Восхождение Морна. Том 4

Глава 2 Штаны, когти и слухи

В то же время… в Сечи…

На втором этаже, где Надежда гнала зелья, можно было вялить мясо. Жар валил оттуда вниз по лестнице, растекался по торговому залу, и к полудню первый этаж превращался в место, где дышать приходилось сознательным усилием воли.

Я открыл оба окна ещё утром, но толку от этого было как от зонтика в шторм — с улицы тянуло тем же зноем, вонью от мясных рядов и чьим-то затейливым матом из переулка. Воздух стоял как в бане у Мадам Розы, только без холодного пива, горячих девочек и Карины, которая следила, чтобы всем было хорошо.

А тут были только набитые товаром полки и амбарная книга, которой на моё самочувствие было глубоко плевать.

Хотя, справедливости ради, было во всём этом одно утешение. Надежда время от времени спускалась за ингредиентами, и вот тут жара превращалась в испытание совсем другого рода.

Дело в том, что на ней были майка, кожаный фартук и, собственно всё.

Когда я спросил про остальную одежду, она посмотрела на меня как на идиота и объяснила, что наверху даже бельё — лишний слой, который мешает думать.

— Артём, если сегодня принесут жабник или корень чёрной мяты — бери не торгуясь, у меня запасы на дне.

Это она говорила, перегибаясь через прилавок за банкой на нижней полке. Майка поехала вверх, фартук сполз набок, и я уставился в амбарную книгу с таким вниманием, будто там была формула превращения свинца в золото.

Две жизни, куча смертельных заварушек, стабильная дисциплина… И вот я сижу и старательно не смотрю на женщину, которая об этом даже не подозревает.

— И ещё нужна сера, хотя бы полкило, а лучше килограмм. Записываешь?

— Записываю, — сказал я странице, на которой не было ни строчки.

Надежда выпрямилась, потянулась к верхней полке, и майка поехала вверх с другой стороны. Я перевёл взгляд на стену, где висела полка с засушенными жабами. Жабы смотрели на меня стеклянными глазами с немым укором. Вот же подозрительные ушлёпки.

— И передай ходокам, чтобы старались приносить свежие части тварей. Мне надоело работать с дохлятиной, половина свойств теряется в первые сутки, а то, что притаскивают — иногда воняет так, будто неделю на солнце пролежало.

Она прижала банки к груди, пошевелила губами, пересчитывая что-то в голове, кивнула сама себе и повернулась к лестнице.

И тут выяснилось, что фартук, который спереди хоть что-то прикрывал, сзади был чистой декорацией.

Штанов на Надежде не было. Вот вообще не было. А на вполне себе аппетитной заднице имелись только тонкие тряпичные трусики, промокшие насквозь и прилипшие так плотно, что их наличие ничего не меняло.

Надежда шагала к лестнице и напевала что-то про пропорции серы в антидоте, а я смотрел в потолок и думал, что боги этого мира определённо имеют чувство юмора. Причём специфическое.

— Надежда…

Она обернулась с банками в руках.

— М?

— Где твои штаны?

Пауза. Она посмотрела на меня с искренним непониманием.

— Наверху. Я их сняла, потому что стало безумно жарко.

— Это я заметил. Я также заметил, что ты сейчас стоишь посреди лавки, куда в любую минуту ввалятся ходоки, и на тебе… — я сделал неопределённый жест рукой, — … ничего. В смысле, формально что-то есть, но по факту — ничего.

Она моргнула, затем опустила глаза и посмотрела на себя.

Я видел точный момент, когда до неё дошло. Румянец мгновенно ударил в лицо, залив щёки и уши, и Надежда издала звук, который я от неё слышал впервые — что-то среднее между писком и всхлипом.

— Ой.

— Вот именно. Ой.

Она развернулась и рванула к лестнице с такой скоростью, будто за ней гнались все монстры Мёртвых земель разом, прижимая банки к груди и не разбирая дороги. Босые ноги замолотили по ступенькам, и она почти успела, почти добралась до спасительной двери наверху, но на последней ступеньке зацепилась пальцами за край и полетела вперёд, не успев даже вскрикнуть.

Банки вылетели из рук и покатились по полу с жалобным стеклянным звоном, а сама Надежда застыла на четвереньках прямо в дверном проёме второго этажа, тяжело дыша и, судя по неподвижности, пытаясь осознать, что только что произошло.

И вот тут мне открылся вид, который я не просил, не хотел и точно не заслужил, потому что Надежда стояла на четвереньках задницей ко мне, а тонкая полоска её трусиков, не выдержавшая всех издевательств сегодняшнего утра, выбрала именно этот момент, чтобы окончательно сдаться и съехать туда, где от неё не было уже никакого толку.

Повисла секунда абсолютной, звенящей тишины, в которой мы оба не двигались и, кажется, даже не дышали.

