Восхождение Морна. Том 4

Глава 3 Тысяча отжиманий

Серафима и поехавшая кукуха — сочетание, которое обычно не сулило ничего хорошего никому в радиусе пары кварталов, так что я рванул обратно в лавку, схватил с крючка свою академическую мантию и натянул её прямо на ходу, путаясь в рукавах и проклиная местную моду на балахоны до пят.

Без мантии на территорию Академии не пускали даже меня, а с охраной у ворот спорить себе дороже — там сидели два отставных гвардейца, которые воспринимали свой пост как личную крепость и готовы были стоять насмерть против любого, кто посмел явиться без надлежащего дресс-кода.

— Надежда! — крикнул я в сторону лестницы, уже выбегая за порог. — Присмотри за лавкой, я скоро!

Сверху донеслось что-то неразборчивое, в чём угадывалось «угу» и, кажется, «только не разнеси там пол города», но я уже нёсся по улице, огибая телеги, расталкивая зевак и стараясь не потерять из виду мохнатый зад Потапыча, который прокладывал путь с грацией осадного тарана. Его наездница не стала дожидаться меня и сразу понеслась обратно к академии.

До Академии было минут пять бегом. Хотя «бегом» это громко сказано, потому что половину пути я потратил на то, чтобы перепрыгивать через чьи-то корзины, уворачиваться от тележек и выслушивать такие пожелания в свой адрес, от которых у приличного человека завяли бы уши.

Телега с капустой, которая вынырнула из переулка прямо передо мной, чуть не стала финальной точкой моего путешествия. Тело сработало раньше головы: я оттолкнулся от борта, крутанулся в воздухе и приземлился на ноги уже по другую сторону, оставив позади возмущённый вопль возницы и облако капустных листьев.

Стайка мальчишек у забора дружно охнула, и один из них, самый мелкий, восторженно заорал что-то про «видали, как дядька крутанул». Я бы, может, и остановился раскланяться перед благодарной публикой, но Потапыч уже скрылся за поворотом, так что пришлось отложить купание в лучах славы на потом.

У ворот я притормозил, поправил мантию, которая успела перекрутиться и теперь душила меня за горло как заботливый удав, и кивнул охране с видом человека, который точно знает, куда идёт и зачем. Охрана кивнула в ответ и пропустила без вопросов, потому что за последний месяц моя физиономия примелькалась им достаточно, чтобы не тратить время на формальности.

Академия встретила меня как обычно, то есть никак. Пара студентов у входа проводила меня взглядами, в которых читалось что-то среднее между «а этому тут чего надо» и «не мои проблемы». У стены курили трое парней постарше, и по их лицам было видно, что они давно забили на всё, включая расписание, преподавателей и собственное будущее.

Здание нависало над двором угрюмой громадой из почерневшего камня, с облупившейся штукатуркой и окнами, половина которых была заколочена или затянута мутной плёнкой вместо стекла. На стене кто-то нацарапал «Волков сука», а рядом кто-то другой добавил «сам сука», и эта переписка, судя по слоям грязи, велась уже не первый год.

Место, куда ссылали тех, от кого отказались семьи. Место, где талант значил меньше, чем умение не нарываться. Место, которое официально называлось Академией, а по факту было чем-то средним между приютом, казармой и тюрьмой с открытыми дверями, из которых всё равно некуда бежать.

Маша и Потапыч уже скрылись где-то впереди, и я прибавил шагу, стараясь не потерять их из виду. До внутреннего двора я не добежал и половины пути, когда услышал крик Сизого. Вопль разносился над Академией как сигнал воздушной тревоги и наверняка был слышен даже в Нижнем городе, так что заблудиться было сложно.

Когда я вылетел на задний двор, картина превзошла все мои ожидания.

Маша уже стояла у дальней стены, вцепившись в загривок Потапыча обеими руками, и глаза у неё были размером с блюдца. Медведь сидел рядом и наблюдал за происходящим с философским спокойствием существа, которое повидало в жизни всякое и уже ничему не удивлялось.

А посреди двора творился натуральный цирк.

Сизый метался от стены к стене, телепортируясь каждые пару секунд с характерным хлопком воздуха. Каждый раз, когда он материализовывался на новом месте, в точку его появления с задержкой в полсекунды втыкался ледяной шип размером с хороший кинжал. И эта полсекунда с каждым разом становилась всё короче.

Серафима стояла посреди двора, вокруг неё клубился холодный воздух, и выражение её лица можно было описать одним словом: сосредоточенность. Та самая сосредоточенность, с которой кошка наблюдает за мышью, прекрасно зная, что мышь никуда не денется, но получая удовольствие от процесса.

— БРАТАН! — Сизый засёк меня в воздухе, между двумя телепортациями, что само по себе было достижением. — БРАТАН, СПАСИ! ОНА МЕНЯ УБИТЬ ХОЧЕТ!

