Восхождение Морна. Том 4

Глава 10 Слабое место

Книга нагло врала.

Ну, не то чтобы врала. Скорее, была написана человеком, который искренне ненавидел тех, кому придётся её читать.

«Дар Истинного Взора есть не что иное, как проявление глубинного и неразрывного созвучия между магическим ядром носителя и сокровенной природой наблюдаемого объекта, каковое созвучие, будучи надлежащим образом пробуждено и направлено посредством волевого усилия, отверзает носителю способность проникать в сущностные, от праздного взора сокрытые свойства оного объекта, постигая их во всей полноте и подлинности».

Я прочитал это предложение трижды, и с каждым разом понимал его всё меньше, зато проникался всё большим уважением к автору. Нужен особый талант, чтобы объяснять простые вещи настолько непонятно.

За окном ветер гонял по улице какой-то мусор, и магический светильник на столе дёргался, бросая тени по углам комнаты. Снизу, из лавки, тянуло травами и чем-то горьким, смолистым. Надежда, видимо, не легла спать, а снова засела за варку зелий.

Эта женщина работала столько, что у меня иногда возникал вопрос, как она продолжает выглядеть настолько энергичной. Красивая, толковая, варит прекрасные зелья, и всё это добро пропадает между котлом и прилавком.

Надо будет поговорить с Мареком, чтобы вытащил её куда-нибудь. Они уже месяц вместе, а я ни разу не видел, чтобы эти двое провели вечер не за работой. Одна варит до полуночи, другой почти всё время занят или тренировками, или обеспечением моей безопасности. И это в перерывах между походами в мёртвые земли.

Нашли друг друга, два трудоголика…

Впрочем, мне бы свои проблемы решить, прежде чем чужую личную жизнь налаживать.

Я вернулся к книге. За месяц чтения я научился продираться сквозь этот академический бурелом и выцеживать из него суть. А суть была простая, как удар в челюсть: любой дар это мышца. Можно всю жизнь сгибать пальцы и считать, что это предел, а можно начать таскать камни и через год ворочать то, что раньше казалось неподъёмным. Руки те же самые, просто раньше ты ими не пользовался на полную.

Моя «Оценка» работала сама по себе, без усилий. Смотрю на человека и вижу ранг, эмоции, иногда скрытую информацию или подоплёку. Смотрю на вещь и вижу свойства, изъяны, настоящую цену. Всё это происходило так же естественно, как дыхание.

Книга же утверждала, что это лишь верхушка. Что способности, подобные моему, можно научить работать направленно: не ждать, пока знание придёт само, а задавать вопрос и получать ответ. Причём ответ куда более глубокий, чем дар выдаёт по привычке.

Звучало красиво. Осталось проверить, как это работает на практике.

Я отложил книгу, закатал рукав и посмотрел на свою печать. Серебристый узор на тыльной стороне ладони, крошечный глаз с расходящимися тонкими лучами, размером с медную монету. Ранг Е. Самое дно, ниже которого только отсутствие дара вовсе. Ветвей почти не видно, пара бледных нитей, которые едва-едва дотянулись до запястья и там увяли, словно им стало стыдно за собственную немощь.

В столице я видел печати рангов В и А, узоры, которые расползались по плечам и груди, переливались светом и заставляли окружающих невольно отступать на шаг. А у меня тут, значит, один небольшой глазик на ладони. Грозное оружие, нечего сказать. Враги в очередь выстроятся, чтобы сдаться.

Ладно. Хватит себя жалеть. Жалость для тех, у кого нет плана, а он у меня имелся.

Я взял со стола нож. Обычный, хозяйственный, которым нарезал хлеб, чтобы сделать себе пару бутеров. Повертел в пальцах и посмотрел на него, как смотрел на сотни вещей за последний месяц, просто позволив дару сделать своё дело.

Информация мгновенно всплыла: нож, сталь среднего качества, тупой, сколы на лезвии, ручка рассохлась. Ценность — три медяка, если найдёшь щедрого покупателя. Всё. Ярлык, табличка на товаре, и ничего больше. Так мой дар работал всегда, с момента пробуждения: поверхностная оценка, общая картина, полезная для торговли и совершенно бесполезная для всего остального.

А теперь попробуем иначе.