А потом из дверного проёма донёсся звук, похожий на закипающий чайник, тонкий и сдавленный, и Надежда ожила, судорожно вползая в комнату на четвереньках и загребая по дороге раскатившиеся банки.

Дверь за ней захлопнулась с таким грохотом, что с потолка первого этажа мне на голову посыпалась штукатурка, а в стене что-то жалобно хрустнуло. Лязгнул замок, потом ещё раз, и ещё, потому что одного запора ей показалось мало, а потом из-за двери донёсся сдавленный вопль, в котором я разобрал «господи», «какой позор» и почему-то «убью», хотя кого именно она собиралась убивать, осталось неясным.

Я стряхнул штукатурку с волос, выковырял кусочек побелки из-за воротника и посмотрел на полку с засушенными жабами, которые наблюдали за происходящим своими стеклянными глазами.

— Согласен, жабки, — сказал я им. — Она явно испытывает моё терпение.

Жабы промолчали, но по их неподвижным мордам было видно, что они полностью разделяют мою оценку ситуации.

Через пару минут наверху зашлёпали босые ноги, и Надежда крикнула голосом, в котором всё ещё подрагивало смущение:

— Жабник! Мята! Сера! Свежие образцы! Записал⁈

— Записал! — крикнул я в ответ и наконец открыл амбарную книгу, чтобы честно записать всё, что она перечислила.

Ещё через пять минут она спустилась, и я поблагодарил всех известных мне богов, что на этот раз штаны были на месте. Правда, майка осталась та же самая, мокрая и прилипшая к телу как вторая кожа, так что моя благодарность богам оказалась несколько преждевременной.

— Рубашку Марека накинь, — сказал я, старательно не отрывая глаз от цифр в книге. — На крючке у двери висит.

Надежда молча подошла к двери, сняла рубашку с крючка и накинула поверх майки, закатав рукава до локтей. Рубашка была ей велика на добрых три размера и сидела как мешок на палке, но хотя бы прикрывала то, что следовало прикрывать, и я мысленно поставил себе галочку за успешно решённую проблему.

Она отвернулась к полкам и принялась переставлять банки, хотя банки в перестановке явно не нуждались и прекрасно себя чувствовали там, где стояли. Красные уши торчали из-под волос и выдавали её с головой, несмотря на все попытки изобразить деловитость.

— Артём, — сказала она тихо, не оборачиваясь и продолжая бессмысленно двигать банки с места на место. — Ты это… не рассказывай Мареку, пожалуйста. Я просто задумалась, формула никак не сходилась, и пока я считала в голове, забыла, что на мне… ну… в общем. Не рассказывай.

— Не расскажу, — сказал я, и она выдохнула с явным облегчением, от которого плечи опустились на добрых пару миллиметров.

— Но закажу тебе табличку, — добавил я. — Большую, на уровне глаз, чтобы мимо не прошла. С надписью: «Надежда, стой. Теперь посмотри вниз. Штаны видишь? Если нет, развернись и оденься. Если не помнишь, что такое штаны, спроси Артёма».

Надежда фыркнула, наконец повернулась ко мне, и я увидел, что смущение уже отступает, уступая место привычной деловитости. Той самой, с которой она командовала ходоками, торговалась со скупщиками и совала голые руки в мешки с тварями, от которых нормальные люди шарахались.

— Ладно, — она выпрямилась и отбросила прядь волос с лица. — Мне наверх, антидот стынет. Если передержать хоть на четверть часа, придётся выливать всю партию и начинать заново.

Она пошла к лестнице, и рубашка Марека тут же сползла с плеча, потому что держалась на ней примерно так же надёжно, как обещания пьяного ходока вернуть долг до конца недели. Я уже привычно перевёл взгляд обратно на амбарную книгу, потому что за месяц совместной работы это движение стало чем-то вроде условного рефлекса.

— Марек когда должен вернуться? — спросил я ей вслед.

Надежда остановилась на полпути к лестнице, и я услышал, как её босые ноги замерли на деревянном полу. Она не обернулась, но плечи напряглись, и по тому, как она застыла, было видно, что вопрос её задел.

Она помолчала пару секунд, потом медленно развернулась, вернулась к прилавку и опёрлась на него обеими руками, глядя куда-то в стену за моим плечом.

Я знал ответ на свой вопрос. Вернее, знал, что она его не знает, и именно это её грызло изнутри уже четвёртый день подряд. Но спрашивал, потому что Надежде нужно было об этом поговорить, выпустить хоть немного того, что копилось внутри, а сама она этот разговор не начинала. Держала всё в себе и выпускала только через работу, через бесконечные зелья и настойки, через точные дозировки и выверенные формулы.