Он материализовался за бочкой, и шип воткнулся в дерево в паре сантиметров от его хвоста. Бочка жалобно хрустнула.

— Я не хочу тебя убить, — сказала Серафима ровным голосом, формируя над ладонью новый шип. — Я хочу тебя проучить. Это разные вещи.

— ДА КАКАЯ РАЗНИЦА, ЕСЛИ РЕЗУЛЬТАТ ОДИН⁈

Я прислонился плечом к ближайшей колонне и позволил себе понаблюдать. Серафима явно прогрессировала в точности, каждый шип ложился всё ближе к цели, а Сизый демонстрировал такие чудеса мотивации, каких я от него не видел даже под угрозой утренних пробежек. Надо будет запомнить этот метод.

Вокруг, на безопасном расстоянии от зоны поражения, собралась толпа зрителей. Студенты в серых и чёрных мантиях жались к стенам и колоннам, несколько служителей с мётлами застыли у входа в хозяйственный корпус, даже парочка младших преподавателей выглянула из окон второго этажа.

Сизый телепортировался на крышу хозяйственной пристройки, и крыша немедленно обросла ледяными наростами.

— Братан! Ну скажи ей что-нибудь! — он прижался к черепице, распластавшись как блин. — Ты же её… ну… типа… вы же вроде как…

Серафима медленно повернула голову в его сторону, и температура вокруг неё упала так резко, что у меня изо рта пошёл пар.

— Продолжай, — сказала она голосом, от которого у нормального человека кровь застыла бы в жилах. — Мы же вроде как что?

— Ничего! Вообще ничего! Забудь! У меня мозг от холода замёрз, я бред несу!

Он сорвался с крыши и понёсся к дальней стене, петляя как заяц. Три шипа воткнулись в землю за ним, выстроившись в аккуратную линию, каждый следующий ближе к цели.

Я решил, что насмотрелся достаточно, отлепился от колонны и неспешно пошёл через двор. Зрители и так жались к стенам на безопасном расстоянии, так что пересечь пустое пространство до Серафимы не составило труда.

— Ну а теперь рассказывай, — протянул я. — Что он натворил на этот раз?

Серафима повернула голову в мою сторону, но левая рука по-прежнему отслеживала перемещения Сизого, и над её ладонью уже формировался очередной шип.

— Этот, — она кивнула в сторону пристройки, за которой сейчас прятался пернатый идиот, — три часа подряд комментировал мои уши.

— Три часа, — повторил я и повернулся в сторону пристройки, повысив голос так, чтобы долетело через весь двор. — Сизый, ты серьёзно? Три часа подряд?

— Ну не совсем подряд! — проорал он в ответ. — С перерывами! На обед! И на туалет! И ещё я вздремнул немного!

Серафима продолжила тем же ровным голосом, уже не утруждая себя криками через двор:

— Он спрашивал, правда ли Озёровы слышат лучше обычных людей. Интересовался, могу ли я шевелить ими по отдельности. Предлагал проверить, не мёрзнут ли они зимой.

— Разумные вопросы, — заметил я. — Для существа с отсутствующим инстинктом самосохранения…

— Да я просто спросил! — донеслось от пристройки, и из-за угла показалась голова Сизого с перьями, стоящими дыбом. — Из научного интереса! Расширял кругозор!

— Кругозор он расширял, — я покачал головой. — А мог бы расширить продолжительность жизни. Что было дальше?

Серафима посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на мрачное удовлетворение.

— А потом он спросил, не вяжу ли я на них специальные чехольчики. Тёплые. На зиму. И добавил, что розовые мне бы очень подошли.

Я медленно повернулся к пристройке.

— Розовые, — повторил я. — Сизый, ты порекомендовал ей розовые чехольчики на уши?

— Ну а какие ещё⁈ — он высунулся чуть больше и теперь метался взглядом между мной и Серафимой как загнанный зверь. — Синие бы с глазами не сочетались! Зелёные это вообще прошлый век! Я же хотел как лучше!

— Ты хотел как лучше, — повторил я, — а получилось, как всегда.

— Я думал, мы уже достаточно близки для модных советов!

— Вы знакомы четыре недели, и три из них она пыталась тебя убить.

— Но ведь не убила же! — Сизый всплеснул крыльями. — Значит, ценит!

Где-то у стены кто-то из студентов тихо хрюкнул от смеха и тут же заткнулся, когда Серафима повернула голову в его сторону.

— Сизый, — сказал я устало, — у тебя в голове вообще есть что-нибудь, кроме перьев и сквозняка?

— Обижаешь, братан. Там ещё оптимизм.

— Оптимизм, — вздохнул я. — Ну это многое объясняет.

Серафима подняла руку, и над её ладонью начал формироваться очередной шип. Медленно, демонстративно, и был он заметно крупнее предыдущих. Губы её чуть изогнулись, и я узнал это выражение. Так выглядит кошка, которая загнала мышь в угол и теперь решает, поиграть ещё или уже закончить.

