льёт? Это не логично!

— Пф… ты и логика — это два слова, которые никогда не должны стоять в одном предложении.

Сизый проигнорировал её с достоинством, которое можно было бы назвать королевским, если бы не мокрые перья, торчащие в разные стороны, и открыл клюв, чтобы сказать что-то ещё, но тут из подсобки появилась Варя.

Младшая сестра Игната освоилась в лавке за неделю так, будто родилась среди склянок и пучков сушёных трав. Тёмные волосы заплетены в аккуратную косу, фартук Надежды подвязан на три узла, чтобы не волочился по полу, а выражение лица такое, с каким обычно ходят главные бухгалтеры крупных торговых домов: спокойное, собранное и не терпящее возражений.

Сизый её не заметил. Он вообще редко замечал что-либо мельче себя, если оно не представляло непосредственной угрозы, и потому спокойно протянул когтистую лапу к полке с готовыми снадобьями, где в аккуратном ряду стояли склянки с ярлычками, написанными Надеждиным почерком. То ли хотел посмотреть, то ли понюхать, то ли просто не мог пройти мимо чего-нибудь, не потрогав.

— Руки, — сказала Варя.

Сизый замер с вытянутой лапой и медленно повернул голову.

— Чего?

— Руки. Вы их мыли?

— Я только что под ливнем полчаса шёл, — Сизый произнёс это с таким оскорблённым величием, будто ему предложили доказать, что он умеет дышать. — Меня дождь помыл. Причем целиком, с головы до хвоста. Куда ещё чище-то?

Варя даже не моргнула.

— Дождь вас помыл, а когти кто чистил? Один загрязнённый образец портит целую партию, а партия зелий регенерации стоит тридцать золотых. Так что щётка и мыло у раковины.

— Слышь, мелкая…

— Не мелкая, а Варвара Перова! Помощница алхимика. А вы — голубь-химера, который сейчас пойдёт мыть свои когти. Причём с мылом.

Сизый посмотрел на свои когти, потом на Варю, потом на меня, и в жёлтых глазах его читалась растерянность. Его впервые в жизни строила двенадцатилетняя девочка, и самое страшное заключалось в том, что она при этом ни разу не повысила голос и ни разу не отвела взгляд.

— Братан, — он повернулся ко мне, — ты это видишь? Ты видишь, что тут происходит? Меня пытаются строить в собственной же лавке!

— Это не ваша лавка, — поправила Варя. — Это лавка Надежды Петровны и господина Морна. А я в ней отвечаю за порядок. И пожалуйста, не капайте на пол, я только что протёрла.

Серафима, которая наблюдала за этой сценой с выражением кошки, обнаружившей особенно занимательную мышиную возню, позволила себе улыбку. Настоящую, не ту ледяную гримасу, которой она пугала Академию, а живую, тёплую, от которой фиолетовые глаза стали мягче.

— Наконец-то, — сказала Серафима, — кто-то нашёл способ заткнуть пернатое недоразумение. Ещё и без магии. Впечатляет.

— Да я не заткнулся! Я просто… обдумываю ситуацию!

— Раковина справа, — напомнила Варя, уже разворачиваясь обратно к подсобке. — Щётка на полке, когти чистить с двух сторон.

Сизый открыл клюв, закрыл, и перья на его голове медленно улеглись, как флаг армии, которая решила отступить, но непременно вернётся с подкреплением. Он молча поплёлся к раковине и демонстративно сунул в неё обе руки, глядя на Варю с выражением «довольна?».

— С мылом, — добавила Варя, не оборачиваясь, и скрылась в подсобке.

Я наблюдал за этим с ленивым удовольствием, которое испытываешь, когда хаос вокруг тебя организуется сам по себе. Лавка за эту неделю незаметно превратилась из торговой точки в нечто другое, в место, куда мои люди приходили не по делу, а просто потому, что здесь было всё своё. Свои стены, свои запахи, свой уклад. И своя двенадцатилетняя террористка, которая за неделю навела порядок, на который у нас с Надеждой не хватало ни рук, ни нервов.

— Ладно, — я убрал записи Игната в ящик и поднялся. — Надежда обещала подготовить зелья к вечеру, так что пойдёмте наверх, заберём и заодно обсудим завтрашний день.

Серафима кивнула и отлепилась от подоконника. Сизый, который как раз домывал когти, встряхнул лапами и развернулся к лестнице с энтузиазмом человека, которого наконец отпустили из-под ареста, но Варя уже стояла в дверях подсобки и смотрела на его мокрые следы тем взглядом, от которого хочется извиниться, даже если не виноват.

— Я остаюсь здесь, — сказала она. — Надежда Петровна просила разложить новую партию мазей и переписать ярлычки, у половины склянок срок годности на следующей неделе. И вытрите ноги перед лестницей, Надежда Петровна не любит, когда в лабораторию тащат грязь.

— Умница, — сказал я.

— Террористка, — буркнул Сизый себе под нос, но так тихо, что услышать мог только тот, кто слушал. Варя вот услышала, после чего бросила на него взгляд, от которого Сизый втянул голову в плечи и молча вытер ноги о тряпку у лестницы.

Мы поднялись на второй этаж, и уже с середины ступенек стало заметно теплее, а к верхней площадке воздух загустел настолько, что каждый вдох оседал на языке горечью трав и серой. Дверь в лабораторию была приоткрыта, и оттуда валил пар, подсвеченный мягким оранжевым светом магических горелок.

Надежда стояла над перегонным кубом и даже не обернулась при нашем появлении. Пальцы порхали над ингредиентами, на кончиках вспыхивали диагностические заклинания, губы беззвучно проговаривали формулу, и в каждом движении читались пятнадцать лет практики: ничего лишнего, ни грамма суеты.

