Восхождение Морна. Том 4

Глава 13 Сердце в глубине…

Толпа зрителей вокруг меня потихоньку рассасывалась, и кто-то даже хлопнул по плечу на ходу — видимо в знак одобрения. Я не обратил внимания, потому что мысли были заняты совершенно другим.

Кинжал лежал в комнате по соседству с той, где мы с Серафимой занимались вещами, о которых приличные девочки вслух не говорят. Но так как я не приличный и уж точно не девочка, то скажу прямо: мы занимались жёстким и апокалиптически ледяным сексом.

В общем, я тогда прибрал его к рукам, потому что бросать такую вещь было бы глупо, а искать хозяина — ещё глупее. Надо будет — сам найдет. В конце концов кто кому угрожает…

И вот теперь выясняется, что хозяин этого смертельного произведения искусства — этот бритоголовый бык с мозгами размером с горошину.

Заняяятно…

Студентка с первого курса прошмыгнула мимо, бросила на меня любопытный взгляд и тут же отвернулась, делая вид, что просто шла по своим делам.

Итак, вопрос первый: как Коль вообще оказался в банях в тот вечер? Насколько помню, после того, как мы начали пить, Кривой арендовал все заведение, поэтому случайных людей туда не пускали. А уж такую заметную тушу и подавно.

И второй вопрос: какого чёрта Коль оставил кинжал и записку с угрозами в комнате, где меня не было? В чём был сакральный смысл этого действия?

Хотя насчёт последнего догадка имелась.

Я представил себе картину. Коль припёрся в бани — скорее всего, Карина сама его и провела, приняв за очередного бандита от Кривого. С такой рожей его бы и я принял. Дальше всё просто: она ведёт его по коридору, показывает комнату, и тут из соседней двери доносятся звуки, которые сложно с чем-то перепутать. Стоны, грохот мебели, звуки ледяного шторма. Серафима в тот вечер была особенно… выразительна. А я особенно старателен.

Так что Коль принял единственное разумное решение в своей жизни: оставил кинжал с запиской в соседней комнате и свалил. Не геройски, зато целым. Видимо, перспектива получить ледяную сосульку в лоб от разъярённой Серафимы показалась ему не очень привлекательной.

Умно, в общем-то. Для него так вообще гениально. Прямо горжусь, что у меня такой сообразительный враг.

Хотя тут тоже вопрос. Это личная инициатива или кто-то его надоумил? Если Коль припёрся сам, из ревности к Ярцевой — это одно. Бык увидел соперника, бык решил пометить территорию. Логика железобетонная. Но тогда почему он целый месяц после этого сидел тихо? В записке было что-то про «вечер» — а потом ничего. Ни нападений, ни угроз, ни даже косых взглядов в коридоре. Целый месяц молчал, пока сегодня не сорвался.

Не сходится.

А если его кто-то послал? Кто-то, кому очень бы хотелось меня проучить. Неужели Злата постаралась? Вполне в её стиле — использовать влюблённого дурака для грязной работы.

В общем, ничего не понятно. Но очень интересно.

— Наследник.

Голос Марека вырвал меня из размышлений. Я обернулся и увидел его в нескольких шагах позади, и по одному только выражению лица понял, что новости будут так себе. У Марека вообще было два выражения: «всё под контролем» и «всё под контролем, но вам не понравится». Сейчас на его лице читалось второе.

— Рассказывай, — я оттолкнулся от стены. — Что с гротом?

Марек подошёл ближе и встал так, чтобы видеть оба конца коридора одновременно. Старая привычка, от которой он, наверное, не избавится никогда. Даже если мы окажемся в чистом поле без единой живой души на десять вёрст вокруг, он всё равно будет контролировать периметр.

— Ну, с ходоками всё не так плохо, как могло бы быть, — начал он. — Артефакты сработали как надо, так что раны затягиваются и уже через пару дней они буду вполне боеспособны.

— Но?

Марек замялся.

— Но есть одна загвоздка. Они нервничают, наследник. Причем, все четверо…

— Конкретнее.

