Восхождение Морна. Том 4

Глава 19 За тех, кто рядом…

Утро выдалось на удивление сухим, будто Сечь решила сделать мне одолжение после недели непрерывных ливней и хотя бы в день, когда меня собирались убить, позволила выйти из дома без плаща. Солнце пробивалось сквозь рваные облака и ложилось на мокрые крыши косыми полосами, а лужи на мостовых ещё не успели высохнуть и блестели так, что весь Нижний город выглядел почти нарядно, если не принюхиваться.

Я шёл по Торговой улице в сторону турнирной площадки и думал о том, что кто-то в этом городе обладает деловой хваткой, которую я мог бы только уважать. Бой был назначен на арену Академии, небольшую учебную площадку человек на двести, где обычно первокурсники отрабатывали базовые заклинания и периодически поджигали друг другу мантии. Но за неделю слухи расползлись по Сечи так быстро и так далеко, что какой-то предприимчивый тип, о личности которого я мог только догадываться, договорился с городской управой, перенёс поединок на главную турнирную площадку и начал продавать билеты.

Турнирная площадка Сечи вмещала около пяти тысяч человек, и, судя по очередям, которые я видел ещё на подступах, сегодня она будет забита почти под завязку. Пять тысяч зрителей на студенческий поединок в приграничном городе, где развлечений и без того хватало, потому что каждый вечер кого-нибудь резали в подворотне и это считалось нормой.

Либо публика действительно так соскучилась по зрелищам, либо моя фамилия привлекала больше внимания, чем мне хотелось бы. Скорее всего, и то и другое.

— Эй, Морн!

Голос прилетел откуда-то справа, из-за прилавка рыбной лавки, и я повернулся. Коренастый мужик с рожей, которую я видел пару раз на складах Кривого, ухмылялся так широко, что были видны три золотых зуба и чёрная дыра на месте четвёртого.

— Удачи тебе сегодня, торговец! — он заржал и повернулся к напарнику, тощему типу в засаленном фартуке. — Удачи, говорю! Ему понадобится!

Тощий хохотнул и добавил что-то про ставки, которые идут пять к одному не в мою пользу, и оба загоготали.

Через две улицы обстановка сменилась. Худой студент, которого я смутно помнил по лекциям Сушкова, догнал меня на перекрёстке и зашагал рядом, нервно поправляя лямку сумки.

— Господин Морн, я просто хотел сказать… ну… там, в коридоре, когда вы Колю про… ну, вы помните… — он покраснел и замялся, не решаясь повторить вслух то, что я тогда сказал про анатомические особенности Дмитрия. — В общем, вся Академия за вас болеет. Ну, почти вся. Надерите ему задницу, пожалуйста.

— Постараюсь, — сказал я, и парень отвалил с таким облегчением, будто только что исполнил священный долг и мог наконец выдохнуть.

Чем ближе я подходил к площадке, тем гуще становился людской поток. Взгляды делились примерно поровну: одни смотрели с сочувствием, как на покойника, который ещё не знает, что умер, а другие с тем жадным любопытством, с каким смотрят на канатоходца, когда тот делает первый шаг над пропастью. Оба варианта мне не нравились, но выбирать не приходилось.

У бокового входа на площадку, который, судя по вывеске, предназначался для участников поединка и их команд, толпы уже не было, только пара охранников в форме городской стражи и знакомая картина, от которой я невольно усмехнулся.

Данила и Злата стояли в десяти шагах от входа и ругались.

Точнее, Данила ругался, а Злата слушала его со скучающим лицом, время от времени поправляя медную прядь, которая и без того лежала идеально. Губы тронуты чем-то розовым, платье явно не для турнирной площадки, и вся она выглядела так, будто пришла не на поединок, а на светский приём, где её обязаны рисовать с лучшего ракурса.

— … и я тебе ещё раз говорю, — Данила стоял перед ней, чуть раскрасневшийся, со скрещенными руками на груди, — что именно ты натравила на него этого бритого борова! Потому что сама ты, Ярцева, никогда в жизни ничего не делала своими руками, если можно было заставить какого-нибудь бедолагу сделать это за тебя!