— Братан! — донесся охрипший голос Сизого из-за пристройки. — Ну хватит уже! Я всё понял! Никаких больше советов по моде! Вообще никаких советов! Я буду нем как рыба!

— Поздно, — отозвалась Серафима, и в её голосе слышалось откровенное удовольствие. — Надо было думать до того, как открыл клюв. А теперь…

Шип над её ладонью засиял ярче, и студенты у стен притихли, наблюдая за нами с тем особым вниманием, которое люди обычно уделяют чужим неприятностям.

— Серафима, погоди, — я поднял руку в примирительном жесте. — Это пернатое недоразумение формально числится моим долговым рабом, и потраченные на него деньги он ещё не отработал. Убьёшь его сейчас, и я останусь в минусе.

Она чуть склонила голову, и в её глазах мелькнуло любопытство.

— И сколько ты на него потратил?

— Пять тысяч золотых.

Серафима моргнула. Потом посмотрела в сторону пристройки, за которой прятался Сизый, потом снова на меня, явно пытаясь понять, шучу я или нет.

— Пять тысяч, — повторила она медленно. — За эту курицу-переростка?

— Это долгая история, — я развёл руками. — Но факт остаётся фактом: пока он не отработает хотя бы половину, я бы предпочёл, чтобы он дышал.

Из-за пристройки донеслось возмущённое «я не курица!», которое мы оба проигнорировали.

Серафима прищурилась, разглядывая меня, и я видел, как она прикидывает, стоит ли игра свеч. Шип над её ладонью медленно таял, стекая каплями на землю, но она этого словно не замечала.

— Пять тысяч, — пробормотала она себе под нос. — Чёрт… ладно, живи пока, пернатый. Но только потому, что мне жалко чужих денег.

— Четыре дня, — добавил я. — Дай ему четыре дня подумать над своим поведением, и если он за это время опять что-нибудь ляпнет про уши, я тебе его сам приведу. За шкирку.

Серафима шагнула ближе, так близко, что я почувствовал исходящий от неё холод, и понизила голос до шёпота:

— Артём, приструни его, пожалуйста. Ну серьёзно, у меня ведь репутация ледяной стервы, а он тут клоунаду устраивает на весь двор. Ещё пара таких сцен, и остальные решат, что меня можно безнаказанно доставать.

— Понял, — я кивнул так же тихо. — Поговорю с ним.

Она отступила на шаг, и её лицо снова стало непроницаемым.

— Братан! — взвыли из-за пристройки. — Так я прощён или нет? А то у меня лапы затекли тут прятаться!

Я обернулся в сторону пристройки и повысил голос ровно настолько, чтобы долетело.

— Сизый, ты всё услышал? У тебя четырёхдневный испытательный срок. Ни слова про уши, ни слова про внешность, вообще ни слова, если не уверен на сто процентов, что оно не взбесит Серафиму.

— Понял, братан! — донеслось из-за угла. — Буду нем как рыба! Как мёртвая рыба! Как рыба, которую уже съели и переварили!

— Вот видишь, — я повернулся к Серафиме. — Уже учится.

Хотя, если честно, я бы не поставил на его выдержку даже медяка. Сизый и молчание сочетались примерно так же, как огонь и порох: теоретически можно держать рядом, но рано или поздно обязательно рванёт.

Она фыркнула, коротко и неожиданно, и этот звук был настолько непривычным для Ледяной Озёровой, что кто-то из студентов у стены тихо охнул.

— Ладно, — протянула она. — Четыре дня. Но если он хоть полслова…

— Тогда я лично подержу его за крылья, пока ты будешь целиться.

— Договорились.

Она опустила руку окончательно, и последние капли растаявшего льда упали на землю. Воздух вокруг неё потеплел, хотя всё ещё оставался прохладнее, чем в остальном дворе. Из-за пристройки донёсся долгий, прочувствованный вздох облегчения, а с крыши вспорхнула стайка голубей, обычных, маленьких, неспособных довести криомантку до белого каления одним вопросом про вязаные аксессуары.

Везёт же некоторым.

Сизый выбрался из своего укрытия и потрусил ко мне, старательно обходя Серафиму по широкой дуге. Вид у него был как у человека, который только что пережил конец света и ещё не решил, радоваться этому или плакать.

— Братан, — сказал он, остановившись рядом и понизив голос до театрального шёпота, — я теперь твой должник по гроб жизни, так что если чё надо, ты только скажи.

— Хочу, чтобы ты научился думать прежде, чем говорить.

— Ну… — он замялся. — Может, что-нибудь попроще?

— Попроще не будет. Иди к Маше, и чтобы я тебя не слышал до конца тренировки.

Сизый кивнул с таким энтузиазмом, что чуть не свернул себе шею, и поковылял к дальней стене, где Маша всё ещё стояла рядом с Потапычем. Медведь проводил его взглядом, в котором читалось что-то подозрительно похожее на сочувствие. Один раненый зверь узнавал другого.