За последние четыре дня она наварила столько антидотов, что хватило бы отравить и вылечить половину действующих ходоков Сечи, причём некоторых по два раза.

А вот всё остальное при этом сыпалось, медленно и неуклонно, как песок сквозь пальцы. Вчера она перепутала два зелья при продаже, и я еле успел перехватить бутылку, прежде чем покупатель ушёл с ядом вместо обезболивающего. Позавчера варила бульон на обед и вместо соли сыпанула туда полную ложку порошка из сушёных жабьих глаз. Узнали мы об этом только тогда, когда бульон начал светиться мутно-зелёным и тихонько гудеть, как рассерженный шмель.

А сегодня вот забыла надеть штаны. И это, пожалуй, было самое безобидное из всего, что она натворила за последнюю неделю, хотя и самое зрелищное.

Закономерность я подметил не сразу. Тревога, которая в быту превращала Надежду в ходячую катастрофу, за алхимическим столом каким-то образом переплавлялась в нечто совершенно иное.

Руки, которые внизу роняли ложки, путали банки и забывали про штаны, наверху, над перегонным кубом, двигались как часовой механизм, точно и безошибочно. Лучшие партии зелий она сварила именно в те дни, когда волновалась сильнее всего. Страх не мешал ей работать, а наоборот, вжимал в ремесло так глубоко, что для ошибок просто не оставалось места.

Всё, что могло пойти не так, происходило здесь, внизу, в обычной жизни с её бытовыми мелочами. А там, наверху, где кипели котлы, шипели реагенты и пахло серой, Надежда становилась собой. Настоящей.

— Марек сказал, неделя, — ответила она наконец, всё ещё глядя сквозь меня в стену. — Максимум десять дней, если что-то пойдёт не по плану. Ушли они четыре дня назад, так что если всё пройдёт нормально, скоро должны вернуться. Соловей с ним, он уже ходил в тот район раньше, знает дорогу и места, так что хотя бы с этим проблем быть не должно.

Голос у неё был ровный, почти спокойный, и кто-то другой, может, и поверил бы. Но я видел, как её пальцы теребят завязку фартука, накручивая тесёмку на указательный палец, отпуская, и тут же накручивая снова. И Надежда этого не замечала, потому что головой она была не здесь, не в этой душной лавке, а далеко за городской стеной, в Мёртвых землях, где-то между третьим и четвёртым порогом, где три месяца назад пропал двадцатилетний парень, который был всем, что у неё осталось.

Я не стал говорить «всё будет хорошо». В Сечи за такие слова могли и в морду дать, причём поделом, потому что здесь все знали цену пустым обещаниям и красивым словам. Вместо этого я сказал то, во что действительно верил:

— Надь… Марек упрямее мула и живучее таракана, и ты это знаешь не хуже меня. Мужик двадцать лет оттрубил в гвардии, повидал такое, от чего у многих бы волосы поседели.

Она чуть дёрнула уголком губ, но промолчала.

— А Соловей, — продолжил я, — после того, как ему рёбра заново собрали, ходит злой как чёрт и только и ищет, на ком бы отыграться за все свои страдания. Так что любой твари, которая рискнёт встать у них на пути, я бы посочувствовал заранее. Искренне и от всей души.

Надежда подняла на меня глаза, и в них мелькнуло что-то живое, пробившееся сквозь тревогу.

— Если честно, — добавил я, откидываясь на спинку стула, — я больше переживаю за Мёртвые земли, чем за этих двоих. Они там такого натворят, что местным тварям придётся потом годами популяцию восстанавливать. Ещё и жаловаться будут друг другу: помнишь тех двоих психов, которые приходили в прошлом месяце? Так вот, давайте договоримся, что если увидим похожих, сразу бежим в другую сторону и не оглядываемся.

Вот теперь она улыбнулась. Коротко, криво, одним уголком рта, но по-настоящему, и от этой улыбки что-то в её лице смягчилось, отпустило.

— Дурак, — сказала она, и в голосе было тепло, которого я не слышал уже несколько дней. — Ладно, не будем об этом.

Она хлопнула ладонью по прилавку, выпрямилась, расправила плечи, и я увидел, как к ней возвращается привычная собранность. Та самая, с которой она варила сложнейшие зелья, торговалась с самыми упёртыми ходоками и отчитывала меня за криво подписанные склянки с таким видом, будто я лично оскорбил всё алхимическое искусство.

Надежда развернулась и пошла к лестнице, и рубашка Марека тут же сползла с плеча, обнажив влажную от пота кожу и лямку той самой майки, которая была источником всех моих утренних страданий. Я в очередной раз перевёл взгляд на амбарную книгу, потому что героизм, как выяснилось, требовал не только храбрости, но и ежедневной практики.