— Понимаете, вы же заплатили за их лечение, — он чуть понизил голос и придвинулся ближе. — А они люди простые, в благотворительность не верят. Вот и думают, что вы потребуете Сердце Бездны себе. Что их кинут, и они останутся ни с чем. Один из них, тот, что постарше и понаглее, уже дважды доставал лекаря вопросами — когда, мол, выпишут, когда можно будет уйти.

Я потёр переносицу. Ну конечно. Спас им жизни, оплатил артефакты, которые стоят как хороший конь каждый, а вместо благодарности получаю четырёх параноиков, которые уже прикидывают, как бы от меня сбежать.

— То есть они всерьёз думают, что я собираюсь их ограбить?

— Выходит, что так.

— И никого из них не смущает, что если бы я хотел их ограбить, то мог бы просто подождать, пока они сдохнут от ран, и забрать всю информацию бесплатно?

Марек только пожал плечами, и на его лице мелькнуло что-то похожее на сочувствие.

— Страх не дружит с логикой, наследник. Вы это знаете лучше меня.

Знал. Ещё как знал. Проблема в том, что нервные люди делают глупости. Достаточно одному из четвёрки сорваться и побежать к кому-нибудь с рассказом о Сердце Бездны, и начнётся такое, что мало не покажется никому. Да там такая резня у этих гротов начнётся, что Императору впору будет армию сюда вводить для наведения порядка.

— Присмотри за ними, — сказал я. — Ненавязчиво, без лишнего шума. Но если кто-то из них дёрнется — я хочу узнать об этом первым.

Марек кивнул, коротко и спокойно, и по этому кивку я понял, что он уже присматривает.

— И ещё. Передай им, что я загляну сегодня вечером. Поговорим, обсудим условия. И пусть не дёргаются раньше времени — если их информация подтвердится, каждый получит свою долю. Достойную долю. Мне нужны союзники, а не идиоты, которым из-за их страха перережут глотки.

— Передам, — Марек чуть наклонил голову. — Думаю, это их успокоит. Хотя бы на время.

— На время — это всё, что мне сейчас нужно. Ладно, что там насчёт самого грота?

И тут Марек сделал такое лицо, с каким обычно говорят «ты только не нервничай, но…».

Опять это чёртово «но»!

— С гротом всё сложнее, — Марек потёр подбородок, явно подбирая слова. — Сезон дождей начался раньше, чем ожидали. Всего на несколько дней, но…

Я посмотрел в окно. Солнце, голубое небо, ни единого облачка. Благодать, а не погода.

— Пока не вижу проблемы.

— Проблема в том, что здесь-то сухо, а вот на востоке льёт уже второй день. Низины затопило, ну и гроты тоже… — он развёл руками. — Вода поднялась выше входа, так что сейчас там не пройти, даже если очень захотеть.

— И когда она схлынет?

— Полгода. Это если повезёт. Если не повезёт — все восемь месяцев.

Пол… года…

Я медленно выдохнул, разглядывая безмятежное голубое небо за окном. Где-то там, на востоке, Чёрное море уже вышло из берегов и заливает всё, до чего может дотянуться. Гроты, проходы, тоннели — всё под водой. Скоро эта радость докатится и до нас, и улицы Сечи превратятся в реки грязи, подвалы затопит, а местные будут месяц материться и вычерпывать воду из своих домов. А Сердце Бездны всё это время будет лежать на дне, под толщей чёрной воды, недоступное и недосягаемое.

Полгода — это очень долго. Достаточно, чтобы нервные ходоки десять раз передумали и двадцать раз сглупили. Достаточно, чтобы слухи расползлись по всей Сечи и дошли до тех, до кого доходить не должны. Достаточно, чтобы кто-нибудь умный и жадный собрал свою экспедицию и взял район грота под свой контроль.

— Ну ты меня просто порадовал, капитан, — сказал я. — Что-нибудь ещё? Может, там заодно и монстр какой-нибудь гнездо свил? Или тварь из глубин выползла? Давай уж всё сразу, чего мелочиться.

Марек ухмыльнулся.

