Восхождение Морна. Том 4

Глава 12 Ни дня без приключений

Я дождался, пока Злата скроется за углом, и подошёл к Даниле. Тот стоял у колодца, всё ещё чуть раскрасневшийся после перепалки, и когда заметил меня, выпрямился так резко, будто его застукали за чем-то постыдным.

— Господин Морн… — он кашлянул. — Вы, наверное, всё слышали.

— Достаточно, чтобы составить впечатление. И давай «тренер», мы же договаривались.

Он кивнул, но взгляд метнулся в сторону, туда, где только что скрылась Злата. На скулах ещё не сошёл румянец, и было видно, что парень не знает, куда деть руки — то скрещивал их на груди, то опускал вдоль тела.

— Простите за это, — он потёр переносицу и выдохнул. — Я обычно с девушками так не разговариваю. Мама в своё время потратила немало сил, чтобы вбить в меня хорошие манеры. Открывать двери там, подавать руку, не сквернословить при дамах…

Он замолчал на секунду, явно прикидывая, как бы объяснить так, чтобы я понял.

— Но Ярцева — это особый случай.

— Откуда вы знакомы?

Данила прислонился спиной к каменной кладке колодца.

— Мы оба из Верхнеграда. Есть такой городок на севере, может слышали. Три улицы, две церкви, одна площадь и река, которая зимой промерзает до дна. Все друг друга знают, все друг другу кумовья, сватья и троюродные племянники. Наши семьи жили через два дома, и это считалось почти что соседями, потому что третий дом принадлежал глухой бабке, которая померла ещё до моего рождения, и там никто не жил. Мелкая аристократия, из тех, что в больших городах не особо уважают, но грамота на дворянство есть, герб какой-никакой имеется, и перед купцами положено нос задирать. Отцы вместе на охоту ездили, матери вместе чаи гоняли и перемывали кости всем остальным, ну а мы со Златой… Куда нам было деваться? Росли бок о бок. В одну школу ходили, на одних праздниках танцевали, на одних похоронах скучали.

— Ну и потом, когда подросли и она из мелкой заразы превратилась в красивую заразу, случилось то, что обычно случается, — Данила скрестил руки на груди. — Встречались полтора года. Родители уже свадьбу планировали, объединение земель прикидывали, кто кому сколько приданого даст. Всё чин по чину, всё как у людей. А потом я узнал, с кем именно я на самом деле встречаюсь.

Усмешка у него вышла невесёлая, но без тени жалости к себе.

— И прежде чем вы спросите, как оно было, позвольте сэкономить ваше время. Знаете, есть такая тварь в Мёртвых землях, я забыл название… В общем, выглядит она как милый пушистый зверёк. Большие глазки, ушки торчком, так и хочется погладить. Ты протягиваешь руку — и через секунду у тебя её отгрызают по самое плечо.

Пауза, короткий взгляд на меня — проверить, слежу ли я за мыслью.

— Так вот, Злата — это то же самое. Только после того, как она откусит тебе конечность, будет ещё два часа объяснять, что ты сам виноват. Мол гладил неправильно, не с той стороны, да и она была не в том настроении. Мог бы сначала спросить разрешения.

Где-то на крыше учебного корпуса заорала ворона, и Данила машинально дёрнул головой на звук, но тут же вернулся к рассказу.

— А потом она заплачет, потому что ты своей кровью испачкал ей мех. И потребует извинений. И ты будешь извиняться, тренер.

Он невесело усмехнулся, глядя на собственные руки так, словно проверял, на месте ли они.

— Стоять без руки и извиняться, потому что где-то на середине её монолога сам начинаешь верить, что действительно виноват.

Я молчал. Парень явно не закончил, и торопить его не имело смысла.

— Так что когда она наконец состарится и сдохнет, — продолжил он, — а я искренне надеюсь пережить эту змею хотя бы на день — её нужно будет обязательно похоронить в свинцовом гробу. И залить бетоном. Затем засыпать освящённой землёй и поставить сверху храм, перед которым будет дежурить рота гвардейцев. Потому что я уверен, что Злата Ярцева — это вообще не человек. У меня есть теория, что внутри неё сидит дьявол, который просто ждёт подходящего момента, чтобы сбросить оболочку и начать Апокалипсис, который уничтожит этот мир.