Надо будет всё-таки что-то придумать с этой жарой. Соорудить ей на второй этаж какой-нибудь вентилятор, или магический охладитель, или хотя бы уговорить открывать окна почаще. А ещё лучше — магический замок, который не открывается, если ты без штанов.

Потому что так дальше продолжаться точно не может.

Это я такой выдержанный и спокойный, две жизни прожил, всякого навидался, а и то приходится себя контролировать по десять раз на дню. Ходоки же, которые сюда таскаются каждый день за зельями и припарками, подобным самообладанием точно не обладают, и им совершенно не нужно видеть Надежду в том виде, в каком она тут сегодня разгуливала.

Колокольчик над дверью звякнул, впуская в лавку волну горячего воздуха с улицы и первого клиента за сегодня.

Мужик был приземистый и широкий, из тех, кого природа лепила для тяжёлой работы, а жизнь потом долго и старательно обтёсывала, пока не получилось то, что стояло сейчас передо мной. Перебитый нос, свёрнутый влево и явно сросшийся без участия лекаря, уши, которые повидали больше кулаков, чем подушек, и взгляд, в котором читалась непоколебимая уверенность в собственной хитрости.

Такие всегда думают, что они умнее всех вокруг. И такие всегда ошибаются, хотя признают это обычно слишком поздно.

Он подошёл к прилавку, положил передо мной связку когтей, перетянутых бечёвкой, и уставился с выражением честнейшего человека во всей Империи, которому нечего скрывать и который никогда в жизни никого не обманывал.

— Когти виверны, — объявил он веско, как будто представлял меня герцогу на приёме. — Третий порог. Три дня выслеживали, еле завалили.

Я взял один коготь из связки и покрутил в пальцах, разглядывая на свет. Увесистый, с ладонь длиной, жёлто-серый, с бороздками от старых сколов у основания. На вид вполне приличный товар, если не знать, куда смотреть.

Дар сработал мгновенно, привычно, как дыхание, выдавая информацию прямо в сознание. Костная ткань, плотность ниже нормы, структура пористая. Следы разложения, начавшегося ещё при жизни, чёткие и однозначные. Магическая насыщенность на нуле, ни следа той энергии, которая делает части тварей ценными для алхимии.

Виверна сдохла от костяной гнили, медленно и мучительно, где-то в расщелине между камнями. А этот нашёл тушу, ободрал когти, почистил их от грязи и принёс сюда, рассчитывая, что молодой хозяин лавки не отличит мертвечину от свежей добычи.

Ну, попробуем повеселиться.

— Третий порог, говоришь, — я покрутил коготь в пальцах, разглядывая его с преувеличенным интересом, как ювелир разглядывает камень, в подлинности которого сильно сомневается. — Три дня выслеживали, еле завалили, героическая схватка на краю пропасти. Красивая история, прямо слеза наворачивается от гордости за наших доблестных ходоков.

Мужик приосанился ещё больше, и кивнул с видом бывалого охотника, которому не впервой рисковать жизнью ради добычи.

— Ну, эта тварь хитрая была, пряталась по оврагам, следы путала, но мы её всё равно выследили и взяли, — он даже подбоченился, входя во вкус собственного вранья. — Еле завалили, говорю же. Троих моих ребят покалечила, прежде чем сдохла.

— Угу, — я сочувственно покивал, продолжая вертеть коготь. — А она в курсе была, что вы её взяли? Или так и померла от костяной гнили в своей расщелине, не подозревая, какой героический конец ты ей потом придумаешь?

Мужик дёрнулся, как будто я ему под рёбра кулаком заехал, и уставился на меня, пытаясь сообразить, то ли он ослышался, то ли я действительно сказал то, что сказал.

— Чего? — выдавил он наконец, и в этом коротком слове было столько растерянности, что я едва не рассмеялся.

— Костяная гниль, — я постучал ногтем по когтю, и тот отозвался глухим, мёртвым звуком, совсем не похожим на чистый звон здоровой кости. — Слышишь, какой звук? Живой коготь звенит, потому что через него магия идёт, он плотный, тяжёлый, почти как металл. А этот звучит как трухлявая деревяшка, потому что внутри уже ничего нет, одни поры да пустота.

Я подбросил коготь на ладони, поймал и положил обратно на прилавок, к остальным.

— Виверна твоя сдохла примерно месяц назад, сама, без посторонней помощи, в какой-нибудь яме между камнями, куда заползла помирать. Ты нашёл тушу, ободрал когти, оттёр от грязи и притащил сюда, рассчитывая впарить мне по цене свежих. Нормальный ход, не осуждаю, все так делают, когда думают, что прокатит. Но в следующий раз, когда будешь врать, хотя бы историю поинтереснее сочини. Три дня выслеживали — это же курам на смех. Она бы сама вас на кебаб пустила за это время.