Я повернулся к толпе у стен. Студенты смотрели на меня с разными выражениями: кто-то с любопытством, кто-то с настороженностью, а кто-то с плохо скрытым презрением. Обычный расклад для Академии, где каждый новичок должен был доказать своё право здесь находиться.

— Представление окончено, — сказал я, не повышая голоса, но так, чтобы слышали все. — Можете расходиться.

Толпа зашевелилась, и большинство потянулось к выходам, бросая на нас любопытные взгляды через плечо. Бесплатный цирк закрылся, а торчать во дворе без развлечений никому не хотелось.

Но кое-кто всё-таки остался.

Пятеро. Последние из двадцати трёх, что подошли ко мне две недели назад с просьбой взять их в обучение. Я тогда посмотрел на них, оценил каждого даром и понял, что таланта там нет ни у кого. Ни одного самородка, ни одного скрытого гения, которого просто не разглядели раньше. Сплошные середнячки и откровенные безнадёги с потолком в лучшем случае на ранг С, а у некоторых и того ниже.

Но талант — штука переоценённая, и я знал это лучше, чем кто-либо. В прошлой жизни через мои руки прошли сотни учеников, и я насмотрелся на одарённых ребят, которые сливались при первых трудностях, потому что привыкли, что всё даётся легко. А рядом с ними пахали бесталанные упрямцы, которые выгрызали каждый сантиметр прогресса зубами, и именно они в итоге продвигались дальше всех.

Талант определяет потолок, а характер решает, доберёшься ты до него или сдашься на полпути.

Поэтому я не стал их отшивать сразу. Вместо этого сказал: хотите учиться, тогда докажите, что достойны моего времени. Пока я тренирую своих людей, вы работаете рядом. Отжимания, приседания, бег по двору, снова отжимания. Упражнение за упражнением, час за часом, день за днём. Вопросов не задавать, не жаловаться, не ныть, не спрашивать, когда это закончится. Просто делать то, что я говорю, и делать это молча.

Первая неделя выкосила половину. Кто-то сорвался на третий день, не выдержав монотонности и боли в мышцах. Кто-то продержался до пятого, а потом просто не пришёл на шестой, и я его больше не видел. Один устроил скандал прямо посреди двора, орал, что я издеваюсь, что это не тренировка, а пытка, и что он будет жаловаться руководству Академии.

Я пожал плечами и указал на выход, и он ушёл, выкрикивая на ходу что-то про самодуров и жалобы ректору. Другой выдержал шесть дней, а на седьмой его вырвало прямо посреди двора, он уполз на четвереньках и больше не возвращался.

Вторая неделя добила остальных. Те, кто ещё держался, начали ломаться один за другим, потому что одно дело — терпеть день или два, и совсем другое — терпеть неделю за неделей без малейшего намёка на то, что конец близко. Человеческая воля — странная штука: она может выдержать чудовищную нагрузку, если видит финишную черту, но начинает крошиться, когда горизонт пуст.

В итоге из двадцати трёх осталось пятеро.

И вот они стояли передо мной, выстроившись в неровный ряд как новобранцы перед сержантом. Помятые, уставшие, с мозолями на ладонях и синяками под глазами от недосыпа, но они стояли, и это говорило о них больше, чем любые слова.

Я прошёлся вдоль строя, разглядывая каждого и давая дару время собрать информацию.

Первый был здоровый и широкоплечий, с квадратной челюстью и уверенным взглядом, из тех парней, что привыкли брать силой и искренне не понимают, зачем нужно что-то ещё. Дар земли, ранг D, потенциал С. Крепкий середнячок, который может вырасти во что-то приличное, если не загубит себя самоуверенностью раньше времени.

Второй был поменьше и пожилистей, с бегающими глазами и нервной привычкой дёргать плечом каждые несколько секунд. Дар огня, ранг D, потенциал С, а может и чуть выше, если научится держать себя в руках и направлять всю эту нервную энергию в нужное русло.

Третий был тощий как жердь, с длинными руками, длинными ногами и кадыком, который торчал так, будто пытался сбежать с шеи. Похож на цаплю, которую забыли покормить. Тоже огонь, тоже D, потолок С. Ничего особенного, но и не безнадёга, а главное — он продержался две недели, хотя выглядел так, будто его переломит пополам первым же порывом ветра.

Четвёртый был невзрачный настолько, что взгляд соскальзывал с него сам собой. Из тех людей, кого не замечаешь в толпе, не запоминаешь имя, не можешь потом описать, даже если разговаривал с ним пять минут назад. Дар воды, слабенький, ранг Е, потенциал D. По меркам Академии это был расходный материал, пушечное мясо для Мёртвых земель.

Но он продержался две недели наравне с остальными, и это очень даже неплохо. По крайней мере, характер у парня есть.