Я не сдержал усмешки.

— Но полтора года как-то продержался.

— Молодой был. Глупый, — он небрежно пожал плечами. — Думал, это страсть. Думал, если женщина швыряет в тебя подсвечники, а через минуту кидается целовать — значит, между вами что-то настоящее.

Он помолчал, разглядывая носки своих сапог.

— Потом понял, что настоящее — это когда не вздрагиваешь от звука её шагов в коридоре.

Мимо прошли двое студентов, покосились на нас и ускорили шаг. Данила проводил их взглядом и вдруг хмыкнул.

— Хотя, надо признать, кое-чему полезному она меня всё-таки научила. Теперь я могу спокойно смотреть, как ходоки вытаскивают из Мёртвых земель такое, от чего взрослые мужики седеют на месте, и думать: ну, хотя бы не Ярцеву притащили. Уже хорошо.

Я усмехнулся, но мысли мои уже были в другом месте. Пока Данила рассказывал свою драматическую историю любви, я вспоминал тот день, когда пятеро студентов стояли передо мной в ожидании испытания. Четверо из них смотрели на меня с разной степенью страха, надежды и упрямства. А пятый, тот самый невзрачный парень, который потом развернулся и ушёл, смотрел иначе.

Я тогда по привычке скользнул по ним даром, просто чтобы оценить материал. И у четверых увидел примерно то, что ожидал: средние ранги, скромный потенциал, стандартный набор эмоций вроде тревоги и решимости. А у пятого дар выдал странную картину. Потенциал D, текущий ранг Е, дар какой-то невнятный, из категории ментальных. Но под этим, глубже, было что-то ещё. Не сила, не скрытый талант, а структура мышления. Дар показал мне человека, который раскладывал происходящее на части и анализировал каждую из них одновременно. Пока остальные четверо нервничали и прикидывали свои шансы, этот считал. Буквально считал: вероятности, расклады, варианты.

И когда он развернулся и ушёл, я понял, что это было не трусостью. Он просто посчитал цену участия и решил, что она слишком высока для того, что он получит взамен. Холодный расчёт, ничего личного.

Такие люди редко бывают бесполезными. Просто их польза не всегда очевидна с первого взгляда.

— Занятная у вас с ней биография, — сказал я, возвращаясь к разговору. — Но я вообще-то по другому вопросу подошёл.

Данила чуть расслабился, явно обрадовавшись смене темы.

— Слушаю, тренер.

— Помнишь того парня, который ушёл перед последним испытанием? Невзрачный такой, тихий. Что ты о нём знаешь?

На секунду в его глазах мелькнул тот же вопрос, который задал бы любой нормальный человек: зачем тебе неудачник, который даже не попытался? Но вслух он спросил только:

— Игнат Перов? А что с ним?

— Просто любопытно.

— Ну… — Данила скрестил руки на груди, явно готовясь к развёрнутому ответу. — Если вы ищете боевой потенциал, то там искать нечего. Игнат в бою полезен примерно как зонтик при землетрясении. Но если вам вдруг понадобится человек, способный вычислить, сколько капель дождя упадёт на этот зонтик за три минуты с учётом направления ветра и фазы луны — то это ваш кандидат.

— Математик?

— О нет, тренер. Математик — это слишком скромно, — Данила покачал головой и понизил голос, будто собирался поведать страшную тайну. — Игнат это не математик. Игнат это жрец, служитель древнего культа цифр, который принёс на алтарь арифметики всё остальное: нормальное человеческое общение, солнечный свет, сон, еду и, подозреваю, саму волю к жизни. Он что-то там делает с числами, я даже не знаю, как это называется. Какие-то ряды, последовательности, формулы длиной в три страницы.

Данила помолчал, и в его голосе появилась нотка чего-то похожего на сочувствие.

— Только вот беда, тренер. В мире, где люди швыряются огненными шарами размером с телегу и поднимают каменные стены силой мысли, умение быстро считать ценится примерно так же, как талант шевелить ушами. Забавно показать на ярмарке, но совершенно бесполезно во всём остальном. Ну выучишься ты, станешь счетоводом, будешь до седых волос пересчитывать чужое золото, которого никогда не увидишь. Сидеть в пыльной конторе, пока за окном маги меняют мир, и утешать себя тем, что правильно посчитал налоги. Великая судьба, нечего сказать.