Я мысленно потянулся к печати, но не так, как обычно. Не позволил дару просто скользнуть по предмету, а направил его, будто заглянул в замочную скважину вместо того, чтобы пялиться на дверь целиком. И задал вопрос.

Где ты сломаешься?

Секунду ничего не происходило, и я уже решил, что автор книги оказался таким же пустозвоном, как и его слог. Но потом печать на ладони мягко потеплела, и по пальцам разошлось покалывание, как если бы руку отсидел и кровь начала возвращаться.

Привычная информация «нож, тупой, среднее качество» никуда не делся, но за ним проступило что-то ещё, как второй слой под облупившейся краской. Картинка пошла глубже, и я перестал видеть нож как предмет, а начал видеть его как… устройство. Каждое зерно стали, каждое напряжение в металле, каждую точку, где ковка легла неровно. И среди всего этого одна тонкая нитка вдоль обуха, чуть темнее остальной стали. Трещина, которую не разглядишь обычным глазом. Если ударить ножом плашмя о край стола, он переломится именно здесь.

Потом всё мигнуло и пропало, а в висках застучало так, будто я пробежал несколько километров. Причем в гору. Да в полном доспехе и с мешком камней на спине.

Я положил нож и несколько секунд просто сидел, пережидая боль. Паршивое ощущение, но терпимое. Похоже на то, когда пытаешься разобрать выцветшую надпись при свете одной свечи и напрягаешь глаза до рези, только болело не в глазах, а глубже, в груди, там, где за рёбрами сидело ядро. Оно гудело, как перетянутая струна, и отдавало тупой пульсацией в затылок.

Оно и понятно: одно дело позволить дару скользнуть по поверхности, и совсем другое заставить его копать вглубь. Разница в усилии примерно как между тем, чтобы почитать заголовки в газете и тем, чтобы выучить наизусть всю страницу.

Но оно сработало.

Я поднял нож и ударил плашмя о край стола, точно по той нитке, которую увидел секунду назад. Лезвие хрустнуло и разломилось надвое. Одна половина осталась в руке, вторая улетела под кровать и звякнула обо что-то в темноте.

Итак, дар работает направленно. Я могу видеть слабые места предметов, если задаю правильный вопрос. Это хорошая новость. Плохая в том, что даже от оценки одного паршивого ножичка у меня дико раскалывается голова, а в настоящем бою мне придётся читать живого человека, который не станет любезно лежать на столе и ждать, пока я соберусь с мыслями.

Я потёр виски и посмотрел на обломки. Надежда меня прибьёт. Это был её любимый нож, она им три раза в день хлеб кромсала и каждый раз ругалась, что он тупой, но менять отказывалась, потому что «привыкла, он в руку ложится как родной». Ну вот, теперь привыкать не к чему. Великий маг Артём Морн, ранг Е, одолел кухонный нож ценой героических усилий и головной боли. Можно вешать медаль и смело посвящать в рыцари.

Ладно, куплю новый. Сейчас были дела поважнее.

Я достал из сундука деревянный тренировочный меч, с которым занимался каждое утро во дворе, и положил его перед собой. Дерево, не сталь, устроено иначе, и слабые места должны быть другими. Если дар читает любой предмет, он покажет и это.

Снова потянулся к печати, направил вопрос.

Где ты сломаешься?

На этот раз ответ пришёл немного быстрее, секунды через три вместо пяти. Рукоять, место, где дерево переходит в «клинок». Волокна там шли неровно, сучок, заделанный мастером при изготовлении, ослабил всё вокруг себя. Не смертельно, для утренних занятий хватит, но при серьёзном ударе треснет именно тут.

Голова снова загудела, хотя чуть слабее, чем в первый раз. «Мышца» постепенно привыкала к нагрузке, и это обнадёживало.

Я записал всё в тетрадь: сколько времени ушло на каждую попытку, что именно увидел, как быстро пропала картинка, насколько сильно потом болела голова. Старая привычка из прошлой жизни, когда я вёл дневники тренировок для учеников. Память любит приукрашивать, а мне нужны были точные записи, а не ощущение «вроде получается».