Пятый был самый молодой, лет семнадцати на вид, с круглым лицом, упрямым подбородком и взглядом исподлобья, каким смотрят люди, которым всю жизнь говорили, что они ничего не добьются. Тоже вода, ранг D, потенциал D. Такой же безнадёжный, как четвёртый, если судить по цифрам. Но в его глазах что-то горело, какой-то упрямый огонёк, который за две недели каторжной работы не только не погас, но и разгорелся ярче.

Интересная компания подобралась. Ни капли выдающегося таланта на всех пятерых, зато упрямства и упёртости хватило бы на целый полк.

— Значит так, — сказал я, остановившись перед ними и заложив руки за спину. — Две недели вы пахали без вопросов и без жалоб, и за это я вас уважаю. Но сегодня последнее испытание, после которого я приму окончательное решение. Тысяча отжиманий за четыре часа. Справитесь — поговорим о том, что будет дальше. Не справитесь — разворачиваетесь и уходите, и больше ко мне не подходите. Ни завтра, ни через неделю, ни через год. Никогда.

Тощий сглотнул, и я видел, как дёрнулся его острый кадык, но он промолчал. Здоровяк переглянулся с нервным, и между ними проскочило что-то вроде немого вопроса. Невзрачный смотрел в землю, и плечи его чуть ссутулились, будто на них положили невидимый груз. Только молодой не отвёл взгляда, стоял и смотрел на меня в упор, и я видел, как за его глазами работает мысль, прикидывая шансы и раскладывая задачу на части.

— Можете делать подходами, можете отдыхать между ними, можете материться в перерывах сколько душе угодно, — добавил я. — Мне плевать на метод, которым вы будете это делать. Мне важен только результат.

На несколько мгновений повисла тишина.

Пятеро переглядывались, и я видел, как они прикидывают в уме, осознавая, во что ввязываются. Тысяча отжиманий за четыре часа — это не шутка и не преувеличение. Это пот, который будет заливать глаза. Это боль в мышцах, которая превратится в агонию где-то на середине пути. Это руки, которые откажут и перестанут слушаться, и тогда придётся заставлять их работать одной только волей. Это выбор между «хочу» и «могу», между желанием и готовностью платить за него настоящую цену.

Большинство людей этот выбор проваливают. Я хотел посмотреть, из какого теста сделаны эти пятеро, и сколько из них дойдёт до конца.

— Я выхожу, — сказал невзрачный, и голос у него был тихий, почти виноватый.

Все повернулись к нему. Он стоял, опустив плечи ещё ниже, и смотрел куда-то мимо меня, в пустоту за моей спиной.

— Тысяча это… я не смогу, — он покачал головой — Я трезво оцениваю свои возможности, поэтому нет смысла даже пробовать…

— Выход там, — я кивнул в сторону арки, не меняя тона. — Удачи тебе.

Он кивнул, коротко и благодарно, развернулся и пошёл прочь. Не оглянулся ни разу, и я смотрел ему в спину, пока он не скрылся за аркой. Две недели работы, две недели пота и боли, и всё это коту под хвост, потому что в последний момент не хватило веры в себя.

Хотя нет, не совсем так. Парень честно оценил свои силы и признал, что не потянет, а это требует определённого мужества. Не каждый способен посмотреть правде в глаза и сказать «я не смогу», вместо того чтобы лезть напролом и позориться. В другое время, в другом месте, с другой задачей он бы может и справился. Но мне сейчас нужны были не те, кто умеет трезво оценивать свои шансы. Мне нужны были те, кто готов рвать жилы, даже когда шансов нет вообще. Те, кто будет ползти вперёд на одном упрямстве, когда тело уже сдалось и разум кричит остановиться.

А этот парень ещё получит свой шанс, в этом я был уверен. Просто не сегодня.

Остались четверо. Я дал им несколько секунд, чтобы передумать, но никто не двинулся с места. Четыре пары глаз смотрели на меня, и в каждой из них я видел одно и то же: страх, смешанный с решимостью. Они боялись, это было очевидно, но и отступать они не собирались.

— Хорошо, — я кивнул и повернулся к Сизому. — Будешь следить за ними. Считаешь отжимания, следишь, чтобы никто не халтурил, и докладываешь мне, если кто-то сдастся.

Сизый аж приосанился, расправив перья так, будто ему только что вручили генеральские погоны.

— Понял, братан! Не подведу! — он вскочил с места и прошёлся вдоль строя, заложив крылья за спину и задрав клюв. — Так, внимание, черви! Я теперь ваша мамка, папка и злая тёща в одном лице! Следующие четыре часа вы будете любить землю так, как не любили ни одну женщину! Вопросы⁈

Здоровяк посмотрел на него с выражением, которое обычно предшествует убийству, но Сизый уже вошёл в раж и ничего не замечал.