— Насчёт твари из глубин не знаю, но всё нужно перепроверить. Мы с Соловьём в любом случае дойдём до места, осмотримся, и убедимся, что к гроту действительно не подобраться. Мало ли, вдруг местные что-то напутали.

— Да, это правильно, — я кивнул, но мысли уже бежали дальше, перебирая варианты один за другим. — И вот ещё что. Потом как-нибудь невзначай разузнай — есть ли вообще способ попасть в грот под водой? Может, ныряльщики какие-то, может, магия, может, ещё что…

Марек посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который только что предложил прыгнуть в пропасть, чтобы проверить, есть ли там дно.

— Наследник, я понимаю, что вы не из пугливых, но там вода чёрная, как дёготь. Видимость — на длину вытянутой руки, не дальше. И водится в ней такое, что даже местные ходоки, которые ничего не боятся, предпочитают с этим не связываться. Они эту воду стороной обходят, понимаете?

— Понимаю.

— Это не просто опасно. Это самоубийство в чистом виде.

— Я знаю, — повторил я спокойно. — Но я хочу рассмотреть все варианты. Даже самоубийственные. Особенно самоубийственные — они обычно оказываются самыми интересными.

Марек молча покачал головой, но я видел, что он уже прикидывает, как это сделать. Не спорил, не отговаривал — просто перебирал в голове варианты, как выполнить приказ и при этом не дать мне угробиться.

— Сделаю, — сказал он наконец. — Поспрашиваю местных, может, кто-то что-то знает.

— Спасибо. И ещё одно, Марек…

Он остановился, уже развернувшись, чтобы уйти.

— Если вдруг узнаешь, что кто-то из нашей четвёрки собрался болтать лишнее — не жди, пока информация разойдётся по всему городу. Изолируй его, для его же безопасности. Потому что если о Сердце узнают Щербатый с Кривым, эти ребята долго не проживут.

Марек кивнул.

— Понял, наследник. Всё сделаю.

Потом он ушёл, а я остался стоять у окна, разглядывая безоблачное небо и думая о чёрной воде, которая прямо сейчас заливала гроты где-то на востоке. О мифическом кристалле, с помощью которого можно было сделать артефактный меч. И о дураках, некоторые из которых, кажется, не понимали, что именно я — их лучший шанс выжить и разбогатеть одновременно.

Полгода. Ладно, с этим мы разберёмся чуть позже.

Я оттолкнулся от подоконника и направился к учебному корпусу, прикидывая, как распланировать остаток дня. После занятий — Игнат. Тихий математик, который считает быстрее, чем большинство людей думает. Мне почему-то казалось, что он идеально разберётся в схеме, которую я изложил мадам Розе.

И надеюсь, что моя чуйка в этом плане не подвела.

Когда я дошёл до нужной аудитории, настенные часы показывали, что до занятия ещё двадцать минут. Большой перерыв, коридоры полупустые, где-то вдалеке эхом разносился смех и чьи-то торопливые шаги. Я уже собирался толкнуть дверь, когда она распахнулась сама, и чья-то рука схватила меня за грудки и втащила внутрь с такой силой, что я едва устоял на ногах.

Дверь захлопнулась, щёлкнул замок, и в следующую секунду меня впечатали спиной в стену так, что из лёгких вышибло воздух.

Серафима.

Я узнал её раньше, чем успел увидеть — по запаху, по тому, как её тело прижалось к моему, по холоду пальцев, которые уже вцепились в мои волосы и запрокинули голову назад. А потом её губы впились в мои, и думать стало некогда.

Её язык скользнул мне в рот, зубы прикусили нижнюю губу до боли, и эта боль смешалась с жаром, с её вкусом, с тем, как она вжималась в меня всем телом.

— Наконец-то, — выдохнула она, едва оторвавшись, и глаза её оказались совсем близко — фиолетовые, тёмные от расширенных зрачков голодные. — Я так устала тебя ждать…

Она снова потянулась ко мне, но я перехватил её запястья и удержал на расстоянии. Не потому что не хотел — хотел, и она прекрасно видела. Просто пятьдесят четыре года жизненного опыта научили меня одной вещи: когда женщина набрасывается с такой яростью, дело не только в страсти.