Потом взялся за кружку. За стул. За дверную петлю. За пряжку на ремне. Каждый предмет как новый подход к снаряду: потянуться к дару, задать вопрос, выцепить ответ, записать. Кружка показала тонкое место у ручки, стул обнаружил расшатанную заднюю ножку, петля оказалась на удивление крепкой, а пряжка вообще была сделана на совесть, и дару пришлось покопаться, прежде чем он нашёл единственное уязвимое место в месте крепления язычка.

К десятому разу головная боль стала фоновой, ноющей, и я понимал, что скоро придётся остановиться. Загонять ядро через силу это верный способ его повредить, а чинить ядро куда сложнее, чем сломать.

Но перед тем как закончить, я хотел попробовать кое-что ещё.

Я подошёл к окну и посмотрел на улицу. Народу поубавилось, но у таверны через дорогу всё ещё было людно. Из распахнутой двери выплёскивался жёлтый свет и обрывки пьяной песни, а на крыльце двое ходоков о чём-то спорили, размахивая руками. Один, здоровенный, лохматый, тыкал пальцем другому в грудь, а тот отмахивался и лез обратно в таверну.

Я направил дар на лохматого.

Мужик лет тридцати, ходок второго или третьего порога, ранг D и это предел, печать до середины предплечья, дар из разряда телесных усилений. Злой, уставший, трезвый пока что. Это я мог увидеть и раньше, без всяких упражнений.

А теперь попробуем копнуть глубже.

Где у тебя слабое место?

Печать на ладони вспыхнула жаром, и мир перед глазами поплыл, словно я смотрел сквозь стекло, залитое водой. Ядро в груди мгновенно заныло, но не как с ножом, а в несколько раз сильнее, будто кто-то взял ту самую перетянутую струну и дёрнул со всей дури. Я стиснул зубы и держал фокус, хотя в висках уже колотило так, что глаза слезились.

Живой человек оказался совсем не похож на нож. С предметом дар выдавал чистую, ясную картинку, одну нитку, одну трещину, одно слабое место. С человеком знание хлынуло потоком, рваным и хаотичным, будто я пытался пить из опрокинутого ведра. Обрывки, куски, вспышки: правое плечо, застарелая травма, сустав плохо сросся после перелома или вывиха, компенсирует наклоном корпуса при замахе справа…

И всё. Картинка схлопнулась, перед глазами замелькали цветные пятна, и я еле успел ухватиться за подоконник, чтобы не грохнуться на пол.

Дерьмо.

Я простоял так с минуту, пережидая головокружение и слушая, как ядро в груди гудит обиженным шмелём. Предметы, значит, даются пока относительно легко: ждать всего пару секунд, да и боль вполне терпимая. Но вот с живым человеком всё не просто, так как там в разы больше переменных: кости, мышцы, жилы, старые раны, привычки тела, и дар пытается считать всё одновременно, а ядро ранга Е просто не тянет такой поток.

Но результат был. Рваный, неполный, но всё-таки был.

Правое плечо, плохо сросшийся сустав. Тренер во мне знал, что это означает, потому что я видел такие травмы десятки раз в прошлой жизни. Боец с больным плечом бережёт его, даже если сам этого не замечает. Замах справа чуть короче, чуть медленнее, и корпус компенсирует, подставляя левый бок. Если знать это заранее, можно нарочно открываться справа, провоцируя атаку в слабую сторону, и ловить на контратаке. Один кусок знания, и весь рисунок боя переворачивается.

Только вот прочитал я это стоя у окна, в тишине, когда никто не мешает и не пытается воткнуть в меня что-нибудь острое. В настоящем бою такой роскоши не будет, там клинок летит в голову и думать некогда, а фокус нужно держать одновременно с тем, как уворачиваешься и бьёшь в ответ. И это при том, что у меня крошечное ядро, и после двух, от силы трёх считываний подряд оно выдохнется, а я свалюсь посреди боя, как мешок с картошкой.

Значит, нужно работать. Каждый день, понемногу, как с любой мышцей. Не пытаться в первый же день поднять то, что тебя раздавит, а прибавлять по чуть-чуть, давая телу и ядру время привыкнуть.

Я сел за стол, записал последние наблюдения в тетрадь и откинулся на стуле. Голова всё ещё гудела, но это была приятная, честная боль, как после хорошей работы, когда знаешь, что не зря старался.