Мужик побагровел, и я видел, как под грязной рубахой напряглись плечи, а пальцы сами собой сжались в кулаки. Ему очень хотелось меня ударить, прямо сейчас, прямо через прилавок, это читалось в каждой линии его тела, в том, как он подался вперёд, в том, как заходили желваки на скулах.

Но он стоял и не двигался.

Не потому что я был прав, нет. И не потому что скупщиков в Сечи мало, хотя их действительно мало. А потому что он прекрасно понимал: если попробует, то выйти отсюда на своих двоих уже не получится. В Сечи про меня ходило достаточно слухов, чтобы даже самый упрямый баран смог подсчитать собственные шансы.

А этот тупым не был. Жадным, наглым, вороватым — да. Но точно не тупым.

— И чё теперь? — процедил он наконец, всё ещё глядя на меня с плохо скрываемой злостью. — Выбросить эту хрень, что ли?

— Зачем выбрасывать? Два золотых дам, если хочешь. Прямо сейчас, без разговоров.

— Два⁈ — он посмотрел на меня так, будто я предложил ему отдать мне почку за спасибо. — За целую связку когтей виверны — два золотых⁈

— За целую связку мёртвых когтей мёртвой виверны, которая сдохла от болезни, — поправил я. — Караванщики берут такие на обереги, вешают над повозками и верят, что они отпугивают нечисть. Полная чушь, конечно, не работает вообще никак, но кто я такой, чтобы разрушать чужие суеверия? Особенно когда эти суеверия готовы платить деньги.

Мужик переводил взгляд с когтей на меня и обратно, и по его лицу было видно, как медленно и мучительно он пересчитывает варианты. Два золотых — обидно, унизительно мало за то, что он рассчитывал продать как минимум за сотню. Но у Ефима он получит пять серебряных и подзатыльник за попытку обмана, потому что Ефим не тратит время на объяснения, а сразу бьёт. У других скупщиков — и того меньше.

— Грабёж, — буркнул он наконец. — Чистый грабёж средь бела дня.

— Это Сечь, — согласился я, откидываясь на спинку стула. — Здесь все друг друга грабят, это нормально, это традиция. Просто я делаю это вежливо и с объяснениями, а ты почему-то ещё и недоволен. Неблагодарный ты человек, вот что я тебе скажу.

Мужик сгрёб монеты с прилавка, сунул их куда-то за пазуху и двинулся к двери, бормоча себе под нос что-то неразборчивое, но явно нелестное в мой адрес, в адрес моих родителей и, кажется, в адрес всех скупщиков Сечи оптом.

Уже на пороге он остановился и обернулся, держась за дверную ручку.

— Слышь, Морн, — осторожно произнёс он. — А правда говорят, что ты с Кривым разосрался?

Я посмотрел на него, не меняя позы.

— Кто говорит? — спросил я, хотя прекрасно знал ответ.

— Да все говорят, — мужик пожал плечами и привалился к дверному косяку, явно не торопясь уходить теперь, когда разговор стал интереснее. — В кабаке у Хромого только об этом и треплются уже вторую неделю. Что ты от Ефима ушёл, что сам теперь торгуешь, что Кривой на тебя волком смотрит. Ребята ставки делают, когда он тебе кишки выпустит.

— И как, много ставят на скорый исход?

Мужик хмыкнул и чуть качнул головой, то ли соглашаясь, то ли просто признавая, что крыть ему нечем.

— Да как сказать. Неделю назад ставили, что ты и трёх дней не протянешь. Теперь уже не так уверены, потому что три дня прошли, а ты всё ещё ходишь и даже улыбаешься. Ефим злится, это все видят, аж зубами скрипит, когда твоё имя слышит. А вот Кривой молчит. И это, Морн, хреново. Когда Кривой орёт и бьёт посуду, значит, отойдёт, перебесится, выпьет с тобой мировую. А когда молчит…

Он не договорил, но и так было понятно, что он имел в виду. Когда Кривой молчит, значит, думает. А когда Кривой думает, люди начинают пропадать тихо и незаметно, без шума и пыли, и потом их находят где-нибудь за складами с дыркой в затылке.

— Не разосрался, — сказал я спокойно, глядя ему прямо в глаза. — Просто работаю сам. Кривой мой побратим, и между нами ничего не изменилось.

Мужик посмотрел на меня с выражением, которое ясно говорило: «Ну-ну, рассказывай сказки кому-нибудь другому». Но вслух ничего не сказал, только хмыкнул себе под нос и толкнул дверь плечом.

— Ты это, Морн, поаккуратнее, — бросил он уже с порога, не оборачиваясь. — Кривой память имеет долгую, злопамятный как старая баба. И друзей у него в городе побольше, чем у тебя, это я тебе точно говорю.

Колокольчик над дверью звякнул, качнулся на своём крючке, и я остался один в душной тишине лавки.