Злата осмотрела свои ногти, будто обвинение Данилы было чем-то настолько очевидным, что даже реагировать на него было ниже её достоинства.

— Данила, ты смешон. Впрочем, как и всегда…

— Конечно смешон, а как иначе, если каждый раз, когда я вижу твоё лицо, у меня начинается нервный смех! — Данила прижал руку к груди. — Это, кстати, медицинский факт. Я ходил к целителю, он сказал, что у меня редкая форма аллергии на рыжих манипуляторш.

— У тебя богатое воображение. Наверное, это от недостатка личной жизни.

— О, нет-нет-нет, Ярцева, личная жизнь у меня прекрасна, потому что в ней нет тебя, а это автоматически делает её раем на земле. Я просыпаюсь утром, и никто не швыряет в меня подсвечником. Ем завтрак, и никто не объясняет мне, что я жую неправильно. Выхожу на улицу, и ни одна женщина в радиусе ста шагов не пытается разрушить мою самооценку и волю к жизни одновременно. Это, Злата, называется счастье. Ты, конечно, не знаешь, что это такое, но поверь на слово — штука замечательная.

— Ты закончил?

— Почти! — Данила поднял палец. — Осталась самая важная часть. Видишь ли, Ярцева, я тут прикинул, и получается занятная вещь. Всего за неделю ты умудрилась натравить на Морна своего бритоголового барана, нанять двух ходоков, которые зарабатывают на жизнь тем, что убивают вещи страшнее тебя, хотя тут, конечно, вопрос спорный, и организовать поединок, на который сбежался весь город. И всё это потому, что мужчина посмел на тебя не посмотреть. Не оскорбил, не ударил, не плюнул в лицо — просто прошёл мимо. Злата, тебе не кажется, что это немного, совсем чуть-чуть, ну самую капельку… безумие?

Злата посмотрела на него с презрением, в котором при большом воображении можно было разглядеть что-то похожее на усталость.

— Безумие — это так долго терпеть твоё присутствие. А теперь ты закончил?

— Вот теперь да. Хотя нет, вру. Передай своему быку, что если он покалечит Морна, я лично найду способ сделать его жизнь настолько невыносимой, что он будет вспоминать общение с тобой как лучшие дни своей молодости. А это, Злата, как ты понимаешь, очень низкая планка.

Данила обернулся на мои шаги.

— Тренер, — он кивнул и чуть понизил голос. — Не обращайте внимания, это у нас с Ярцевой такой утренний ритуал. Вроде зарядки, только вместо приседаний — взаимные оскорбления. Очень бодрит, рекомендую.

— Данила.

— Да?

— Спасибо.

Парень усмехнулся и протянул мне руку. Рукопожатие было крепким и коротким.

— Удачи, тренер. Надерите им всё, что можно надрать.

Он развернулся и пошёл к главному входу, где уже гудела толпа зрителей, а я остался стоять перед Златой Ярцевой, которая разглядывала меня с выражением, от которого у нормального мужика побежали бы мурашки по всем доступным поверхностям тела.

Она улыбалась. Не той улыбкой, которой улыбаются, когда рады, а той, которой улыбаются, когда знают что-то, чего не знаешь ты, и это что-то тебе очень не понравится.

— Морн, — сказала она, и голос её был мягким, как шёлковая удавка. — Какой приятный сюрприз. Не ожидала увидеть тебя в таком бодром настроении.

— А в каком настроении ты ожидала меня увидеть?

— Ну, — она чуть склонила голову набок, и медные пряди скользнули по плечу, — учитывая обстоятельства, я думала, ты будешь выглядеть хотя бы немного обеспокоенным. Или хотя бы немного менее самодовольным, чем обычно.

— Извини, что разочаровал.

— О, ты не разочаровал, — Злата шагнула ближе, и я почувствовал запах её духов, сладковатый, тяжёлый, из тех, что стоят больше, чем иной ходок зарабатывает за месяц. — Ты меня никогда не разочаровываешь, Морн. Ты меня развлекаешь. Это разные вещи.