За окном ходоки наконец перестали ругаться и ушли в таверну. Где-то на соседней улице заорала кошка, и тут же отозвались собаки, и всё это смешалось с далёким бренчанием расстроенной гитары из соседнего кабака. Обычная ночь в Сечи, где каждый второй пил за то, что вернулся живым, а каждый третий за то, что завтра, может, уже не вернётся.

А я сидел в своей каморке и улыбался. Для торговли и переговоров мой дар и раньше работал отлично, тут грех жаловаться. Но я всегда понимал, что в этом городе рано или поздно придётся не только торговаться, но и драться, а в бою от «Оценки» толку как от зонтика во время пожара. Так я думал до сегодняшнего вечера. Потому что если я могу видеть, куда ударит противник и где у него больное место, то это уже не зонтик. Это отмычка, которая подходит к любому замку. Осталось научиться ей пользоваться, не ломая пальцы при каждой попытке.

Я погасил светильник и лёг. Голова ныла, ядро гудело, и завтра утром я встану разбитый и злой. Но это нормально. Так всегда начинается, с боли, которая говорит, что ты на верном пути.

Глаза привыкли к темноте, и потолок проступил серым пятном над головой. Я поднял руку и посмотрел на ладонь. Печать тускло мерцала, серебристый глаз с тонкими лучами, и мне показалось, что нити на запястье стали чуть ярче, чем были утром.

А потом мне пришла в голову одна мысль. Простая, в общем-то, но из тех, от которых потом не отвяжешься. Весь вечер я читал предметы. Потом попробовал человека. А печать на моей ладони это тоже вещь, узор, вплетённый в кожу, со своими свойствами и своей природой. Я задавал вопросы ножу, стулу, пряжке и какому-то незнакомому ходоку у таверны. Так почему бы не задать вопрос собственному дару?

Ядро и так еле дышало, и добивать его прямо сейчас было бы верхом глупости. Но мысль уже зацепилась, и я знал, что не усну, пока не попробую.

Я посмотрел на печать, потянулся к дару и задал вопрос. Не «где слабое место», как с ножом или ходоком, а тот, который не давал мне покоя с самого пробуждения.

Где твой предел?

Ядро полыхнуло так, что я едва не прикусил язык. Коротко и ослепительно, будто раскалённой иглой ткнули прямо в сердце. Картинка вспыхнула перед глазами и тут же рассыпалась, но за эту долю секунды я успел увидеть обрывки.

Вспышки… куски чего-то, похожего на воспоминания… как осколки разбитого зеркала, в каждом из которых отражалось что-то своё.

Печать, расползавшаяся по всей руке до плеча, яркая и густая, совсем не похожая на жалкие нити у запястья. Десятки глаз, смотревшие на меня снизу вверх. Зал, огромный, заполненный людьми, и все они ждали, что я скажу. Город в огне. Чья-то рука в моей руке. Трон? Нет, не трон. Что-то другое, что-то намного больше.

Потом всё смешалось, и последнее, что мелькнуло перед тем, как картинка погасла окончательно, было лицо. Моё собственное лицо, только старше, жёстче, и печать серебристой вязью поднималась по шее, обвивала скулу и добиралась до левого глаза, а сам глаз горел тем же серебряным огнём, что и узор, будто дар выжег в нём всё человеческое.

Потом всё погасло. Я остался лежать в темноте, тяжело дыша, и слушал, как колотилось сердце.

Что это было?

Самое простое объяснение: бред. Выжатое досуха ядро, в агонии выплюнуло случайный набор картинок, а мозг, тоже на последнем издыхании, слепил из них что-то похожее на связный образ. Так бывает, когда не спишь сутки и начинаешь видеть то, чего нет. Ничего сверхъестественного, никаких пророчеств, просто усталость и воображение.

Логичное объяснение.

Вот только дар до сих пор ни разу не выдавал мне ничего случайного. Ни одного лишнего куска, ни одной ненужной детали. Он показывал трещину в ноже ровно там, где нож ломался. Показывал больное плечо ходока ровно так, как оно болело. Всё было чётко и по делу. И вдруг, значит, решил пошутить и подсунуть мне набор бессмысленных видений?

Что-то не складывалось.

Все вокруг, от столичных профессоров до последнего студента в Академии, были уверены, что «Оценка» это тупик. Ранг Е, потолок D, если очень повезёт. Дар торговца, дар счетовода, дар для тех, кому не досталось ничего настоящего. Но книга называла его «Истинный Взор». И то, что я только что увидел, на тупик никак не походило.