Откинулся на спинку стула и уставился в потолок, где муха лениво ползла по побелке, совершенно не интересуясь сложностями человеческих взаимоотношений. Мудрая тварь, надо сказать. Мне бы её проблемы.

Мужик был прав, и это меня не то чтобы радовало. Три недели назад, когда я пришёл к Кривому и сказал, что дальше работаю без Ефима, мне казалось, что всё будет просто. Цифры, расчёты, взаимная выгода. Я разложил ему всё по полочкам, показал, сколько мы оба теряем на жадности его скупщика, объяснил, что честная торговля принесёт больше денег всем, включая самого Кривого, и ждал, что он поймёт и согласится с моими доводами.

Он выслушал молча, не перебивая, и уже одно это было плохим знаком, потому что обычно Кривой не затыкался даже когда спал. А потом посмотрел на меня долгим тяжёлым взглядом и сказал всего одну фразу:

«Ты мой побратим, Морн, но это ты зря. Со мной так нельзя».

И всё. Встал и ушёл, не прощаясь, не хлопая дверью и не угрожая. Просто поднялся, развернулся и вышел, и с тех пор я его ни разу не видел.

Три недели прошло. Три недели он не заходил в лавку, не присылал людей и даже не звал выпить. Побратим он там или нет, а обиду держал крепко, и результат я чувствовал каждый божий день. Часть ходоков, которые раньше несли добычу мне, потихоньку потянулись обратно к Ефиму, потому что ссориться с Кривым в этом городе было себе дороже.

Не все, нет. И даже не большинство. Но достаточно, чтобы ручеёк золота, который по моим расчётам давно должен был превратиться в полноводную реку, обмелел и замедлился, как будто кто-то выше по течению поставил плотину.

Я взял со стола амбарную книгу и раскрыл на последних страницах. Цифры за неделю стояли ровно, без провалов, но и без того рывка, на который я рассчитывал. Лавка работала, клиенты шли, прибыль капала. А вот расти не хотела, как упрямый осёл, которого тянут в гору, а он упёрся копытами и не двигался с места.

Больше всего напрягало именно молчание. С горячим противником всегда проще иметь дело, потому что понятно, чего ждать. Наорал, замахнулся, полез в драку — и ты знаешь, как реагировать, куда бить, когда уворачиваться. А Кривой молчал уже три недели и не делал ни одного резкого движения, и вот это было хуже любых угроз.

Потому что люди, которые умеют ждать, обычно ждут не просто так. Они ждут, пока не подвернётся правильный момент, пока ты не расслабишься и не подставишь спину. И когда этот момент наступит, они ударят наверняка.

Я захлопнул амбарную книгу и отложил её на край прилавка.

Ладно. Кривой подождёт. Пока что он только молчит и смотрит, а молчание и взгляды ещё никого не убивали. Когда решит действовать, тогда и будем разбираться. А сейчас есть дела поважнее.

Колокольчик над дверью снова звякнул, впуская в лавку очередную волну горячего воздуха.

Этот клиент оказался поинтереснее предыдущего.

Бородатый, широкоплечий, с рожей, на которой радость умещалась плохо, но очень старалась. Он тащил перед собой холщовый мешок, в котором что-то ворочалось и влажно чавкало, и поставил его на прилавок с такой гордостью, будто принёс мне как минимум голову дракона, а не грязную тряпку с непонятным содержимым.

— Личинки пожирателя, — объявил он торжественно. — Двенадцать штук. Живые!

Он развязал горловину мешка, и оттуда немедленно высунулась бледная сегментированная башка размером с хороший мужской кулак. Три ряда мелких крючковатых зубов блеснули в свете из окна, и тварь цапнула воздух в паре сантиметров от моих пальцев, явно рассчитывая на что-то более питательное, чем пустота.

— Шустрая, — сказал я, отдёргивая руку. — И голодная. Прямо как моя бывшая, только зубов поменьше.

— Ну так, — мужик расплылся в довольной ухмылке. — Свеженькие, вчера только выкопал. Рисковал жизнью, между прочим. Мне матка чуть ногу не отгрызла, пока я в её логове орудовал.

Наверху что-то загрохотало, потом затопали быстрые шаги по лестнице, и Надежда влетела в дверной проём с таким лицом, с каким охотничья собака учуяла дичь. Глаза горят, ноздри раздуваются, и весь остальной мир мгновенно перестал существовать, потому что где-то рядом есть ценный алхимический материал, и это единственное, что сейчас имеет значение.

Рубашка Марека болталась на ней как на вешалке и опять сползла с плеча, обнажив влажную от пота кожу и край той самой многострадальной майки. Волосы прилипли к мокрому лбу, щёки раскраснелись от жара, и выглядела она так, будто только что выбралась из чьей-то спальни, а не из алхимической лаборатории.