Она смотрела на меня снизу вверх, и в зелёных глазах плескалось столько всего одновременно, что у человека без моего дара голова пошла бы кругом. Но мне не нужно было активировать способности, чтобы считать её: желание, ненависть, предвкушение и где-то совсем на дне, под всеми слоями, тщательно запрятанное и ни за что на свете не допускаемое к поверхности — любопытство. Ей было интересно, что я буду делать, и эта заинтересованность бесила её больше всего остального.

— Знаешь, Злата, мне нравится твоя честность, — сказал я. — Вернее, мне нравится то, как плохо ты её прячешь. Ты стоишь тут в своём лучшем платье, с идеальной причёской, и делаешь вид, что просто проходила мимо, а на самом деле пришла посмотреть мне в глаза перед боем. Потому что хотела убедиться, что я боюсь. А я не боюсь, и это тебя бесит.

Улыбка на её лице не дрогнула, но я заметил, как на долю секунды сузились зрачки.

— Ты слишком много о себе думаешь.

— Возможно. Но я хотя бы думаю. Чего не скажешь о твоём бритоголовом друге.

Злата рассмеялась, коротко и звонко, но веселья в этом смехе не было ни капли.

— Удачи на арене, Морн, — сказала она, разворачиваясь к входу. — Она тебе понадобится.

Злата развернулась и пошла к трибунам. Платье обтягивало задницу так, что трое охранников у входа синхронно забыли, зачем стоят. Походка отрепетированная, бёдра работают на публику, каждый шаг — маленький спектакль. Опасная девочка, ничего не скажешь. Вот только после знакомства с мадам Розой все эти фокусы смотрелись как детский утренник после настоящего театра.

Я проводил её взглядом и повернулся к входу для участников. За тяжёлой деревянной дверью гудела арена, пять тысяч голосов сливались в один непрерывный гул, похожий на рокот далёкого прибоя, и этот звук вибрировал в костях и поднимался по позвоночнику.

Пора.

Подготовительная комната оказалась тесной каменной клетушкой с низким потолком, двумя лавками вдоль стен и узким окном-бойницей, через которое сочился бледный утренний свет. Воняло потом и сыростью, потому что комнату явно не проветривали с прошлого поединка, а гул трибун просачивался сквозь толстые стены глухой вибрацией, от которой мелко дрожала кружка на подоконнике.

Мои друзья уже были здесь, все четверо, и каждый нервничал по-своему.

Серафима сидела на дальней лавке, прямая, со скрещёнными на груди руками, и воздух вокруг неё был на пару градусов холоднее, чем в остальной комнате. Мантию она сменила на лёгкую боевую куртку, плотную, но не сковывающую движений, и волосы были собраны в тугой узел на затылке, открывая заострённые уши. Боевой режим, никаких украшений, никаких лишних деталей, и фиолетовые глаза смотрели на дверь с таким выражением, будто за ней уже стояла вражеская армия и Серафима прикидывала, кого первого начать замораживать.

Сизый сидел на подоконнике, как обычно, но перья на загривке стояли дыбом, а когти то сжимались, то разжимались, оставляя на камне тонкие белые царапины. Он болтал, разумеется, потому что Сизый всегда болтал, когда нервничал, а нервничал он сейчас так, что слова сыпались из него, как горох из дырявого мешка.

— … и я ему говорю, братан, ты хоть представляешь, кто я такой? Я боевая химера! Уникальная порода! Таких как я единицы на всю Империю! А он мне — «отойди от прилавка, птица, тут для людей». Для людей, говорит! Да я тебе сейчас покажу, кто тут птица, а кто корм для птиц!

Его никто не слушал, но это Сизого никогда не останавливало.

Марек стоял у двери, заняв позицию так, как занимал её всегда — спиной к стене, откуда просматривался весь вход. Привычка, вбитая в тело на уровне рефлекса: если не можешь повлиять на ситуацию, не трать энергию на суету. Он был спокоен, но спокойствие это было другого сорта, чем обычно, тяжёлое и сосредоточенное, как у человека, который уже всё обдумал и теперь просто ждёт команды.