Математик. Я почувствовал, как что-то щёлкнуло в голове — словно встала на место деталь головоломки, которую я даже не знал, что собираю. В мире, где все гонятся за силой дара и боевыми рангами, человек с аналитическим умом был редкостью. А редкости имеют ценность, особенно когда умеешь видеть в людях не только очевидное.

— Что ещё про него известно?

— А вот тут, тренер, начинается моя любимая часть, — хмыкнул Данила. — Ведь о нём совершенно ничего не известно. Вот вообще, абсолютно… в принципе ничего. Игнат Перов это загадка, завёрнутая в тайну, обёрнутая в секрет и положенная в ящик с надписью «Не беспокоить, внутри скучно».

Он почесал затылок, припоминая детали.

— Живёт с младшей сестрой, лет двенадцать ей, может чуть меньше. Тихая такая девчонка, под стать брату. Откуда они приехали — никто толком не знает. Одни говорят, что с востока, другие божатся, что чуть ли не из-за границы, третьи уверены, что Игнат вообще самозародился в библиотеке из пыли, чернил и забытых всеми учебников по алгебре, а сестру создал себе сам, чтобы было кому носить еду. Спрашивать его бесполезно. Он не грубит, не посылает, просто отвечает односложно и смотрит так, что сам начинаешь чувствовать себя назойливой мухой. Пара «да», пара «нет», пожатие плечами, и ты уходишь, так ничего и не узнав, но почему-то с ощущением, что это ты отнял у него время, а не наоборот.

— Не разговорчивый?

— Тренер, — Данила вздохнул, — разговаривать с Игнатом это как пытаться подружиться с комодом. Комод тоже стоит, тоже молчит, тоже смотрит на тебя пустыми глазами ящиков. Он не грубит, не огрызается, не смотрит свысока, он просто… ничего не делает. Его даже местные придурки не трогают, потому что какой смысл? Толкнёшь его, он посмотрит. Обзовёшь, он посмотрит. Плюнешь в кашу, он пожмёт плечами и отодвинет тарелку. Никакой реакции, никакого удовольствия. Всё равно что издеваться над мебелью.

Данила махнул рукой.

— Большую часть времени сидит у себя в комнате, что-то пишет, считает. Если бы не сестра, которая периодически вытаскивает его в столовую за шкирку, он бы уже давно забыл, что людям нужно есть.

— Где его комната?

— Восточное крыло, третий этаж, последняя дверь по коридору. Её легко узнать: единственная, из-под которой никогда не доносится ни звука. Но предупреждаю, тренер: визитам он не обрадуется. Впрочем, и не огорчится. Он вообще никак не отреагирует, в этом вся проблема.

— Разберёмся, — кивнул я, собираюсь заглянуть к Игнату после занятий.

Данила помялся, явно собираясь что-то сказать, и я подождал, давая ему время. Парень переступил с ноги на ногу, потёр шею, посмотрел куда-то в сторону учебного корпуса, потом обратно на меня.

— Тренер, — он наконец решился, — я хотел спросить насчёт дальнейших тренировок. Я понимаю, что вы нас знаете без году неделя, и у вас нет особых причин нам доверять, мы для вас пока что просто набор тел, которые умеют отжиматься и не ныть. Но я хотел сказать, что готов пахать. И не просто пахать, а брать на себя ответственность. Делать то, что нужно, даже если это будет тяжело или неприятно.

— Похвальный настрой.

— Это не просто слова, — Данила мотнул головой. — Я вижу в вас настоящего лидера. И дело совершенно не в фамилии, тренер. Я в своё время насмотрелся на аристократов, которые путают родословную с личными заслугами и искренне верят, что герб на стене делает их особенными. А вы другой. Вы не командуете, вы ведёте. Не требуете уважения, а заслуживаете его. Это… — он потёр переносицу, подбирая слова, — я не могу толком объяснить. Просто ощущение такое. Как будто что-то внутри говорит: вот за этим человеком стоит идти, и неважно, куда он поведёт.

— Чуйка, — сказал я.

— Простите?