— Это личинки пожирателя? — она уже шла к прилавку, совершенно не замечая, какое впечатление производит. — Живые? Покажи.

Надежда перегнулась через прилавок, потянувшись к мешку, и рубашка предательски распахнулась, явив миру то, что ей не полагалось являть в присутствии посторонних. А именно — вырез майки, в котором при таком наклоне открывался весьма впечатляющий вид на содержимое.

Ходок уставился туда, куда уставляться не следовало, и его небритая рожа расплылась в масленой ухмылке, а язык прошёлся по губам так, что не заметить это было невозможно.

Моя ладонь прилетела ему в затылок раньше, чем он успел моргнуть. Звук получился смачный, звонкий, и мужик дёрнулся вперёд, чуть не впечатавшись носом в прилавок.

— Эй! — возмутился он, хватаясь за затылок. — Ты чего⁈

— Товар на прилавке, — сказал я спокойно, кивнув на мешок с личинками. — А не в вырезе у моего алхимика. Перепутал — бывает, с кем не случается. Но второй раз перепутаешь, я тебе глаз на жопу натяну. Уяснил?

Мужик побагровел, то ли от злости, то ли от смущения, но взгляд отвёл и уставился на мешок с личинками.

Надежда выпрямилась, совершенно не понимая, что только что произошло и почему, бросила на меня недоумённый взгляд и пожала плечами, списав всё на необъяснимые мужские странности.

— Надь, дай мне сначала…

Но Надежда уже сунула руку в мешок, и я на секунду напрягся, ожидая увидеть, как алхимичка лишается пальцев прямо на рабочем месте. Вместо этого она вытащила одну личинку за загривок, легко и уверенно, как котёнка, подняла на уровень глаз и принялась разглядывать, поворачивая то одним боком, то другим.

Тварь разинула пасть, усеянную тремя рядами зубов, и заверещала так пронзительно и противно, что у меня заныли зубы. Мужик-ходок попятился на шаг, а Надежда даже бровью не повела, продолжая изучать личинку с профессиональным восторгом.

— Хорошие, — сказала она наконец, и в её голосе звучало почти нежность. — Жирненькие, сегменты чистые, без повреждений. И слизь густая, концентрация высокая, это сразу видно по блеску. Артём, надо брать.

— Я и собирался, — сказал я. — Если ты, конечно, закончишь тискать червяка и дашь мне сделать мою работу.

Надежда бросила на меня взгляд, который ясно говорил, что моя работа заключается в том, чтобы не мешать ей, когда она нашла хороший материал, а всё остальное вторично. Но личинку в мешок всё-таки вернула и отступила на полшага, хотя я видел, как её пальцы подрагивают от желания снова сунуть руку внутрь и пощупать остальных.

Я активировал дар и принялся осматривать содержимое мешка, не торопясь, по одной личинке, пока мужик переминался с ноги на ногу и бросал нервные взгляды то на меня, то на Надежду, то на мешок, из которого продолжало доноситься голодное чавканье.

— Десять живых, — сказал я наконец. — Две мёртвые.

— Как мёртвые⁈ — мужик подался вперёд, чуть не опрокинув мешок. — Они же все шевелятся! Сам посмотри, вон та, в углу, прямо сейчас ползёт!

— Нервная система у пожирателей отключается за сутки до остановки сердца, — терпеливо объяснил я. — Тело ещё дёргается по инерции, рефлексы работают, а тварь уже всё, отъездилась. Завтра к обеду совсем перестанет шевелиться, и к этому моменту тебе её лучше выбросить, так как вонять она будет — караул.

Мужик открыл рот, собираясь спорить, но Надежда уже снова сунулась в мешок и вытащила тех самых двух личинок, про которых я говорил, одну в левую руку, другую в правую. Положила рядом на прилавок и наклонилась так низко, что почти уткнулась в них носом, разглядывая сегменты с видом ювелира, оценивающего бриллианты.

Через несколько секунд она выпрямилась.

— Вижу, — сказала она, откладывая мёртвых личинок в сторону. — Текстура другая. У живых чешуйки с маслянистым блеском, а у этих матовые, тусклые. Разница небольшая, но если знать, куда смотреть, видно сразу.

Мы оба знали, что я прав, и тратить время на обсуждение очевидного не имело смысла.

— Двести золотых за десяток, — сказал я мужику, который всё ещё переваривал новость о мёртвых личинках. — Мёртвых забирай с собой, они мне без надобности.

— Двести⁈

Он посмотрел на меня с такой обидой, будто я только что плюнул ему в лицо и растоптал его детские мечты.