Надежда пристроилась на краю лавки рядом с Серафимой, и перед ней на расстеленной тряпице лежал аккуратный ряд склянок, мазей и перевязочных материалов. Пальцы в который раз пересчитывали запасы, переставляли склянки местами, проверяли пробки, и каждое движение было привычным и точным.

— Все здесь, — сказал я, закрывая за собой дверь.

Сизый замолчал на полуслове, Серафима подняла голову, Надежда оторвалась от склянок, и четыре пары глаз уставились на меня с одним и тем же вопросом: ну, какой план?

Я прислонился к стене, скрестил руки и несколько секунд просто смотрел на них, на этих людей, которые пришли сюда, чтобы драться за меня. Химера, которая называла меня братаном и готова была бросаться на помощь, не думая о последствиях. Криомант, которая три года ни к кому не подпускала, а теперь стояла здесь, в боевой куртке, готовая выйти на арену рядом со мной. Капитан, который бросил двадцать лет службы и пошёл в ссылку, потому что увидел во мне что-то, за чем стоит идти. И женщина, которая варила зелья всю ночь, чтобы я мог продержаться на несколько ударов дольше.

За всеми этими неделями суеты, планов, расчётов и бесконечных дел я как-то упустил момент, когда эти люди стали не просто командой, а чем-то большим. И именно поэтому то, что я собирался сказать, далось мне не так просто.

— Планы немного изменились, — сказал я, и по тому, как я это сказал, все четверо поняли, что «немного» тут не совсем подходящее слово. — На арену я выхожу один.

Несколько секунд в комнате не было ни звука, только гул трибун за стеной и тонкое дребезжание кружки на подоконнике. Все смотрели на меня так, будто я заговорил на языке, которого никто из них не знал, и мозг отказывался переводить.

Сизый очнулся первым, и голос его взлетел на такую высоту, что кружка наконец перестала дребезжать и просто упала.

— Чего⁈

— Один, — повторил я. — Вы на арену не пойдете.

— Братан, — Сизый спрыгнул с подоконника, — ты чё несёшь вообще⁈ Там огневик ранга А с кошкой, которая плюётся огнём! Там подавитель, который магию крутит как хочет! Там бритый бычара, который тебя грохнуть мечтает с первого дня! И ты мне щас на голубом глазу заявляешь, что попрёшь на всех этих отморозков один⁈ Без меня, братан⁈

— Без тебя, — подтвердил я.

— Нет, ну ты слышишь себя⁈ — Сизый захлопал крыльями и закрутился на месте, не зная, куда деть ни руки, ни возмущение. — Это же конкретный бред! Это не просто бред, это бред высшей категории! Такой бред надо в рамочку и на стену вешать, чтобы люди приходили и учились, как не надо думать!

Серафима поднялась с лавки, и температура в комнате упала так резко, что пар от моего дыхания стал видимым. Она не кричала, не размахивала руками, она просто стояла и смотрела на меня, и в фиолетовых глазах плавился такой холодный гнев, что мне на мгновение стало понятно, почему вся Академия три года обходила её десятой дорогой.

— Повтори, — сказала она.

— Серафима…

— Повтори, что ты сказал. Я хочу убедиться, что всё правильно расслышала.

— Ты расслышала правильно. На арену я выхожу один.

— Нет, — произнесла она тоном, не терпящим возражений.

— Серафима, послушай…

— Нет, Морн, это ты послушай, — она шагнула ко мне, и иней пополз по каменному полу от её сапог, тонкий, узорчатый, красивый и совершенно непригодный для дискуссии о красоте в данный момент. — Я пришла сюда не для того, чтобы сидеть на трибуне и смотреть, как тебя убивают. Я криомант ранга В, и если ты думаешь, что я позволю…

— Они подобрали команду конкретно под вас, — спокойно сказал я. — Огневик ранга А против тебя, подавитель против Сизого. Каждый из них заточен под то, чтобы нейтрализовать именно ваши способности. Серафима, ты сильная, но огневик этого уровня испарит твой лёд быстрее, чем ты его создашь, а его кот зайдёт с фланга и добьёт. Ты это знаешь не хуже меня.