— Что у тебя случилось?

— Ничего, — она дёрнула руками, пытаясь освободиться. — Отпусти.

— Серафима.

Она замерла. Грудь вздымалась часто, тяжело, и я видел, как пульсирует жилка у неё на шее. Потом что-то в её лице изменилось — будто маска дала трещину.

— Отец прислал письмо, — сказала она. — Пишет, что нашёл мне жениха. Какого-то графа из восточных земель. Сорок пять лет, вдовец, осталось трое детей от первого брака. Говорит, что это очень выгодная партия. В первую очередь, для рода Озёровых.

Последние слова она выплюнула так, будто они были ядовитыми.

— И что ты решила?

— А как ты думаешь? — она посмотрела на меня снизу вверх. — Я решила, что сегодня мне нужно кое-что. Что-то, что напомнит, почему я не собираюсь выходить за сорокапятилетнего борова с тремя сопливыми детьми.

— И это что-то — я?

— Не льсти себе, — она усмехнулась, но зрачки стали ещё шире, почти съели радужку. — Ты просто оказался под рукой.

Я отпустил её запястья.

— У нас всего двадцать минут…

— Мне этого достаточно.

Она не стала ждать. Её пальцы вцепились в мою рубашку и рванули так, что пуговицы брызнули в стороны, застучали по каменному полу. Я хотел сказать что-то про то, что это была хорошая рубашка, но её ладони легли мне на грудь — холодные, обжигающе холодные — и слова застряли в горле.

— Серьёзно? — выдавил я, когда она толкнула меня к ближайшему столу. — Мы будем делать это на партах, как какие-нибудь школьники из провинции?

— А у тебя, я смотрю, была бурная молодость, — томно прошептала она. — В любом случае, у тебя есть идеи получше?

— Ну, есть пол, например.

— Пол грязный, и я не собираюсь валяться в пыли, которую не убирали с прошлого семестра.

— Ты на удивление привередлива для человека, который только что порвал мне единственную приличную рубашку.

— Я не привередлива… — Серафима одним движением стянула платье через голову, и оказалось, что под ним ничего нет.

Она стояла передо мной в солнечном свете, падавшем через высокие окна, и её бледная кожа казалась почти прозрачной, будто фарфор. Упругая грудь с твёрдыми розовыми сосками, плоский живот, изгиб бёдер. Она была красива той опасной, хищной красотой, от которой умные мужчины держатся подальше.

Но я, судя по всему, был идиотом, которого такое почему-то только заводило.

— … Я просто точно знаю, кого и чего хочу, — закончила она и шагнула ко мне.

Её руки легли мне на ремень, дёрнули пряжку, и через секунду мои штаны оказались на полу. Она обхватила меня ладонью, и я втянул воздух сквозь зубы — пальцы у неё были ледяные, как всегда.

— О, уже готов, — в её голосе было что-то похожее на удовлетворение. — Вот это я понимаю, энтузиазм.

— Только, ради всего святого, следи за температурой, — сказал я. — Есть части тела, которые я категорически не хочу отморозить. Они мне ещё пригодятся.

Она усмехнулась и сжала чуть крепче — ладонь потеплела, но совсем немного.

— Расслабься, у меня всё под контролем.

— Ты так говоришь каждый раз, а потом я просыпаюсь с инеем на бровях и не только…

— За этот месяц я научилась большему, чем за предыдущие пять лет, — она толкнула меня на парту, и я сел на край, а она забралась сверху, обхватив ногами мои бёдра. — Так что просто расслабься и доверься мне.

Одно движение — и она насадилась на меня до упора, и мы оба замерли на секунду. Она была горячей внутри и контраст с холодом её кожи просто сводил с ума.

— Позволь хотя бы сегодня мне быть главной… — выдохнула она мне в ухо, и её зубы прикусили мочку. — Пожалуйста…

И она начала двигаться.

