Восхождение Морна. Том 4

Глава 14 Расстановка фигур

Последняя дверь в конце коридора ничем не отличалась от остальных, разве что выглядела чуть менее обшарпанной. Данила не соврал: из-за неё не доносилось ни звука. Я постучал, подождал немного, затем постучал ещё раз.

Дверь открылась, и на пороге возникла девчонка.

Лет двенадцать, может, чуть меньше. Худенькая, бледная, с тёмными волосами, заплетёнными в небрежную косу. Она посмотрела на меня снизу вверх, склонила голову набок и ничего не сказала. Просто стояла и разглядывала, как разглядывают жука, который заполз не в ту комнату.

— Я ищу Игната Перова, — сказал я.

— Зачем?

Не «а вы кто», не «сейчас позову», а сразу «зачем». В глазах у неё плясали искорки, которые мне сразу не понравились. Вернее, понравились, но не в том смысле.

— У меня к нему дело.

— Какое?

— Личное.

— Личные дела бывают хорошие и плохие, — она чуть прищурилась. — Ваше какое?

— А ты как думаешь?

— Я думаю, что вы похожи на человека, который захочет втянуть моего брата во что-то нехорошее, — она говорила это совершенно серьёзно, но уголок губ чуть дёргался. — У вас лицо такое… Подозрительное.

— А я всегда думал, что у меня доброжелательное лицо.

— Вот именно! Слишком доброжелательное. Вот так обычно и выглядят настоящие злодеи.

Из глубины комнаты донёсся вздох.

— Варя.

— Что? — она обернулась через плечо. — Я провожу проверку. Вдруг он пришёл тебя убить?

— Если бы он пришёл меня убить, он бы не стучал в дверь.

— Может, он вежливый убийца.

— Варя, впусти его.

Она повернулась ко мне и несколько секунд смотрела молча, будто давая последний шанс признаться в злодействе. Потом вздохнула с видом человека, вынужденного мириться с чужой безответственностью, и отступила в сторону.

— Ладно. Но я за вами слежу…

Комната оказалась маленькой, но производила странное впечатление. С первого взгляда казалось, что здесь царит полный хаос, но чем дольше я смотрел, тем яснее понимал, что это не бардак, а система, понятная только одному человеку.

Стены были завешаны листами бумаги с формулами, числами, какими-то схемами, и листы эти располагались не хаотично, а по какому-то принципу, который я не улавливал, хотя чувствовал, что он есть. На полу громоздились стопки книг, выстроенные в определённом порядке и создававшие что-то вроде лабиринта между дверью и столом, так что пришлось пробираться боком, чтобы ничего не задеть.

Сам стол был завален бумагами так густо, что дерево столешницы угадывалось только по краям, а в центре этого бумажного кургана возвышалась чернильница и лежало перо, единственные предметы, которым было отведено своё законное место.

Игнат сидел за столом спиной ко мне и не поворачивался. Его перо скользило по бумаге ровными, уверенными движениями, и я понял, что он не игнорирует меня, а дописывает, потому что мысль нельзя оборвать на середине. Я знал это ощущение, помнил его из прошлой жизни, когда разрабатывал тренировочные программы и мир переставал существовать, пока идея не ложилась на бумагу.

Я молча ждал.

Перо остановилось. Игнат положил его на стол, посмотрел на написанное, чуть кивнул сам себе и только тогда повернулся ко мне.

Невзрачный. Это было первое слово, которое приходило на ум при взгляде на него. Обычное лицо, обычное телосложение, никаких запоминающихся черт. Из тех людей, мимо которых проходишь десять раз и не можешь вспомнить, видел ли их раньше. Но глаза у него были другими, внимательными и спокойными, и смотрели они на меня так, как шахматист смотрит на доску перед первым ходом.

Я активировал дар, и тепло разлилось по ладони.

Игнат Перов, семнадцать лет. Текущий ранг Е, потенциал D, дар из ментальной категории, что-то связанное с анализом. Слабый, почти декоративный, из тех, за которые не дают стипендий и не зовут в боевые отряды. В эмоциях читались шестьдесят процентов безразличия, двадцать пять — настороженности, и пятнадцать — любопытства.

Но под этими цифрами было что-то ещё.

Дар показывал мне не силу, а архитектуру разума. Там, где у большинства людей мысли текли хаотично, перескакивая с одного на другое, у Игната они выстраивались в структуры. Он видел паттерны там, где другие видели случайность, и раскладывал информацию по полочкам быстрее, чем большинство успевало её осознать.

— Чем обязан? — спросил он, и голос его прозвучал так же ровно, как у сестры.

Никаких «господин Морн», никаких реверансов перед наследником великого дома. Просто вопрос, прямой и деловой, и это мне понравилось.

— Мне нужен счетовод, — сказал я. — Человек, который умеет работать с числами лучше, чем кто-либо в этой Академии. Мне сказали, что ты как никто другой подойдет на эту должность.