По лицу Серафимы было видно, что она это действительно знала, и именно поэтому злилась ещё сильнее, потому что нет ничего хуже, чем слышать правду, которую до последнего не хотел признавать.

— А Сизый без телепортации — просто мишень для парня с двумя клинками. Мне не нужно гадать, как это закончится, потому что я уже видел такие расклады, и они всегда заканчиваются одинаково: одна сторона лежит на земле, а другая стоит над ней.

— Тогда что, — процедила Серафима сквозь зубы, — ты выйдешь один, и расклад магически изменится? Или ты за ночь стал магом ранга А, а нам просто забыли об этом сообщить?

— Нет. Но у меня есть кое-что, чего они не ждут.

— И что же это?

— Расскажу после боя.

Фиолетовые глаза сузились, и на секунду мне показалось, что она ударит. Не магией и не словом, а просто кулаком, по-человечески, от бессилия и злости, потому что Серафима Озёрова не умела быть слабой, не умела стоять в стороне и не умела принимать чужую защиту, потому что всю жизнь защищала себя сама.

— Ты не имеешь права решать за меня, — сказала она тихо, и голос её впервые за весь разговор дрогнул, не от слабости, а от чего-то, что она очень не хотела показывать.

— Имею, — ответил я. — Потому что я не готов смотреть, как тебя калечат, Сера. Не готов и не буду.

Пощёчина прилетела раньше, чем я успел договорить.

Не ладонью, а всей рукой, с разворота, так, что голова мотнулась вбок и щеку обожгло. Серафима стояла передо мной, и рука её ещё висела в воздухе, а на ресницах блестело что-то, чего она ни за что на свете не назвала бы слезами, потому что Серафима Озёрова не плачет, она просто иногда моргает чаще обычного.

— Ненавижу, — сказала она, и голос её был хриплым и тихим, и от этого слово ударило больнее пощёчины.

Она развернулась и пошла к двери, и каждый шаг оставлял на камне ледяной отпечаток. Дверь грохнула так, что с потолка посыпалась штукатурка, а по стене от косяка побежала тонкая трещина.

В комнате сразу стало заметно теплее. Я потрогал щёку, она всё ещё горела, и где-то на краю сознания мелькнула мысль, что для криоманта у неё на удивление горячая рука.

— Она не злится, Артём, — тихо сказала Надежда. — Просто она не умеет бояться за кого-то, и злится вместо этого. Ей страшно…

— Знаю, Надь, — я убрал руку от щеки. — Поэтому и не пошёл за ней.

Какое-то время все молчали, и только гул трибун за стеной напоминал, что мир снаружи никуда не делся. Сизый стоял посреди комнаты, и весь его обычный напор куда-то делся, будто из него выпустили воздух. Перья на голове улеглись, когти больше не скребли по камню, и он выглядел не как боевая химера, а как мокрый голубь, которого согнали с карниза.

— Братан, — сказал он наконец, и голос его был непривычно тихим. — Ты вот прям совсем серьёзно?

— Совсем.

— Но я же… я могу… — он взмахнул крыльями, но как-то вяло, без обычного размаха. — Ну, даже без телепортации я же не бесполезный! У меня когти, бита, в ближнем бою я троих таких подавителей раскидаю, братан! Могу отвлечь, могу зайти сбоку, могу…

— Сизый.

— … могу хотя бы орать на них, чтобы нервничали! Я же громкий, братан, ты сам знаешь! Я такие вещи могу кричать, что они от стыда оружие побросают и…

— Сизый, — я положил ему руку на плечо, прямо на перья, которые были жёсткими и тёплыми под ладонью. — Я справлюсь. Серьёзно.

Он посмотрел на меня, и в жёлтых глазах с вертикальными зрачками я увидел то, что Сизый никогда бы не произнёс вслух и ни за что на свете не признал бы, если бы его спросили напрямую. Страх. Не за себя, потому что за себя Сизый боялся громко, театрально и с подробным комментарием на каждый чих, а за меня, и этот страх был тихим, настоящим, без единого слова.