— Вижу, что вопросов нет, и это правильно! Отжимания начиииинай! Раз! Два! Раз! Два! Жопы не задирать, вы мне тут не павлины на случке! Ниже, ниже, я сказал! Тощий, ты что творишь⁈ Это отжимание или брачный танец умирающего лебедя⁈

Я оставил это представление и направился к дальней стене, где Маша сидела рядом с Потапычем. За спиной продолжал разноситься голос Сизого:

— Пятнадцать! Шестнадцать! Здоровяк, хорош пыхтеть как больной кабан, соседи жалуются! Нервный, руки шире! Ещё шире! Ты отжимаешься или пытаешься себя обнять⁈

Надо признать, роль сержанта-самодура давалась ему на удивление естественно. То ли талант, то ли призвание, то ли просто накопившаяся потребность поорать на кого-нибудь, кто не может дать сдачи. В любом случае, с этими четверыми он справится, а у меня были дела поважнее.

Маша сидела на земле, скрестив ноги и закрыв глаза. Медвежья лапа лежала у неё на плече, и каждые несколько секунд я видел, как по ней проходит едва заметная дрожь. Работа шла. Медленно, но шла.

Со стороны они выглядели как милая картинка из детской книжки: маленькая девочка и её огромный мохнатый друг, греющиеся в лучах солнца. Настоящая идиллия.

Вот только я видел то, чего не видели другие.

Каждые несколько секунд ядро Потапыча мягко пульсировало, посылая через точку контакта крошечный импульс энергии, имитирующий входящий урон. Микродоза, настолько слабая, что обычный человек её бы даже не почувствовал. Но ещё месяц назад Маше хватало и этого, чтобы сорваться в панику и отключиться от реальности.

Когда я впервые объяснил Потапычу, что от него требуется, то ожидал долгих попыток и ошибок. Всё-таки задача была не из простых: дозировать импульсы так, чтобы Маша чувствовала воздействие, но не захлёбывалась в страхе. Слишком сильно — и она сломается. Слишком слабо — и толку не будет. Нужен был ювелирный баланс, который я сам нащупывал бы неделями.

А вот медведь понял с первого раза.

То ли он оказался умнее, чем выглядел, то ли их с Машей связь работала на каком-то уровне, который я пока не мог до конца разобрать. Фамильяры чувствовали своих хозяев, это я знал из теории, но такая тонкая настройка, такое интуитивное понимание, сколько именно может выдержать партнёр… Это было что-то большее. Что-то, чему я пока не мог подобрать названия.

Сейчас Маша сидела спокойно и ровно дышала. Не вздрагивала, не напрягалась, не пыталась отодвинуться. Просто принимала импульс за импульсом, и с каждым разом её тело всё лучше понимало, что бояться нечего.

Я подошёл ближе. Потапыч приоткрыл один глаз, убедился, что это я, и закрыл обратно с видом работника, которого отвлекают от важного дела.

— Как ты? — спросил я негромко.

— Немного щекотно, — сказала Маша, не открывая глаз. — Как будто мурашки по коже. Только изнутри.

— Больно?

— Нет. Странно, но не больно.

Со стороны двора донеслось очередное:

— Тридцать семь! Тридцать восемь! Нервный, ты чего дёргаешься⁈ Тебя что, током бьёт⁈ Спокойнее, ровнее, как будто бабу свою ласкаешь! Тридцать девять! Молодой, красавчик! Вот у кого надо учиться, салаги!

Я усмехнулся про себя и снова посмотрел на Машу. Месяц назад на её месте была бы сжавшаяся в комок девочка с глазами затравленного зверя, которая при малейшем намёке на боль отключалась от реальности. А сейчас она сидела, улыбалась и говорила, что ей «щекотно».

Прогресс. Настоящий, ощутимый прогресс.

— Потапыч, — сказал я. — Давай чуть сильнее. Плавно, без рывков.

Медведь открыл оба глаза и посмотрел на меня. Я уже научился читать его взгляды, и этот говорил совершенно ясно: «Ты уверен, что она справится?»

— Справится, — сказал я вслух. — Давай.

Потапыч помедлил ещё секунду, словно давая мне шанс передумать, потом фыркнул, что в переводе с медвежьего означало «ладно, но если что, я предупреждал», и следующий импульс пришёл заметно сильнее.

Маша вздрогнула. Её плечи напряглись, пальцы впились в медвежий мех, и на секунду я увидел в её лице тень того старого страха, который мы так долго и терпеливо выковыривали по кусочкам. Губы сжались в тонкую линию, дыхание сбилось, и я уже приготовился дать команду остановиться.

А потом она выдохнула. Медленно, контролируемо, как я её учил. Плечи расслабились. Пальцы разжались. И страх растворился, будто его и не было.

— Ого, — сказала она тихо, и в её голосе было больше удивления, чем испуга. — Это было… сильнее. Намного сильнее.

— Больно?