Сначала медленно. Приподнималась и опускалась, вращала бёдрами, находя нужный угол. Её ногти впились мне в плечи, оставляя красные полумесяцы на коже, а я держал её за бёдра и смотрел, как меняется её лицо — как закрываются глаза, как приоткрываются губы, как проступает румянец на скулах. Воздух вокруг нас начал холодеть, но она тут же взяла себя в руки, и температура вернулась в норму.

Потом она ускорилась.

Парта скрипела под нами, ножки стучали по каменному полу. Серафима двигалась жёстко, почти зло, насаживаясь снова и снова, и каждый раз, когда она опускалась до конца, у меня темнело перед глазами. Её грудь качалась в такт движениям, соски задевали мою грудь, и я наклонился, взял один в рот, прикусил — она вскрикнула и вцепилась мне в волосы, прижимая ближе. Её пальцы обожгли холодом мой затылок, и я зашипел.

— Извини, — выдохнула она, не останавливаясь. — Само вырвалось, я не специально.

— Сильнее, — сказал я вместо ответа. — Давай, не щади меня.

Я перехватил её под бёдра, приподнял и начал двигаться сам — снизу вверх, вколачиваясь в неё так, что парта подпрыгивала. Она откинула голову назад, открывая горло, и стонала в голос, уже не сдерживаясь. Её ногти разодрали мне спину, но боль только добавляла остроты. На краю парты начал нарастать иней, но Серафима поймала себя и растопила его одним усилием воли.

— Да, вот так, — она вцепилась в мои плечи, подаваясь навстречу каждому толчку. — Ещё, не останавливайся.

Стол под нами опасно накренился. Где-то на краю сознания я понимал, что если мы сейчас грохнемся на пол, будет громко и больно, но это казалось неважным. Важно было только то, как она сжималась вокруг меня, как её бёдра бились о мои, как она вся дрожала, приближаясь к краю.

Я почувствовал, когда она кончила — её тело выгнулось, внутренние мышцы сжались так, что я едва не последовал за ней. Она закричала, коротко и хрипло, и ногти впились в мою спину так глубоко, что я зашипел от боли. Воздух вокруг нас резко похолодел градусов на десять, изо рта пошёл пар, а на ближайшем окне расцвели морозные узоры.

Но она не остановилась.

— Ещё, — выдохнула она, не открывая глаз. Температура медленно возвращалась в норму. — Я хочу ещё, не смей останавливаться.

— Окно, — сказал я, кивнув в сторону заиндевевшего стекла.

— Да плевать мне на это окно, пусть замерзает.

Я развернул её, не выходя, усадил на парту и навалился сверху. Теперь я контролировал ритм — жёсткий, быстрый, безжалостный. Её ноги обвились вокруг моей поясницы, пятки впились в ягодицы, подгоняя. Парта грохотала, ударяясь о стену позади, и мне было плевать, слышит ли кто-нибудь в коридоре.

Она кончила второй раз, когда я добавил руку между нами, нашёл пальцами нужное место и надавил. Её спина выгнулась дугой, рот открылся в беззвучном крике, и я почувствовал, как волна за волной прокатывается по её телу. В этот раз она не удержалась — мои плечи обожгло холодом так, что кожа онемела, а поверхность парты под её ладонями покрылась коркой льда.

И только тогда я позволил себе отпустить.

Накрыло так, что я почти потерял сознание. Вколотился в неё до упора, замер, и мир вокруг исчез — остались только пульсация, жар, её тело подо мной и звон в ушах.

Потом мы лежали на полу между партами — парта всё-таки не выдержала и опрокинулась в какой-то момент, но я не помнил когда. Серафима водила пальцем по моей груди, по царапинам, которые сама же оставила, и выглядела как сытая кошка, которая только что съела особенно жирную канарейку. Лёд на окне медленно таял, стекая тонкими струйками по стеклу.

— Так, давай подведём итоги наших занятий, — сказал я, глядя в потолок. — Рубашка порвана, спина разодрана, плечи отморожены, а окно покрылось инеем. Неплохо так…

— Зато парта уцелела, — она ткнула пальцем куда-то в сторону.