— Чуйка. Интуиция. Когда не можешь объяснить головой, но чувствуешь нутром, что это правильно, — я усмехнулся. — Полезная штука, особенно если она не врёт. Ладно, раз так, давай проверим, насколько твой настрой готов к реальности. Ты сказал, что хочешь ответственности? Будет тебе ответственность. Те трое, что прошли испытание вместе с тобой…

— Здоровяк, тощий и нервный? А что с ними?

— Они теперь на твоём попечении.

Данила моргнул. Потом ещё раз, медленнее, словно надеялся, что при повторном открытии глаз реальность окажется другой. Не оказалась.

— Простите, тренер, у меня, кажется, слуховая галлюцинация. Мне показалось, или вы только что сказали, что эти трое теперь мои?

— Не показалось, и галлюцинаций у тебя нет. Ты назначен командиром вашей четвёрки.

— Командиром, — повторил он, и голос его слегка дрогнул. — Я. Командиром. Вот этих вот конкретных людей, которых я только что описывал.

— А это значит, что за все их косяки, опоздания и прочие творческие проявления отвечать будешь лично ты, — я позволил себе усмешку. — Проспит здоровяк, отжимаешься ты. Заблудится тощий, отжимаешься тоже ты. Опоздает нервный… ну, ты понял принцип.

— Тренер, — Данила потёр переносицу, — они нормальные ребята, правда. Упёртые, надёжные, в бою не подведут. Но у каждого есть свои… особенности. Нервный, например, вечно куда-то торопится, а в итоге всё равно приходит последним, потому что по дороге отвлекается на каждую мелочь. Здоровяк молчит сутками, а потом выдаёт такое, что не знаешь, то ли смеяться, то ли плакать. Тощий вообще живёт в своём мире, иногда кажется, что он слышит только каждое третье слово, а остальное додумывает сам.

— И?

— И командовать этим зоопарком, тренер, это как пытаться вести трёх котов на прогулку. Каждый тянет в свою сторону, каждый уверен, что знает лучше, и каждый обижается, если ему об этом сказать.

— Поздравляю, теперь у тебя есть отличный шанс научиться с этим справляться. Заодно и сам прокачаешься как командир.

Данила смотрел на меня ещё секунды три, и я видел, как по его лицу проходят все стадии принятия неизбежного: отрицание, гнев, торг, депрессия, и наконец мрачное смирение.

— Понял, тренер, — выдохнул он. — Сделаю, что смогу.

— Вот и отлично, — я хлопнул его по плечу. — Ты хотел ответственности? Получи и распишись. Удачи, командир. Она тебе понадобится.

И направился к учебному корпусу, оставив Данилу у колодца переваривать своё внезапное повышение.

Занятия прошли именно так, как я и ожидал — то есть мучительно.

Преподаватель по теории магии оказался сухоньким мужичком лет шестидесяти, из тех, что рождаются уже с указкой в руке и умирают, так и не поняв, зачем нужны интонации. Он бубнил что-то про классификацию даров, и голос его был настолько монотонным, что в какой-то момент я поймал себя на том, что уже минуты три смотрю на его губы и не понимаю ни единого слова.

От скуки я потянулся к дару, и тут же почувствовал привычное потепление на ладони.

Михаил Дормидонтович Сушков, шестьдесят два года, маг земли, ранг С. Потолок — тоже С, достигнут сорок лет назад и с тех пор ни шагу вперёд. В эмоциях — семьдесят процентов скуки, причём не от студентов, а от собственных слов, которые он повторял, наверное, тысячу раз. Пятнадцать процентов усталости и двенадцать застарелой обиды на весь мир, который так и не оценил его гений.

Сорок лет на одном ранге, сорок лет на одной кафедре. Это даже не карьера, это медленное окаменение.

Когда Сушков добрался до раздела про «вспомогательные дары с ограниченным потенциалом» и упомянул Оценку как пример бесполезного дара, несколько голов повернулось в мою сторону. Кто-то хихикнул, кто-то скривился в притворном сочувствии. Я же продолжал сидеть с тем же выражением лица, что и до этого — спокойным и чуть скучающим. Пусть думают, что знают обо мне всё. Пусть думают, что я смирился.

Лекция наконец закончилась, и я вышел в коридор вместе с остальными, прикидывая, где искать Марека и есть ли новости про грот, в котором ходоки нашли Сердце Бездны, когда услышал громкий голос.