Мне нужно было больше. Больше тренировок, больше силы в ядре, больше понимания того, как работает направленное считывание. И тогда я задам себе этот вопрос ещё раз и получу ответ, который не рассыплется через секунду.

Но не сегодня. Сегодня я и так выжал из себя всё, что мог, и немного сверху.

Завтра снова предметы. Послезавтра снова попробую на человеке. Через неделю можно испытать на Мареке в спарринге, когда он будет двигаться и махать деревянным мечом. А вопрос про предел я задам себе ещё раз, когда ядро окрепнет и перестанет скулить от каждого усилия.

Потому что если эта дорога и правда длинная, то «самый бесполезный дар в Империи» может оказаться совсем не тем, за что его все принимают.

На этой мысли я закрыл глаза и уснул, кажется, раньше, чем успел об этом подумать.

Утро началось с того, что тело напомнило мне о вчерашних экспериментах. Ядро ныло глухо и монотонно, как зуб перед дождём, а в голове поселилась та особая тяжесть, которая бывает после бессонной ночи, только я-то спал, и спал крепко. Просто плата за вчерашнее усердие оказалась с отложенным сроком доставки.

Я умылся холодной водой из кувшина, натянул тренировочную одежду и выглянул в окно. Солнце ещё не добралось до крыш, но воздух уже прогрелся достаточно, чтобы не стучать зубами на бегу, и это по меркам Сечи считалось прекрасной погодой.

Надежда уже возилась внизу, в лавке, и оттуда тянуло травами и свежезаваренным чем-то, от чего хотелось чихнуть. Я перехватил на ходу кусок хлеба с сыром, бросил ей «доброе утро» и вышел на улицу.

До Академии было минут двадцать бегом, если срезать через Нижний город и не застрять в утренней толчее на Торгу. Я побежал привычным маршрутом, мимо закрытых ещё лавок и кабаков, из которых тянуло вчерашним перегаром, мимо ходоков, собиравшихся в ватаги у главных ворот, мимо патруля стражи, который провожал меня ленивыми взглядами.

Тело разогревалось постепенно, ядро перестало так отчаянно ныть, и к тому моменту, когда я поднялся по дороге к Верхнему городу и показались каменные стены Академии, голова была уже почти ясной.

Марек ждал меня во внутреннем дворе Академии, уже с деревянным мечом на плече. По понедельникам занятия начинались раньше обычного, так что общую тренировку пришлось сдвинуть на вторую половину дня, а утро оставалось только для нас двоих. Что, в общем-то, было кстати, потому что-то, что я собирался проверить, лучше было проверять без лишних глаз.

— Доброе утро, наследник, — он окинул меня коротким взглядом и чуть качнул головой. — Выглядите так, будто ночь прошла… насыщенно.

— Ты даже не представляешь. — Я взял свой деревянный меч из стойки и покрутил запястьем, разгоняя кровь. — У меня к тебе просьба. Необычная.

Марек приподнял бровь и промолчал, что на его языке означало «слушаю».

— Я хочу попробовать кое-что в спарринге. Мне нужно, чтобы ты атаковал всерьёз, в полную силу, как будто перед тобой не я, а какой-нибудь наёмник, которому ты задолжал денег. Не калечь, конечно, но и не поддавайся.

— Вы уверены? — Марек спросил это без тени сомнения или осуждения, просто уточнял, как профессионал, которому важно понять задачу, прежде чем её выполнять.

— Уверен. Мне нужно проверить одну вещь, а для этого нужен противник, который не будет мне подыгрывать.

Марек кивнул, ловко махнул мечом и встал в стойку. Движение было плавным, экономным, без единого лишнего жеста, и я в очередной раз отметил, насколько хорошо этот человек владеет телом. Двадцать лет в гвардии Морнов — это не шутка, и каждый год этого опыта читался в том, как он держал оружие и как расставлял ноги.

Вчера, засыпая, я строил разумный план: неделю тренировать дар на предметах, потом осторожно попробовать на живом человеке в движении, потом уже в спарринге. Красивый, логичный план, который любой разумный человек одобрил бы обеими руками.