— Ты только вернись, хорошо? — сказал он, и голос его был таким непривычно тихим, что я бы не узнал его, если бы не видел, кто говорит. — А то чё мне тут без тебя делать, а? Кто мне братаном будет? Морозилка? Она меня на второй день грохнет. Капитан? Он на третий выгонит. Мелкая вообще заставит когти драить до самой старости. Без тебя я тут никому не нужен, братан…

— Нужен, — сказал я. — Ещё как нужен. А теперь иди.

Сизый моргнул, переступил с ноги на ногу и вдруг встрепенулся, будто вспомнил что-то важное.

— Мне надо кое с кем перетереть, — выпалил он. — Быстро. Я мигом.

И вылетел из комнаты, не оглядываясь.

Марек всё это время стоял у стены и молчал. Не потому что ему нечего было сказать, а потому что он ждал своей очереди, как ждал всегда, давая другим отговорить своё, прежде чем вставить единственное слово, которое имело значение.

Когда за Сизым закрылась дверь, капитан медленно отлепился от стены и подошёл ко мне. Остановился в шаге, посмотрел мне в глаза, и в его взгляде не было ни удивления, ни протеста. Только усталое понимание человека, который видел достаточно войн и достаточно командиров, чтобы знать: есть решения, которые принимают не головой и не сердцем, а чем-то глубже.

— Я ожидал чего-то подобного, наследник, — сказал он негромко.

— Знаю.

— Вы уверены?

Я посмотрел ему в глаза и кивнул.

— Уверен.

Марек прикрыл глаза и выдохнул, медленно, через нос, так, как выдыхают люди, которые приняли решение и больше не собираются его пересматривать. Потом положил мне руку на плечо, тяжёлую, как кусок гранита, и сжал так, что я почувствовал каждый палец сквозь ткань куртки.

— Мне этого достаточно.

Три слова и ни одного лишнего.

— Я буду ждать у ворот, — добавил он. — Когда выйдете на песок, я буду рядом.

Он не стал уточнять, зачем. Не стал говорить «на случай, если что-то пойдёт не так», потому что мы оба прекрасно понимали, что он имел в виду: если на арене всё полетит к чертям, Марек плюнет на правила, на устав и на всю Академию вместе с директором и выйдет на песок сам. Огневик ранга А, подавитель, Коль — ему будет без разницы. Он пойдёт и будет убивать, пока не победит или не умрёт.

Другой вопрос, хватит ли его на всех троих. Дар усиления тела — штука хорошая в рукопашной, но против огня ранга А и зоны подавления даже Марек был бы в тех же тисках, что и мы. Я знал это, и он знал это, и всё равно собирался стоять у ворот, потому что Марек Ковальски не умел по-другому.

Он кивнул, развернулся и вышел, и его тяжёлые шаги загрохотали по каменным ступеням вниз, к арене.

В комнате остались двое.

Надежда сидела на лавке, руки сложены на коленях, и не двигалась. Склянки были забыты, перевязочный материал лежал нетронутый, и я видел, как по её лицу идёт борьба, которую она вела молча, без единого звука, так, как умеют бороться только женщины, которые уже кого-то потеряли.

Надежда поднялась, подошла ко мне и остановилась так близко, что я почувствовал запах трав, который пропитал её насквозь, до кожи, до волос, до самых кончиков пальцев. Она подняла руку и провела ладонью по моей щеке, и ладонь была тёплой, шершавой от мозолей и чуть дрожала.

— Ты сам не замечаешь, — её голос звучал ровно, только на самом краю, там, где слова переходили в дыхание, что-то подрагивало. — Ты бегаешь по этому городу, строишь планы, спасаешь людей, ввязываешься в драки и думаешь, что всё это только про тебя. Что ты один, что за тобой никого, что если тебя не станет, мир просто пожмёт плечами и пойдёт дальше…

Её карие глаза блестели, и я видел, как она держится, как сжимает внутри себя что-то большое и тяжёлое, не давая ему вырваться.