Мы оба повернули головы и посмотрели на перевёрнутую парту со сломанной ножкой, которая сиротливо лежала посреди аудитории.

— Ну, почти уцелела, — поправилась Серафима без тени раскаяния. — Процентов на семьдесят.

— Всё равно прогресс, — признал я. — В прошлый раз ты всю комнату в ледник превратила, а сейчас обошлось одним окном и моими плечами. Я тобой горжусь.

— А я что говорила? Контроль — это вопрос практики.

Она улыбнулась и положила голову мне на плечо, а её пальцы скользнули по свежим царапинам на груди.

Я покосился на настенные часы. Семь минут до занятия.

— Слышала, ты встречался с мадам Розой, — она произнесла это небрежно, всё ещё лёжа на полу, и в её голосе я уловил нотку, которую трудно было с чем-то спутать.

А вот и настоящая причина.

Не письмо от отца. Вернее, не только оно. Письма ей приходили регулярно, причём с самыми разными предложениями, и Серафима научилась с ними справляться. А вот слухи о том, что я провёл вечер с самой загадочной женщиной Сечи — это уже другое.

— Встречался, — сказал я, разглядывая трещину на потолке.

— И как она?

— В каком смысле?

Серафима перевернулась на живот и положила подбородок на скрещённые руки, глядя на меня.

— Говорят, она безумно красива.

— Ну… есть в этом доля правды.

Её глаза сузились.

— Вот как.

— Безумна — это точно, — продолжил я, как ни в чём не бывало. — Насчёт красоты — да, тоже верно. Но ключевое слово тут «безумна». Она из тех женщин, которые сначала очаруют, потом влюбят в себя, а потом перережут горло и будут смотреть, как ты истекаешь кровью, с лёгким любопытством на лице.

Серафима фыркнула.

— Меня, между прочим, тоже все считают отшибленной.

— Разница в том, — я повернул голову и посмотрел ей в глаза, — что ты замораживаешь только тех, кто этого заслужил. А она — всем, кто ей не понравится.

Что-то мелькнуло в её взгляде. Что-то тёплое, почти мягкое. Она быстро это спрятала, но я успел заметить.

— Я знаю, что мы договаривались, — она отвела взгляд. — Что между нами никаких обязательств, никакой ревности, всё по-взрослому. И я не имею права спрашивать, но всё-таки… ты с ней спал?

Прямой вопрос. Несмотря на всю эту подводку, она всё равно спросила напрямую, без обходных путей. Это было так похоже на Серафиму, что я усмехнулся.

— Нет.

— Почему?

— Потому что спать с такими женщинами это как жонглировать горящими факелами над бочкой с порохом. Зрелище эффектное, но финал тебе вряд ли понравится.

Она смотрела на меня ещё несколько секунд, потом кивнула. Поверила. Или решила поверить, потому что так ей было удобнее. С ней никогда нельзя было сказать наверняка.

— Хорошо.

— «Хорошо» — это «я рада» или «я пока не буду тебя убивать»?

— «Хорошо» — это просто «хорошо», — она улыбнулась. — А теперь помоги мне встать. У меня ноги не работают.

Я поднялся и протянул ей руку. Серафима ухватилась за неё, и я рывком поставил её на ноги. Она покачнулась, вцепилась в мои плечи, и на секунду мы стояли так близко, что я чувствовал её дыхание на своих губах.

Она отстранилась и начала приводить себя в порядок, быстро и без суеты. Натянула платье, пригладила волосы, стёрла рукавом размазавшуюся тушь. Через минуту она выглядела почти прилично, если не считать припухших губ и того томного, сытого выражения в глазах.

Я тоже оделся. Рубашка была безнадёжно испорчена, пуговицы разлетелись по всей аудитории, но я застегнул что смог и заправил в штаны. Сойдёт, а после занятия сгоняю до своей комнаты и переоденусь. Потом подошёл к перевёрнутой парте, осмотрел сломанную ножку и вставил её обратно в паз. Держалась она на честном слове, но если не раскачиваться — должна выдержать до конца дня.