Проблема в том, что разумные люди не попадают в чужие тела и не оказываются в ссылке на краю мира, так что к утру от благоразумия не осталось и следа. Ядро ноет? Ноет. Голова гудит? Гудит. Но вчера я впервые в жизни увидел слабое место живого бойца через дар, и ждать ещё неделю, зная, что это работает, было всё равно что сидеть перед запертой дверью с ключом в кармане и терпеливо ждать, пока кто-нибудь откроет её с той стороны.

Так что план стал проще: направить дар на Марека прямо во время боя и попытаться считать его слабые места, как вчера считал ходока у таверны. Разница была в том, что ходок стоял на месте и никуда не торопился, а Марек собирался бить меня деревянным мечом по всему, до чего дотянется.

— Начали, — сказал я.

Марек атаковал.

Не сразу, не с места, а сделал шаг, короткий, проверочный, и повёл мечом снизу вверх, прощупывая дистанцию. Я отступил, принял удар на свой клинок и тут же потянулся к дару, направляя его на Марека, как вчера направлял на нож.

Где у тебя слабое место?

Печать на ладони вспыхнула теплом, и на мгновение мир вокруг поплыл, будто кто-то плеснул воды на стекло, через которое я смотрел. Обрывки информации начали проступать, какие-то тени, намёки, и в этот момент деревянный меч Марека врезался мне в рёбра с левой стороны.

Больно было так, что я едва не выронил оружие. Не потому что Марек бил особенно жестоко, а потому что я стоял с остекленевшим взглядом посреди двора и пялился в пустоту, пока мой противник делал то, о чём я его сам попросил. Глупость наказуема, и наказание прилетело быстро.

— Наследник? — Марек остановился, и в голосе его мелькнуло беспокойство.

— Продолжай, — я выдохнул сквозь зубы и перехватил меч поудобнее. Рёбра гудели, но ничего не сломано, просто будет синяк размером с ладонь. — Всё нормально.

Марек помедлил секунду, потом снова атаковал. На этот раз серия, три быстрых удара, переходящих один в другой, и я вынужден был работать на чистой технике, без всякого дара, потому что времени тянуться к печати просто не было. Блок, уход, блок, контратака, которую Марек отмахнул играючи, и снова его меч нашёл мне плечо.

Хорошо. Значит, так не получится.

Я откатился назад, разорвав дистанцию, и попробовал иначе. Вместо того чтобы тянуться к дару прямо в момент обмена ударами, я активировал считывание заранее, пока между нами было три шага, и попытался удержать полученную информацию, одновременно следя за мечом противника.

Печать потеплела, и сквозь привычную базовую картинку проступил второй слой. Правое колено, чуть разболтанное, старая травма, которую Марек компенсировал, перенося вес на левую ногу при развороте. Если атаковать так, чтобы заставить его крутиться вправо, нога подведёт на доли секунды, и можно…

Марек шагнул вперёд, и вся моя стройная теория полетела к чёрту, потому что удерживать фокус дара и одновременно реагировать на живого бойца оказалось примерно тем же, что читать книгу и жонглировать. По отдельности справляюсь, а вместе мозг разрывается надвое и не справляется ни с тем, ни с другим. Информация о колене ещё висела перед глазами, когда его меч прилетел мне в бедро, потом в предплечье, потом снова в рёбра, уже с правой стороны, и я понял, что коллекция синяков к вечеру будет впечатляющей.

— Стоп, — я поднял руку и согнулся, упираясь ладонями в колени. Дыхание сбилось, ядро ныло, тело болело в тех местах, где его приласкал Марек, и общее самочувствие можно было описать словом «паршиво». — Стоп. Хватит.

Марек опустил меч и ждал. Ни тени насмешки, ни «я же говорил», просто ждал, пока я отдышусь.

— Спасибо, — я выпрямился. — Ты мне очень помог.

— Рад стараться, — Марек ответил ровно, но в глазах его читалось то характерное выражение, которое появляется у людей, когда они не вполне понимают, что происходит, но доверяют тому, кто просит. — Могу я спросить, что именно вы проверяли?

— Одну теорию. Она оказалась правильной, но работает пока примерно как ведро с дыркой. Воду зачерпнуть можно, а донести до места уже нет.