— Нет. То есть… — она нахмурилась, подбирая слова, — должно было быть больно. Я знаю, что должно, я это помню. Но не было. Как будто что-то внутри меня поймало это раньше, чем я успела испугаться.

— Это твой дар, — сказал я. — Он работает. Всегда работал, с самого начала. Просто раньше ты не давала ему шанса, потому что страх оказывался быстрее.

С другого конца двора донёсся истошный вопль Сизого:

— Сто пять! Нервный, стоять! Куда собрался⁈ У тебя что, руки отвалились⁈ Нет⁈ Тогда упал и отжался! Сто шеееесть!

Маша открыла глаза и посмотрела на меня. В её взгляде было что-то новое, чего я раньше не видел. Не страх и не привычная затравленная благодарность. Скорее что-то похожее на удивление человека, который всю жизнь считал себя сломанным, безнадёжно испорченным, а теперь вдруг обнаружил, что все детали на месте и механизм работает именно так, как должен.

— Это странно, — сказала она. — Я столько лет боялась… а оно просто работает. Само.

— Не совсем само, — я покачал головой. — Ты сейчас позволяешь дару работать, потому что доверяешь Потапычу. Ты знаешь, что он не причинит тебе вреда, и твоё тело это тоже знает. Поэтому страх не успевает включиться раньше дара.

Маша нахмурилась, обдумывая мои слова.

— То есть… это ещё не настоящая боль?

— Это тренировочные колёсики, — сказал я прямо. — Микродозы от существа, которому ты полностью доверяешь. До поглощения настоящего урона в бою тебе ещё очень далеко. Месяцы работы, может больше. Но это начало, Маша. Причем, хорошее начало.

Она медленно кивнула, и я видел, как в её голове укладывается новое понимание. Не разочарование, нет. Скорее принятие того, что путь будет долгим, но он хотя бы существует. А для человека, который всю жизнь считал себя безнадёжным, даже такая новость была подарком.

— Продолжим? — спросила она, и в её голосе я услышал азарт.

— Продолжим, — кивнул я. — Потапыч, давай ещё немного.

Медведь вздохнул так, что с ближайшей лавки сдуло чью-то забытую перчатку, и послал следующий импульс. Маша приняла его, вздрогнула, выдохнула, расслабилась, и вся последовательность заняла меньше времени, чем в прошлый раз.

Мы продолжили работать в том же ритме: импульс, судорожный вдох, медленный выдох, снова импульс. С каждым разом пауза между вздрагиванием и расслаблением становилась короче, пока наконец тело Маши не перестало реагировать на импульсы вообще, и она просто принимала энергию, спокойно и уверенно, как будто делала это всю жизнь.

Следующий час мы работали в том же ритме, постепенно наращивая интенсивность. Маша принимала импульс за импульсом, и с каждым разом её реакция становилась всё спокойнее, всё увереннее. Потапыч терпеливо дозировал энергию, и я видел, как он устаёт, как каждый импульс забирает у него силы, но медведь не жаловался и не останавливался.

Умный Мишка. На удивление умный.

Тем временем со стороны двора периодически доносились вопли Сизого, который гонял четвёрку с неослабевающим энтузиазмом:

— Двести сорок семь! Тощий, задницу ниже! Ты мне тут не йогой занимаешься! Двести сорок восемь!

Потом, минут через двадцать:

— Триста девяносто! Нервный, хорош сопеть, ты не паровоз! Триста девяносто один!

И ещё позже, когда тени во дворе заметно удлинились:

— Четыреста пятьдесят шесть! Здоровяк, я вижу, как ты халтуришь! Ниже, я сказал! До земли грудью! Четыреста пятьдесят семь!

Я посмотрел на четвёрку, которая уже едва шевелилась, прикинул, сколько они продержались, и решил, что хватит.

— Достаточно на сегодня, — сказал я Маше.

— Но я могу ещё! — Маша подалась вперёд, и в её глазах горел тот самый огонёк, который я видел у лучших своих учеников в прошлой жизни.

Это был голод, желание расти, становиться сильнее, доказать себе и миру, что ты способен на большее.

— Можешь, — согласился я. — Но не будешь, потому что жадность губит прогресс. Ты сегодня сделала больше, чем за предыдущие три недели, и если попробуешь выжать из себя ещё, тело не успеет запомнить новый опыт, и завтра откатишься назад. А вот если остановишься сейчас, на высокой ноте, то завтра начнёшь ровно с того места, где закончила сегодня.

Маша явно хотела возразить, я видел это по тому, как она набрала воздух и приоткрыла рот, но в последний момент передумала и промолчала. Вместо этого она посмотрела на Потапыча, который уже снова закрыл глаза и делал вид, что спит, хотя по тяжёлому дыханию и подрагивающим бокам было видно, как он вымотался за этот час.