— Тебе пора, — сказал я, глядя на часы. — До занятия пять минут.

Но Серафима не двинулась к двери.

Вместо этого она посмотрела на место, где я обычно сидел, потом перевела взгляд на меня, и я сразу понял, что сейчас будет какая-то дичь.

— Даже не думай, — сказал я.

— Я ещё ничего не сказала.

— И не надо.

Она только улыбнулась и скользнула под мой стол. Столы здесь были одиночные, закрытые панелями почти до пола, так что снаружи её стало совершенно не видно.

Я мог бы её вытащить. Мог бы приказать, пригрозить, просто встать и уйти. Вместо этого я усмехнулся, сел за стол и положил руки на столешницу.

В этот момент дверь распахнулась, и в аудиторию начали заходить студенты.

Лицо я держал спокойным, хотя холодные пальцы Серафимы уже легли мне на колено и начали медленно подниматься выше.

Какая-то девушка села за стол передо мной, так близко, что я видел каждую заколку в её волосах. Двое парней устроились справа, громко обсуждая вчерашнюю драку в таверне. А пальцы Серафимы тем временем добрались до ремня, и я услышал тихий звяк пряжки.

Дверь снова открылась, и в аудиторию вошла Марфа Игнатьевна Сухарева, преподаватель теории защитных заклинаний. Сухонькая женщина лет пятидесяти с поджатыми губами и взглядом, который, казалось, видел сквозь стены.

— Итак, — она обвела аудиторию глазами и почему-то остановилась именно на мне. — Господин Морн. Вы подготовились к сегодняшнему занятию?

Именно в этот момент Серафима под столом решила перейти от прелюдии к основному действию, и мне пришлось стиснуть зубы, чтобы голос не дрогнул.

— Нет… кхм… Не подготовился.

Марфа Игнатьевна сощурилась и двинулась по проходу между столами прямо ко мне, а Серафима внизу делала такое, от чего у меня темнело в глазах.

— Не подготовились, значит, — преподавательница остановилась у моего стола и сложила руки на груди. — Знаете, господин Морн, у нас в Академии есть определённая категория студентов. Обычно это отпрыски знатных фамилий, которые почему-то считают, что громкое имя освобождает их от необходимости учиться.

— Это вы сейчас обо мне? — спросил я, стараясь дышать ровно.

— А вы видите здесь других Морнов?

Кто-то на задних рядах хихикнул.

— Справедливости ради, моя семья от меня отреклась, так что я не уверен, что моя фамилия вообще имеет значение.

— О, поверьте, она всё равно считается, — Марфа Игнатьевна наклонилась ближе, и её глаза сузились. — И меня совершенно не волнует, какие у вас там семейные драмы. Меня волнует только одно: на моих занятиях все работают одинаково. И если кто-то думает, что можно просто отсиживаться и получить зачёт автоматом, то на экзамене его ждёт очень, очень неприятный сюрприз.

— Звучит как угроза, — заметил я, изо всех сил стараясь сохранить невозмутимое выражение лица.

— Это не угроза, господин Морн. Это обещание. И я своих обещаний не нарушаю, — она выпрямилась и одёрнула мантию. — Неуд. Первый из многих, если вы не пересмотрите своё отношение к учёбе.

Именно в этот момент Серафима внизу сделала что-то особо изобретальное.

— Охренеть, — вырвалось у меня.

Марфа Игнатьевна подняла бровь.

— Ну-ну, не расстраивайтесь так, господин Морн. В следующий раз подготовитесь и исправите оценку. Если, конечно, захотите.

Она развернулась и пошла к своему столу, а я откинулся на спинку стула и подумал, что это был, пожалуй, самый приятный неуд в моей жизни.

……………………

Друзья, много буковок уже фактически готовы, так что готовьтесь к трехдневному безбашенному чтиву!:)

PS: «Планировали обойтись без перчинки, но Серафима посмотрела на нас так, что стены покрылись инеем. После такого либо делаешь как она хочет, либо просыпаешься в сугробе.»