Марек кивнул с невозмутимостью человека, привыкшего к тому, что наследник выражается загадками, и я подумал, что когда-нибудь расскажу ему подробнее. Но не сейчас. Сейчас мне нужно было осмыслить то, что я узнал за эти несколько минут.

А узнал я вот что: считывание живого человека в бою реально, но требует совершенно другого подхода, чем-то, что я делал вчера. Нельзя читать и драться одновременно, мозг не вывозит. Значит, нужно разделить задачи: считать до боя, пока есть дистанция и время, запомнить главное, а потом работать уже на чистой технике, используя полученное знание как козырь в рукаве. Одно считывание перед боем, может быть два, если ядро позволит. И дальше уже руками, ногами, мечом, как положено.

Не идеально, но лучше, чем ничего. Остальное придёт с тренировками.

Я убрал деревянный меч в стойку, поблагодарил Марека ещё раз и направился готовиться к занятиям, прикидывая, сколько дней понадобится, чтобы научиться делать хотя бы одно быстрое считывание, не теряя при этом три секунды и остатки зрения. Мысли были заняты расчётами, тело ныло, и утро казалось вполне состоявшимся.

А потом я услышал ругань.

Не обычную, кабацкую, на которую в Сечи никто не обращал внимания, потому что тут ругались так же естественно, как дышали. Нет, это было что-то другое, яркое и звонкое, два голоса, которые шли друг на друга, как два встречных поезда, и каждый был уверен, что второй свернёт первым.

Я пошёл на звук, обогнул угол учебного корпуса и увидел картину, достойную фрески.

Посреди академического двора, у старого колодца, стояли двое. Девушка с медными волосами, которые горели на утреннем солнце так, будто кто-то уронил факел в бочку с порохом, и парень, невысокий, с круглым лицом и упрямым подбородком, который смотрел на неё исподлобья, как бык на красную тряпку. Вокруг них уже собралась жиденькая кучка зрителей из ранних студентов, но подходить близко никто не рисковал.

Девушку я узнал. Злата Ярцева, так называемая королева Академии, которая уже несколько раз пыталась подбить ко мне клинья. Красивая, с полными губами и фигурой, от которой у мужского населения Сечи случалось временное помутнение рассудка. Сейчас она стояла, уперев руки в бока, и явно готова была кого-то убить.

Парня я тоже знал. Данила Воронов, один из моей четвёрки, молчаливый упрямец с даром ранга D и со слабым потенциалом. Из всех моих учеников он был самым молчаливым и самым упорным, и именно за это он мне понравился больше всех.

Прямо сейчас, впрочем, ни о какой молчаливости речи не шло.

— … и нет, Ярцева, повторить то же самое громче — это не аргумент. Хотя я понимаю, откуда привычка. Когда единственный способ привлечь внимание — это декольте или децибелы, приходится работать с тем, что есть.

Злата отбросила волосы с плеча жестом, от которого половина мужчин в радиусе поражения, наверное, забыла собственные имена, и улыбнулась так, что у меня непроизвольно сработал дар. Считывание пошло фоновое, привычное: ярость, желание доминировать, азарт и под всем этим что-то похожее на искреннее удовольствие, как у кошки, которая нашла мышь, достаточно наглую, чтобы огрызаться.

— Воронов, — она сделала шаг к нему, и медные пряди скользнули по плечу. — Ты сейчас правда заговорил о способах привлечь внимание? Ты? Человек, который на прошлой неделе перепутал руну стабилизации с руной рассеивания и отправил Михалыча в стену? Да он три дня после этого хромал. И знаешь, что самое грустное? Это была твоя лучшая работа за семестр. Единственный раз, когда твоя магия хоть на что-то повлияла.

— Михалыч хромал, потому что ему шестьдесят два и у него больное колено, — Данила не отступил ни на шаг. — Но приятно знать, что ты следишь за моими успехами. Между примерками платьев и плетением интриг, наверное, так скучно.

— Интриг? — она рассмеялась. — Воронов, чтобы плести против тебя интриги, ты должен хоть что-то значить. А ты у нас кто? Второй год на ранге D, из амбиций только «дожить до выпуска». Перспективы — найти какую-нибудь вдовушку побогаче и надеяться, что она оценит твоё остроумие, потому что больше оценивать там решительно нечего.

Кто-то из зрителей хмыкнул. Данила побледнел на секунду, потом порозовел, и я видел, как у него появилась легкая ухмылка, прежде чем он взял себя в руки.