— А ты оглянись, Артём. Оглянись и посмотри, сколько людей за тобой стоит. Марек, который бросил всё и пошёл за тобой. Серафима, которая три года никого к себе не подпускала, а ты прошёл сквозь её лёд, как будто его и не было. Сизый, для которого ты единственная семья. Варя и Игнат, которые впервые за долгое время чувствуют себя нужными. И я…

Она запнулась, и рука на моей щеке замерла.

— Я уже потеряла сына, — произнесла она, и голос наконец сломался… — Мой мальчик где-то там, в Мёртвых землях, живой или мёртвый, и я каждый день просыпаюсь с этим, и каждую ночь засыпаю с этим, и ничего не могу сделать. И я не хочу…

Она сглотнула, и по щеке скользнула одна-единственная слеза, быстрая и злая, которую Надежда тут же стёрла тыльной стороной ладони, будто рассердившись на себя за слабость.

— Не хочу…

Она убрала руку с моей щеки и отвернулась, пряча лицо. Плечи мелко дрожали, и я видел, как она заталкивает всё обратно, потому что Надежда Ковалёва не из тех, кто плачет на людях. Она из тех, кто плачет ночью, когда никто не видит, а утром встаёт и продолжает бороться дальше.

— Надь, — сказал я, и слово это прозвучало мягче, чем я рассчитывал.

Она покачала головой, не оборачиваясь, и пошла к двери, на ходу вытирая глаза фартуком, и у самого порога остановилась, но так и не повернулась, а только сказала, глухо и коротко:

— Не смей умирать, слышишь? Просто не смей.

И вышла.

Дверь закрылась, и я остался один.

Гул трибун проникал сквозь стены равномерной, тяжёлой волной, пять тысяч человек дышали, говорили, смеялись и ждали зрелища, а я стоял в пустой каменной комнате и смотрел на закрытую дверь, за которой только что исчезли люди, ради которых всё это имело смысл.

Я опустился на лавку и упёрся локтями в колени.

Странная штука. Пятьдесят четыре года в прошлой жизни, месяцы в этом мире, бесконечные планы, расчёты, стратегии. Я привык думать о людях как о фигурах на доске, как о ресурсах, потенциалах и вероятностях, потому что так проще, потому что так безопаснее, потому что если не привязываешься, то и ничего не теряешь.

А потом оглядываешься и понимаешь, что привязался. Незаметно, исподволь, где-то между бухгалтерией и зельями, между тренировками и перепалками, между «братаном» и «наследником». Что рыжебородый великан стал для тебя больше, чем телохранитель. Что девчонка с фиолетовыми глазами стала больше, чем сильный боец в команде. Что мокрый наглый голубь стал больше, чем полезная химера. Что женщина, которая забывает надеть штаны и варит гениальные зелья, стала больше, чем деловой партнёр.

Я потёр лицо ладонями и выпрямился.

Ладно. Значит, тем более нельзя проиграть. Не ради гордости, не ради репутации, не ради планов и не ради того, чтобы доказать что-то Бестужеву, Злате или всей этой Академии. А ради людей, которые только что вышли за эту дверь и которые почему-то решили, что я стою того, чтобы за меня волноваться.

Я достал из внутреннего кармана небольшой свёрток, развернул промасленную тряпку и положил содержимое на лавку перед собой. Несколько секунд смотрел на него, потом аккуратно убрал обратно и поднялся.

Что-то горячее поднялось в груди, не злость и не страх, а что-то похожее на упрямую, спокойную уверенность, которая приходит, когда точно знаешь, зачем выходишь на бой.

Я выпил склянку с мутно-зелёной жидкостью, которую оставила Надежда. Горькая, как и обещала, до скрежета на зубах, но через секунду по телу прошла тёплая волна, мышцы расслабились и тут же собрались заново, плотнее, жёстче, как перед хорошей дракой.

Потом намазал рёбра и предплечья мазью из каменного корня, тонким слоем, как учила Надя, и кожа под ней стянулась и затвердела, будто покрылась невидимой бронёй.

Вторую склянку сунул за пазуху, на случай, если пропущу что-нибудь серьёзное.