— За живых личинок пожирателя, которых ты, по твоим словам, добыл с риском для жизни и чуть не лишился ноги в процессе, — я пожал плечами. — Ефим даст тебе сто двадцать, и это если ты ему понравишься, а ты ему не понравишься, потому что Ефиму вообще никто не нравится. И мёртвых от живых он не отличит, потому что не умеет, а когда две из них протухнут у него на складе, решит, что ты его обманул. А ты не обманывал, просто не знал. Но Ефиму будет всё равно, и он скорее всего натравит на тебя свою крышу.

Мужик помолчал, переваривая услышанное и явно прикидывая в голове варианты. Двести золотых — это много, очень много, достаточно, чтобы жить безбедно пару месяцев или напиться до беспамятства на целую неделю. С другой стороны, живые личинки пожирателя на рынке редкость, и он наверняка рассчитывал выжать из них побольше.

— По рукам, — сказал он наконец, и по его лицу было видно, что решение далось ему нелегко, но здравый смысл победил жадность, что случалось с ходоками в Сечи не так уж часто.

Он сгрёб монеты, бережно, почти нежно, будто боялся, что они растают в руках, и двинулся к выходу.

Через окно я видел, как он вышел на улицу, остановился посреди дороги, посмотрел на золото в ладони и подпрыгнул. Взрослый мужик, центнер живого веса, борода лопатой, стоит посреди пыльной улицы Нижнего города и подпрыгивает на месте, как ребёнок, которому подарили щенка. Потом огляделся по сторонам, проверяя, не видел ли кто его позора, сунул деньги за пазуху и быстро зашагал прочь.

Для меня эти монеты были вложением, которое окупится десятикратно, когда Надежда переработает слизь в зелья. Для него — маленьким чудом посреди обычного дня.

— Хорошая партия, — сказала Надежда, уже забирая мешок с личинками и прижимая его к груди, как сокровище. — Мне на пару часов работы, потом ещё нужны будут. Если кто принесёт, сразу зови, не торгуйся.

Она развернулась и пошла к лестнице, и мне пришло в голову, что большинство женщин так носят младенцев, а Надежда — мешок с хищными червями, которые только что пытались откусить мне пальцы. Каждому своё, как говорится.

Наверху что-то звякнуло, потом послышалось ласковое бормотание: «Ну-ну, маленькие, не надо кусаться, тётя Надя вас сейчас покормит, будете умничками…»

Я покачал головой и вернулся к амбарной книге.

Нормальный рабочий день. Для Сечи — так вообще идеальный.

А потом снаружи послышался топот, от которого задрожали стены, что-то огромное врезалось в дверь с такой силой, что петли жалобно взвизгнули, и в лавку ввалились двести килограммов мохнатого хаоса.

Вернее, попытались ввалиться.

Потапыч застрял в дверном проёме, который явно проектировали для людей, а не для медведей размером с небольшую лошадь. Передние лапы уже были внутри, задние ещё снаружи, а посередине — туша, намертво заклинившая в раме, которая трещала и стонала под напором.

Маша, которая, видимо, ехала на нём верхом, не успела затормозить вместе с транспортом. Её подбросило вперёд, перекинуло через медвежью голову, и она пролетела через всю лавку, приземлившись прямо передо мной на четвереньки с глухим стуком.

— Ой-ой-ой, — запричитала она, садясь на пол и потирая колени с таким страдальческим выражением, будто ей только что отпилили обе ноги. — Больно, как больно…

Я смотрел на неё и старался не улыбаться. Дар работал автоматически, и я прекрасно видел, что физически с ней всё в полном порядке. Ни ушибов, ни ссадин, ни малейших повреждений — её дар сработал раньше, чем она коснулась пола, поглотив весь удар без остатка. Боль, которую она сейчас так живописно изображала, существовала только у неё в голове, привычная реакция на падение, вбитая годами страха.

— Потапыч, ну я же просила притормозить! — она обернулась к медведю, который всё ещё торчал в дверях и виновато сопел, пытаясь протиснуться то так, то эдак. — У тебя вообще тормоза есть? Или как разгонишься, так всё, только стена остановит?

Медведь издал звук, который у двухсоткилограммовой туши сходил за жалобное поскуливание, и дверная рама наконец сдалась, выплюнув его внутрь вместе с парой досок и облаком пыли. Потапыч тут же подполз к Маше и ткнулся носом ей в плечо, явно извиняясь.

— Ладно, ладно, — она потрепала его по морде, уже забыв про свои «ужасные травмы». — Но ты мне новые колени должен. И новую спину. И вообще…

— Маша, — сказал я. — Ты зачем мою дверь сломала?

Она подняла на меня глаза, и только тут до неё дошло, зачем она вообще сюда неслась. Лицо мгновенно стало серьёзным, она вскочила на ноги, уже не вспоминая ни про боль, ни про колени, ни про что-либо ещё.

— Наставник, — выдохнула она. — Там это… Серафима, кажется, совсем кукухой поехала!