— Он устал, — сказала она тихо, и в её голосе была нежность, которую я раньше слышал только когда она разговаривала с медведем. — Я чувствую это через связь. Каждый импульс забирает у него силы, даже такой слабый.

— Забирает, — подтвердил я. — Но он не жалуется.

— Он вообще никогда не жалуется, — Маша погладила медвежий бок, и Потапыч издал тихий урчащий звук, не открывая глаз. — Даже когда ему плохо, даже когда больно. Просто терпит и делает то, что нужно.

— Хороший у тебя партнёр.

— Лучший, — она улыбнулась, и эта улыбка была такой искренней и тёплой, что я невольно улыбнулся в ответ. — Идите, наставник. Твои новобранцы, кажется, уже при смерти.

Я поднялся и направился к четвёрке, которая всё ещё пахала под присмотром Сизого, и Маша была права насчёт состояния новобранцев. Они выглядели так, будто их пропустили через мясорубку, потом кое-как собрали обратно и заставили отжиматься снова. Руки у всех тряслись, лица были красными и мокрыми от пота, мантии потемнели на спинах от влаги, а нервный уже работал на чистом автопилоте.

— Пятьсот восемьдесят три! — хрипел Сизый, который тоже заметно подустал от собственного ора. — Пятьсот восемьдесят четыре! Шевелимся, шевелимся, осталось всего ничего!

— Стоп, — сказал я.

Четверо замерли кто где: здоровяк в верхней точке, нервный на полпути вниз, тощий лицом в землю, молодой на коленях. Сизый осёкся на полуслове и уставился на меня.

— Братан, они ещё не доделали! До тысячи ещё…

— Я знаю, сколько осталось, — я обвёл четвёрку взглядом. — Встать.

Они поднялись, кто быстрее, кто медленнее, и выстроились передо мной в неровную шеренгу, шатаясь от усталости и едва держась на ногах. В их глазах я видел страх и надежду, измотанность и упрямство, причём упрямства было больше всего, и именно оно не давало им упасть прямо сейчас, когда тела давно уже кричали о пощаде.

— Тысяча отжиманий — это не цель, — сказал я, обводя их взглядом. — Это инструмент, способ проверить, из какого теста вы сделаны. Мне не нужны люди, которые умеют много отжиматься, таких в любом гарнизоне пруд пруди. Мне нужны люди, которые не сдаются, когда тело кричит «хватит», люди, которые продолжают работать, когда разум говорит «это невозможно», и которые скорее сдохнут, чем признают поражение.

Я помолчал, давая словам дойти до измотанных мозгов.

— Вы четверо не сдались. А значит, я буду вас тренировать.

На секунду повисла тишина, а потом напряжение, державшее их на ногах всё это время, разом отпустило. Здоровяк выдохнул так, будто из него выпустили весь воздух, и его широкие плечи обмякли. Нервный согнулся пополам, упираясь трясущимися руками в колени, и я слышал, как он бормочет что-то благодарственное себе под нос. Тощий просто сел на землю, где стоял, и его длинные ноги разъехались в стороны, как у тряпичной куклы. И только молодой, Данила Воронов, продолжал стоять и смотреть на меня, и в его глазах горело что-то такое, от чего я понял, что с этим парнем мы ещё наделаем дел.

— Завтра, после рассвета, на этом же месте, — сказал я. — А сейчас…

— Так, салаги! — Сизый тут же вскочил и снова приосанился, расправив перья с видом победителя. — Слыхали, что командир сказал⁈ Завтра, после рассвета, чтоб стояли тут как штык, без опозданий! А сейчас разойтись, отдыхать, набираться сил, и чтоб я не слышал никакого нытья! В моём подразделении нытиков не держат, ясно⁈ Кто будет ныть, того я лично заставлю отжиматься, пока…

— А сейчас, — перебил я его, — можете выщипать ему перья. Заслужили.

Четыре головы одновременно повернулись к Сизому, и я с удовольствием наблюдал, как самодовольное выражение на его морде сменяется пониманием, а потом паникой.

— Э… братан… — он отступил на шаг. — Ты же шутишь, да? Скажи, что шутишь!

Но я молчал, и четвёрка медленно, очень медленно начала разворачиваться в его сторону.

— Мужики, мужики, вы чего? — Сизый попятился ещё на шаг, нервно оглядываясь по сторонам в поисках пути к отступлению. — Я же это… в воспитательных целях орал! Для вашего же блага! Чтобы вы закалялись! Мужики⁈

Здоровяк сделал шаг вперёд, и по его глазам было видно, что последние несколько часов он мечтал именно об этом моменте. За ним шагнул нервный, за нервным — тощий, который поднялся с земли с такой скоростью, будто и не валялся только что без сил. На его измученном лице расплылась широкая улыбка, которая не сулила Сизому абсолютно ничего хорошего.

— Ой, — сказал Сизый.

И рванул к выходу с диким воплем, под довольный смех Серафимы, которая наблюдала за всем этим безобразием…