— Куда прёшь, убогий?

Я обернулся.

В нескольких шагах от меня, у каменной стены с потрескавшейся штукатуркой, разыгрывалась сценка, знакомая любому, кто хоть раз учился где-нибудь, где есть коридоры и есть придурки. Тощий парнишка, бледный и невысокий, прижимал к груди охапку книг так, будто они могли его защитить, и пятился к стене, а перед ним, загораживая проход всей своей тушей, возвышался кто-то очень большой и очень довольный собой.

Бритый затылок, бычья шея, плечи шириной с дверной проём. Я его сразу узнал, потому что это был тот самый тип, который убивал меня взглядом во дворе, когда Злата вешалась на меня перед всем курсом. Торчал тогда у колонны и смотрел так, будто мысленно уже отрывал мне голову и прикидывал, куда её положить.

Я направил на него дар, и информация потекла привычным потоком.

Дмитрий Коль, девятнадцать лет, ранг С, дар усиления тела. Потолок В, если будет пахать как проклятый, но судя по тому, что за два года в Академии он не поднялся ни на ступеньку, пахать он не собирается. Ну а зачем, когда можно просто быть большим и страшным? В эмоциях читались скука, раздражение и предвкушение грядущего развлечения.

— П-простите, — пробормотал тощий, пытаясь обойти Коля слева, потом справа, но тот двигался вместе с ним, как кот, играющий с мышью. — Я не хотел вас толкать, честное слово, я просто…

— Не хотел? — Коль схватил его за грудки одной рукой и приподнял так легко, будто тот весил не больше подушки. Ноги парня оторвались от пола, книги полетели на камни с глухим стуком, и одна раскрылась, страницы веером рассыпались по полу. — А мне плевать, чего ты хотел. Мне плевать, понял?

Он тряхнул парня, и тот дёрнулся, как тряпичная кукла.

Вокруг уже собиралась толпа — студенты останавливались, перешёптывались, но никто не вмешивался. Оно и понятно: Коль был большой, злой и окружён свитой из четырёх таких же широкоплечих, которые ухмылялись, предвкушая шоу. Лезть в такое — себе дороже.

Я вздохнул.

Можно было пройти мимо. Не моё дело, не мой человек, не моя проблема. Умный попаданец не лезет в чужие разборки, особенно когда противник на голову выше, килограммов на тридцать тяжелее и с даром, который позволяет бить так, что стены трескаются.

Но где я и где разумные решения?

— Эй, — сказал я негромко, но так, чтобы слышали все. — Отпусти его.

Коль медленно повернул голову, и когда увидел меня, лицо его расплылось в ухмылке — широкой, радостной, как у ребёнка, которому вместо одного подарка принесли сразу два.

— О-о-о, — протянул он, и в голосе его было чистое, незамутнённое удовольствие. — Торговец. Сам пришёл. Ну надо же.

Он разжал пальцы, и тощий рухнул на пол, хватая ртом воздух и прижимая ладонь к горлу. Коль переступил через него, даже не глядя, как через мусор на дороге, и двинулся в мою сторону.

Вблизи он был ещё больше, чем казался издали. На полголовы выше меня, раза в полтора шире в плечах, и когда он навис надо мной, тень от его туши накрыла меня целиком, будто облако закрыло солнце.

— Как же я давно хотел с тобой разобраться… — сказал он, и костяшки его пальцев хрустнули так громко, что звук разнёсся по всему коридору. — С того самого дня, когда ты лапал мою девушку.

Ах вот оно что. «Лапал». Хотя если быть точным, я всего лишь шлёпнул её по заднице, когда она сама на меня повисла. Но Коль, видимо, запомнил это иначе.

Я посмотрел на него снизу вверх, без страха и без напряжения, с тем же выражением, с каким разглядывал бы племенного быка на ярмарке.

— Твою девушку? — переспросил я. — Это Ярцеву, что ли?

— А то.

— Интересно… А она вообще в курсе, что вы встречаетесь?

Где-то в толпе хихикнули — коротко, нервно, как будто человек не был уверен, можно ли смеяться. А вот Коль побагровел.

— Ты чё сказал, торгаш?

Я покачал головой с выражением искреннего, глубокого сочувствия.