И, разумеется, она опять забыла о том, что на ней надето.

Жара от горелок превратила лабораторию в подобие бани, и Надежда разобралась с этим по-своему: рубашка расстёгнута до середины груди, рукава закатаны, а тонкая ткань промокла от пара и облепила тело. Когда она наклонилась проверить цвет жидкости в колбе, прядь тёмных волос выбилась из узла и прилипла к мокрому виску, а рубашка распахнулась ещё шире.

— Вы чего так долго? — Надежда наконец подняла голову и повернулась к нам, совершенно не замечая, что демонстрирует собравшимся. Карие глаза ясные, сосредоточенные, каждое движение выверено до миллиметра, и если бы не расстёгнутая рубашка, можно было бы даже сосредоточиться на том, что она говорит. — Я как раз заканчиваю регенеративные. Четыре склянки, по две на человека, должно хватить на весь поединок. Плюс сделала специальную мазь на основе каменного корня и желчи болотника. Намажешь перед боем, и первый удар по рёбрам будет ощущаться как шлепок, а не как удар кувалдой.

Она подошла к столу с готовыми склянками и начала объяснять дозировки, наклоняясь над каждой и показывая метки на стекле. Надежда всегда жестикулировала, когда говорила о работе, и сейчас свободная рука летала перед моим лицом, а я кивал, запоминал про каменный корень и героически смотрел ей в глаза. Только в глаза. Исключительно в глаза.

— Вот эту выпьешь за час до боя, — она ткнула пальцем в склянку с мутно-зелёной жидкостью. — Предупреждаю, она очень горькая, но зато восстановление пойдёт вдвое быстрее. А вот эту держи при себе и глотни, если пропустишь сильный удар. Действует за десять секунд, но может подташнивать первую минуту.

— Побочные эффекты?

— Ну… — она задумалась и убрала прядь с лица жестом, от которого рубашка сместилась ещё на сантиметр. — Возможна лёгкая эйфория. Некоторые говорят, что после регенеративного на каменном корне мир кажется ярче и красивее. Но это проходит через пять минут, так что в бою не помешает.

Я кивал и запоминал, а мозг тем временем разделился на две независимые программы: одна добросовестно фиксировала информацию о зельях, а вторая отчаянно пыталась вспомнить, что такое тангенс.

Серафима стояла в дверях.

Я не видел её лица, но почувствовал, как воздух вокруг изменился: не резко, не угрожающе, а так, как меняется погода перед грозой, когда ещё ни облачка, но что-то в атмосфере уже сдвинулось и обратно не встанет. Температура в лаборатории, которая и без того была тропической, начала падать, сначала едва заметно, потом ощутимее, и пар от котлов стал гуще, завиваясь белыми спиралями.

Надежда, объяснявшая мне свойства болотниковой желчи, вдруг запнулась на полуслове и поёжилась.

— Что-то похолодало, — она потёрла плечо. — Странно, вроде горелки на максиму…

Потом она посмотрела вниз.

Пауза.

— Ой, — сказала Надежда тихо.

Она схватилась за ворот рубашки обеими руками и стянула его так резко, будто ткань вдруг стала раскалённой. Краска залила её лицо, от шеи до корней волос, и она отступила за перегонный куб с ловкостью человека, который проделывал этот маневр не в первый раз.

— Я снова… — пробормотала она, не глядя на нас. — Простите… формула никак не сходилась…

Серафима прошла в лабораторию с невозмутимостью ледника, и температура упала ещё на десяток градусов. Пар от котлов вдруг закрутился снежинками, мелкими, красивыми, и они медленно оседали на рабочий стол, на склянки и на поверхность перегонного куба.

— Вентиляция, — сказала девушка, остановившись у окна. — В лаборатории должна быть нормальная вентиляция. Иначе жар от горелок создаёт нерабочие условия.

— Спасибо, — выдавила Надежда из-за куба, и голос её был таким маленьким, что его можно было перепутать с мышиным писком.

— Не за что. Просто позаботилась о рабочих условиях.

Я стоял между ними и думал о том, что две женщины в одном помещении — это всегда сложная термодинамическая задача. Одна нагревает воздух, другая замораживает, и где-то между ними теоретически должна существовать зона комфорта, но она явно находилась не в этой лаборатории и не в этой жизни.

Надежда быстро привела себя в порядок, застегнула рубашку до подбородка и накинула сверху куртку, которую обычно надевала только во время работы в лавке. Краска на лице ещё не сошла, но руки уже были спокойными, а голос вернулся в рабочий режим.

— Так, на чём я остановилась, — она кашлянула. — Мазь. Каменный корень. Намазать за час до боя, тонким слоем, на рёбра и предплечья. Не жалей, лучше потратить лишнее, чем потом чинить сломанные кости.

— Принял, — я забрал склянки со стола и разложил по карманам. — Спасибо, Надь.

— Ещё бы ты без моих зелий на арену полез, — буркнула она, но я заметил, как потеплел её взгляд.

Я хотел ответить, но снизу хлопнула задняя дверь, а через секунду по лестнице загрохотали тяжёлые шаги. Марек появился в дверях лаборатории промокший насквозь, с водой, стекающей с бороды на пол, которую он даже не пытался вытереть. Одного взгляда на его лицо хватило, чтобы я отложил склянки и выпрямился.

В лаборатории стало тихо. Надежда замерла с колбой в руке, Серафима медленно поднялась, а Сизый на подоконнике перестал болтать ногами.

— Наследник, — выдохнул Марек. — Я узнал, кого завтра выставит Коль. И зелья нам тут точно не помогут…