— Мило. Особенно от девушки, чья главная магическая способность — это умение наклониться над столом так, чтобы профессор Дымов забыл, какой вопрос задавал. Три экзамена подряд, Ярцева. Я считал. Удивительное совпадение, что твои оценки прямо коррелируют с глубиной выреза.

— А твои — с тем, пришёл ты вообще или проспал. Разница в том, Воронов, что у меня есть чем работать, — она окинула его взглядом с головы до ног, медленно и оценивающе. — А у тебя? Ни силы, ни связей, ни дара, который хоть кого-то впечатляет. Если твой план — жениться на старухе с деньгами, я бы на твоём месте начала качать задницу, а не язык. Может, хоть так заинтересуешь какую-нибудь богатенькую вдовушку. Им, говорят, нравятся молоденькие, послушные и те, кто хорошо работает языком.

— Зато ты у нас звезда, — Данила сложил руки на груди. — Напомни, сколько человек ты подставила, чтобы подняться на свой нынешний уровень? Трёх? Пятерых? Или ты уже сбилась со счёта, потому что для тебя люди — это просто ступеньки?

Злата чуть наклонила голову, и улыбка её стала шире.

— А что такое? Завидуешь?

— Наблюдаю. Хорошо видно, как ты очаровываешь одной рукой и душишь другой. Впечатляющая техника. Жаль только, что все вокруг давно раскусили, и единственные, кто ещё ведётся — это те, кто думает не головой, а тем, что пониже.

— То есть большинство мужчин в этой Академии, — она пожала плечами. — Не моя вина, что материал такой… податливый.

— Ты хоть слышишь себя? «Материал»… Это люди, Ярцева! Хотя откуда тебе знать разницу — для тебя и зеркало, наверное, просто инструмент для проверки, достаточно ли сегодня глубокий вырез.

— А для тебя зеркало — это напоминание, почему вдовушки не выстраиваются в очередь.

Она склонила голову, разглядывая его как неудачный образец на витрине, и в голосе появилось фальшивое сочувствие.

— Кстати, Воронов, я тут подумала. Ты ведь не из бедной семьи? Родители живы, поместье есть, связи какие-никакие остались. И при всём этом ты умудрился стать настолько никем, что даже сплетничать о тебе скучно. Это надо было постараться.

— Зато обо мне не шепчутся, что я переспала с половиной преподавательского состава ради зачётов.

— Потому что тебе нечего предложить, — Злата пожала плечами. — Я хотя бы играю теми картами, что есть. А ты свои даже из колоды не достал. Боишься, что окажутся двойки?

Данила нервно дёрнул щекой.

— Знаешь, в чём твоя проблема, Ярцева? Ты думаешь, что раз мужики делают всё, что ты хочешь — значит, ты умная. А они просто хотят тебя трахнуть. Это не ум, а физиология.

Злата рассмеялась, и смех был почти настоящим.

— А ты думаешь, что если всех презираешь — значит, ты выше. — Она шагнула ближе, и голос стал чуть тише. — Разница между нами в том, что через десять лет я буду где-то наверху. А ты будешь сидеть в какой-нибудь дыре и рассказывать случайным собутыльникам, каким ты был умным и как тебя никто не оценил. И они будут кивать, потому что ты платишь за выпивку.

Она развернулась и пошла прочь. На полпути остановилась, не оборачиваясь.

— Воронов.

— М?

— Про задницу я серьёзно. Начни приседать. Лицо уже не спасти, но хоть что-то должно привлекать внимание.

— Ярцева.

Злата показала ему средний палец, не сбиваясь с шага, и скрылась за углом учебного корпуса.

Я же стоял и думал. Один из этих двоих несколько недель добивался допуска к моим тренировкам и молча пахал, не задавая вопросов. Вторая сначала подкатывала ко мне с недвусмысленными намёками и томными взглядами, а после того, как я её отшил, затихла, что у такой породы людей обычно означает не смирение, а подготовку к особо изощрённой мести.

И вот, оказывается, они друг друга знают. Причём знают настолько хорошо, что ругаются, как старые супруги, посреди академического двора и при этом оба получают от этого искреннее удовольствие.

Интересная задачка. И ответ на нее я намерен получить прямо сейчас.