— Бедный-бедный, Дима…

Он моргнул, явно не ожидая такого поворота.

— Чего?

— Я сочувствую тебе… Правда.

— Ты меня не знаешь, — он подался вперёд, нависая ещё сильнее.

— О, ещё как знаю, — я чуть откинул голову, чтобы смотреть ему прямо в глаза. — Тоже мне загадка. Бритый затылок, бычья шея, свита из четырёх таких же, которые ржут над каждой твоей шуткой, даже если она не смешная. Академия — твоё личная территория, верно?

Я обвёл взглядом толпу, которая росла с каждой секундой.

— Знакомьтесь, народ — это Дима Коль. Гроза первокурсников и ужас коридоров.

Кто-то хихикнул. Девушка у стены прикрыла рот ладонью. Парень рядом с ней толкнул соседа локтем — смотри, мол, сейчас будет интересно.

— Ты сейчас договоришься, торгаш…

— Видишь ли, Дима, можно было бы сказать, что ты цепляешься к слабым просто потому, что ты идиот. Но нет. Наш Дима — случай непростой.

Толпа притихла. Коль шагнул ко мне, и я почувствовал жар его дыхания.

— Как сказали бы столичные целители разума, есть три причины, почему наш Дима ведёт себя агрессивно.

Я загнул палец.

— Первая: за всей этой бравадой прячется маленький, трясущийся мальчик, который до усрачки боится выйти за стены Академии. Потому что здесь наш Дима — король. Все его боятся, все расступаются…

Рыжий парень у окна хмыкнул. Несколько человек закивали.

— А там, в Мёртвых землях, нашего Диму никто не боится. Там тварям плевать на его бычью шею и суровый взгляд. Там его сожрут на завтрак, переварят к обеду и высрут к ужину. И наш Дима это знает. Где-то глубоко внутри, за всеми этими мышцами кроется слабое подобие разума, которые точно это знает.

Кто-то на задних рядах присвистнул.

— Заткнись, — прошипел Коль дрогнувшим голосом.

— Вторая, — я загнул следующий палец. — Мозги у нашего Димы как у пещерного тролля — слаборазвитые. Поэтому наш Дима не способен себя контролировать. Отсюда и агрессия.

Вены на его шее вздулись. Кулак отошёл назад. Толпа подалась чуть назад, но никто не ушёл — слишком интересно.

— Ну а третья причина… у нашего Димы очень маленький член.

Секунда тишины — и коридор взорвался.

Рыжий у окна заржал первым, громко, в голос, и этот смех будто сорвал какую-то невидимую печать. Кто-то на задних рядах заорал «огооооо!». Девушка у стены согнулась пополам, вцепившись в подругу, обе тряслись так, что еле держались на ногах. Парень рядом хлопал себя по колену и повторял «нет, ну вы слышали, вы слышали⁈», хотя слышали все, потому что я не шептал.

— Убью, — выдавил Коль.

Он стоял передо мной, багровый от шеи до лысой макушки, и вены на его висках вздулись так, что я мог пересчитать каждую. Кулаки сжимались и разжимались, будто он не мог решить, задушить меня или забить насмерть.

— Убью, — повторил он, и голос его сорвался на хрип. — Слышишь, торгаш? Убью.

Его печать вспыхнула.

Краем глаза я увидел, как тусклое жёлтое свечение побежало по его предплечью и узор налился светом. Коль изменился, причём не внешне, а как-то иначе: что-то в том, как он двигался, как держал плечи, как смотрел, стало другим, более опасным и тяжёлым, будто воздух вокруг него загустел.

Первый удар я пропустил мимо уха, качнувшись влево, и воздух свистнул там, где только что была моя голова, а волосы шевельнулись от ветра. Для такой туши он двигался слишком быстро.

Второй удар ушёл в пустоту, когда я шагнул назад, а третий едва не снёс мне челюсть, но я поднырнул в последний момент, ушёл ему за спину и услышал, как кулак врезался в каменную стену.

— Стой! — Коль развернулся, и штукатурка посыпалась с его костяшек белой пылью. — Стой, сука!

Я не стоял. Стоять с этим громилой было бы примерно так же разумно, как обниматься с разъярённым медведем — теоретически возможно, но практически самоубийственно.