Встал, размял шею, прокрутил плечи. Тело отозвалось привычной готовностью, и пятьдесят четыре года опыта, запертые в семнадцатилетней оболочке, тихо гудели в каждой мышце и каждом сухожилии, как натянутая струна.

Я вышел в коридор и спустился по ступеням к воротам арены.

Марек стоял там, где обещал, у самых ворот, прислонившись к каменному столбу. Когда я появился, он выпрямился, и на секунду я увидел в его глазах что-то, чего раньше не замечал. Не тревогу и не надежду, а что-то между — так смотрят, когда знают, что командир всё решил правильно, но очень хотели бы пойти вместо него.

— Один вопрос, наследник, — сказал он.

— Давай.

— Тот предмет, который вы забирали ночью. Он у вас с собой?

Я чуть усмехнулся. Об этой вещи вообще никто не должен был знать, но удивляться тому, что Марек знает, было бы глупо. Капитан замечал всё, и спрятать от него что-либо было примерно так же реально, как спрятать слона в курятнике.

— С собой.

— Тогда удачи… только будьте осторожны.

За воротами рычала толпа. Пять тысяч глоток ревели, свистели, скандировали что-то неразборчивое, и этот звук накатывал волнами, как прибой, одна за другой, и каждая следующая чуть громче предыдущей.

Ворота начали открываться. Тяжёлые створки поползли в стороны с протяжным скрипом, и в щель хлынул свет, яркий, режущий после полумрака коридора. А следом ударил звук — весь разом, живой, оглушительный, в полную мощь, будто кто-то разом убрал стену между мной и пятью тысячами глоток.

Я шагнул на песок арены.

Солнце било в лицо, и я прищурился, пока глаза привыкали, а потом увидел всё сразу, одним взглядом: круглая арена шагов семьдесят в поперечнике, песок утрамбованный и жёлтый, вокруг трибуны, забитые людьми до последнего места, и над этим всем небо, чистое, вымытое вчерашним дождём, с одиноким облаком, которое медленно плыло куда-то на восток, не подозревая, что творится внизу.

Толпа взревела, когда я появился, и рёв этот был смешанный, одни орали от восторга, другие свистели, третьи скандировали моё имя, а четвёртые кричали что-то обидное, но всё это сливалось в единую стену звука, которая обрушивалась со всех сторон и вибрировала в груди.

А на противоположном конце арены стояли трое.

Коль впереди, бритый затылок блестел на солнце, плечи расправлены, кулаки сжаты, и ухмылка на его лице была такой широкой и такой предвкушающей, что я мог пересчитать зубы даже с этого расстояния. Печать на его руке уже тлела жёлтым, готовая вспыхнуть по первой команде.

Справа от Коля стоял огневик, высокий жилистый мужик лет тридцати, коротко стриженный, спокойный, из тех, кто давно перестал кому-то что-то доказывать. Печать горела тусклым оранжевым светом от запястья до плеча и заползала на ключицу, а это означало ранг А, пусть выгоревший, пусть нестабильный, но всё ещё А.

У его ног сидел чёрный кот, с виду самый обычный, только жёлтые глаза смотрели на меня не по-кошачьи, неподвижно, не мигая, и лишь кончик хвоста мерно подрагивал, как маятник перед ударом.

Слева стоял парень с даром Подавления. Молодой, быстрый на вид, с двумя клинками на поясе и ленивой полуулыбкой человека, которому всё это было не впервой. Он скрестил руки на груди и разглядывал меня с вежливым любопытством.

Три на одного.

Я остановился в центре арены и посмотрел на них.

Потом обвёл взглядом трибуны, пять тысяч лиц, слившихся в одно пёстрое пятно, и где-то там, среди этого пятна, были мои люди: Серафима, которая злилась, Сизый, который волновался, Надежда, которая боялась, и Марек, который стоял у ворот и верил.

Дар привычно потеплел на ладони, и информация потекла потоком, раскладывая противников на составляющие: ранги, потенциалы, слабые места, эмоции, страхи. Всё то, чего они о себе не знали, а я знал.

Я позволил себе усмешку и… Шагнул к ним навстречу.