Он бросился на меня снова, и я качнулся вправо, пропуская кулак мимо, а потом влепил ему в рёбра на проходе. Короткий удар, без замаха, точно под нижнее ребро, туда, где нервный узел. На обычном человеке это сработало бы отлично, но Коль только дёрнулся и зашипел сквозь зубы, будто его укусил комар, а не ударил взрослый мужик.

Коль дёрнулся и зашипел сквозь зубы.

— Ты…

Я добавил ему по почке. Тоже несильно, но точно — так, чтобы почувствовал.

— Больно? — спросил я, уходя от очередного размашистого удара. — Могу повторить, если не распробовал.

Коль бросился снова, и я ушёл, а потом он бросился ещё раз, и я снова ушёл, и так продолжалось раз за разом: он молотил воздух, как мельница в бурю, а я кружил вокруг него и бил. По рёбрам, в бока, под лопатку, туда, где рука начинает неметь. Каждый удар по отдельности был как укус мухи для этой туши, но укусы копились, и я видел, как он начинает замедляться, как движения становятся чуть тяжелее, а дыхание чуть громче.

Его печать уже начинала тускнеть, потому что дар усиления жрал энергию жадно и без остановки, как пьяница жрёт водку. Ещё минута, может две, и Коль выдохнется окончательно.

— Что, — он остановился, тяжело дыша, — что ты делаешь, тварь?

— Жду, — честно ответил я. — Ты же устанешь рано или поздно. А я никуда не тороплюсь.

Его лицо перекосилось от ярости, и в этот момент что-то врезалось мне между лопаток.

Удар пришёл из слепой зоны и швырнул меня вперёд, прямо на Коля. Я успел сгруппироваться, но кулак уже летел мне в висок, и всё что я смог сделать, это выбросить руку в блок и принять удар на предплечье. Рука взорвалась болью, такой, будто по ней проехал гружёный фургон, и на секунду мир поплыл перед глазами.

Но это было всего на секунду, не больше.

Я развернулся на звук шагов за спиной и увидел четверых, которые выходили из толпы с ухмылками на рожах. Братки, его свита, те самые, что всё это время стояли и ждали момента. Один из них, тот, что ударил меня в спину, уже замахивался снова.

Ошибка.

Я шагнул ему навстречу, поднырнул под удар и врезал локтем в солнечное сплетение. Он согнулся пополам, хватая ртом воздух, и я добавил коленом в лицо, не дожидаясь, пока он разогнётся. Хруст, короткий всхлип, и он повалился на пол, зажимая разбитый нос.

Второй налетел справа, и я встретил его прямым в челюсть. Удар получился коротким, без размаха, но точным, и парень отключился на лету, рухнув на каменный пол как мешок с мукой. Третий притормозил, глядя на двух товарищей, которые валялись у моих ног, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сомнение.

Правильное сомнение.

Я шагнул к нему, и он отшатнулся, выставив руки перед собой.

А вот Коль не отшатнулся. Коль смотрел на меня с совершенно новым выражением на лице, и печать на его руке снова разгоралась, наливаясь жёлтым светом.

— Ну ты и тварь, — сказал он почти одобрительно. — А я думал, ты только языком молоть умеешь.

Рука болела так, что хотелось выть, но я заставил себя выпрямиться и посмотреть ему в глаза. Что-то внутри меня, что-то холодное и спокойное, щёлкнуло и встало на место. Эти ублюдки били в спину, вчетвером на одного, и если бы не рефлексы, сейчас я валялся бы на полу и меня забивали ногами.

Ладно. Значит, церемониться тоже не будем.

— Давай, — сказал я, и голос мой звучал ровно и холодно, будто принадлежал кому-то другому. — Атакуй.

Коль оскалился и бросился вперёд, и я бросился ему навстречу, и оставшийся браток рванул с фланга, и толпа ахнула хором, а потом… мы все трое врезались в пустоту.

Не в стену и не в барьер, который можно увидеть. Просто в воздух, который вдруг стал твёрдым как гранит. Я попробовал шагнуть вперёд и упёрся в невидимую преграду, абсолютно непробиваемую, будто кто-то выстроил между нами стену из ничего.

— О, какая прелесть! — раздался голос откуда-то сзади, скрипучий, как несмазанная дверь. — Студенческий диспут! Как мило.

Толпа расступилась так быстро, будто по ней прошлась коса.

По коридору шёл старик. Очень старый — из тех, которые давно должны были рассыпаться в прах, но почему-то ещё этого не сделали. Мантия болталась на нём мешком, седые волосы были зачёсаны назад, и на высоком лбу виднелась печать — серо-голубая, уходящая куда-то за линию волос.

За его спиной маячил Марек. Выражение лица у моего телохранителя было такое, с каким обычно смотрят на неизбежное стихийное бедствие — спокойное принятие того, что ничего изменить нельзя.

— Директор! — Коль дёрнулся, но невидимая стена держала крепко. — Директор Бестужев, это он начал, он…

— Господин Коль, — старик даже не посмотрел в его сторону, — вы опять ломаете мне Академию.

Он подошёл к тому месту, где кулак Коля врезался в стену, и задумчиво провёл пальцем по трещине в штукатурке. Трещина была длинной, ветвистой, и тянулась от пола почти до потолка.

— Третий раз за семестр, — директор покачал головой. — И каждый раз вы клянётесь, что это последний. И каждый раз я вам верю. И каждый раз вы меня разочаровываете. Знаете, господин Коль, в моём возрасте разочарования переносятся особенно тяжело.

— Но он…

— Пятнадцать золотых, — Бестужев всё ещё разглядывал трещину. — На ремонт. Добавлю к вашему счёту.

— Пятнадцать⁈ Да эта штукатурка не стоит и…

— Двадцать, — он наконец повернулся к Колю, и что-то в его взгляде заставило того заткнуться на полуслове. — Ещё возражения? Я с удовольствием послушаю. У меня сегодня прям настроение пообщаться.

Коль побагровел, засопел, но промолчал.

Директор перевёл взгляд на меня. Ястребиные глаза скользнули по моему лицу, по руке, которую я прижимал к груди, по синяку, который наверняка уже расползался под рукавом.

— Господин Морн, — он чуть наклонил голову. — Вижу, вы уже освоились. Завели друзей.

Он обвёл взглядом нашу живописную группу — меня, Коля, четверых его подельников, толпу зрителей, которые старались слиться со стенами.

— Впрочем, — Бестужев сцепил руки за спиной и прошёлся между нами, как инспектор между строем провинившихся, — если уж вы, господа, так жаждете выяснить отношения, делать это посреди учебного коридора — дурной тон. Мы ведь культурное учреждение. У нас есть правила. Традиции. Параграфы устава, написанные специально для таких случаев.

Он выдержал паузу. Длинную, тягучую, идеально выверенную.

— Арена Академии. Через неделю. Поединок чести — или как это называется у молодёжи? — он поморщился, будто вспоминал что-то неприятное. — «Разборка»? «Стрелка»? Нет, нет, давайте по-старому. Поединок чести. Звучит благороднее, а суть та же самая: несколько иди… кхм… студентов бьют друг друга, пока один не перестанет подавать признаков жизни.

Коль медленно расплылся в ухмылке. Широкой, хищной, нехорошей.

— Только за, — он кивнул. — И, как оскорблённая сторона, именно мне положено выставлять условия!

— Прекрасно, — директор махнул рукой, и невидимые стены исчезли так же внезапно, как появились. — Условия пришлёте мне в письменном виде. В двух экземплярах. С подписью и датой. До конца недели.

Он развернулся и пошёл прочь, бросив через плечо:

— А теперь — по классам. Все. Живо. Следующего, кого поймаю в коридоре без дела, отправлю чистить выгребные ямы. И я лично прослежу, чтобы вы не смогли использовать для этого магию!

Толпа брызнула в разные стороны, как стая воробьёв от кота.

Коль двинулся мимо меня — и остановился. Наклонился к моему уху, так близко, что я почувствовал запах его пота, и прошептал:

— Конец тебе, Морн. На арене тебя никто не спасёт.

Я молчал.

— И кстати, — он понизил голос ещё сильнее, — верни мой кинжал!

Он выпрямился, ухмыльнулся напоследок и пошёл прочь. Его свита потянулась следом — молча, не оглядываясь.

Я смотрел ему в спину.

Кинжал…

Да твою же мать! А я целый месяц гадал, что за идиот мне его оставил.