— Кто вам меня порекомендовал?

— Данила Воронов.

— Данила преувеличивает.

— Данила сказал, что ты жрец древнего культа цифр, который принёс на алтарь арифметики всё остальное, включая волю к жизни.

Игнат устало вздохнул.

— Это преувеличение.

— Скорее, рекомендация.

Он смотрел на меня молча, и за его глазами шла работа, которую я почти видел: он раскладывал меня на части, анализировал, прикидывал варианты. Потом слегка наклонил голову, и жест этот напомнил мне птицу, которая рассматривает что-то любопытное.

— Вам не нужен счетовод, — сказал он. — Точнее, не только счетовод. Иначе вы бы не пришли сюда лично, в восточное крыло, к человеку, которого здесь принято не замечать. Наследники великих домов для таких дел присылают слуг.

— Продолжай.

— Это значит, что-либо у вас нет слуг, и тогда ваше положение хуже, чем говорят слухи. Либо вам нужен не просто счетовод, а человек определённого типа, и вы хотите оценить его лично. Либо вы видите что-то, чего не видят другие, и тогда вопрос: что именно?

Сообразительный парень. Это радует.

— Я помню тебя на отборе, — сказал я.

— Вы про невозможное задание с тысячью отжиманий… — он кивнул.

— Ты ушёл. Развернулся и ушёл, пока остальные четверо ещё переваривали услышанное. Мне любопытно: зачем тебе вообще было это обучение? Такие как ты обычно не рвутся в бой.

Игнат помолчал, и я видел, как за его глазами что-то мелькнуло, что-то личное, чего он не хотел показывать.

— Таких как я любят бить, — сказал он наконец, и голос его прозвучал ровно, без жалости к себе. — Тихих, слабых, тех, кто не даёт сдачи. Мы с Варей остались одни, и я понял, что должен научиться защищаться. Или хотя бы попытаться это сделать.

Варя в углу подняла голову от книги, и на секунду её лицо стало совсем другим, детским и уязвимым. Потом она снова уткнулась в страницы, но я заметил, что она больше не читает.

— Но ты не прошёл, — сказал я.

— Я знаю.

— А догадываешься почему?

— Потому что я ушёл?

— Потому что мне нужны люди с волей. Те, кто готов биться за невозможное, даже когда разум говорит, что шансов нет. А ты слишком рационален, Игнат. Ты посчитал вероятность успеха, посчитал цену участия, посчитал, что получишь в случае победы, и решил, что овчинка не стоит выделки. Принял решение за три секунды, пока остальные ещё пытались понять, шучу я или нет. Это не трусость, это ум. Но это не то, что мне тогда было нужно.

Он смотрел на меня молча, и я видел, как он складывает мои слова в голове, переворачивает их, ищет подвох.

— Тогда почему вы пришли сейчас?

— Потому что как раз сейчас мне нужен рациональный человек. Тот, кто умеет считать, анализировать, видеть расклады. Тот, кто не полезет в драку, а найдёт способ её избежать или выиграть до того, как она начнётся.

Тишина в комнате стала гуще. Варя снова подняла голову и посмотрела на меня с выражением «ну вот, я же говорила, что он подозрительный», а потом перевела взгляд на брата, явно ожидая, что тот немедленно укажет мне на дверь.

— Что конкретно вы предлагаете?

Я рассказал ему про страховки.

Не всё, конечно, потому что доверять первому встречному все детали было бы глупо, но достаточно, чтобы он понял суть. Ходоки уходят в Мёртвые земли и часто не возвращаются, а их семьи остаются ни с чем. Я предлагаю им платить небольшую сумму каждый месяц, а взамен обещаю, что если они погибнут, их семьи получат деньги. Много денег, достаточно, чтобы не голодать год или два. Ходоков в Сечи тысячи, и если хотя бы треть согласится, ежемесячные взносы будут превышать выплаты, потому что гибнут далеко не все и далеко не сразу.

Игнат слушал молча, не перебивая, и я видел, как меняется выражение его лица. Сначала недоверие, потом интерес, потом что-то похожее на азарт, который он тщательно пытался скрыть.

Когда я закончил, он несколько секунд молчал, глядя куда-то сквозь меня, и пальцы его машинально постукивали по столу, выбивая неровный ритм.

— Идея рабочая, — сказал он наконец. — Но есть проблемы.

— Какие?

— Первая: как определить размер взноса? Ходоки ведь разные. Одни ходят в ближние зоны, где риск минимальный, другие лезут туда, откуда не возвращается каждый третий. Если брать со всех одинаково, то те, кто рискует меньше, будут платить за тех, кто рискует больше. Это несправедливо, и они это поймут.

Он говорил быстро, почти торопливо, будто мысли обгоняли слова.

— Вторая проблема: как проверять реальность страховых случаев и избежать мошенничества? К примеру, ходок ушёл и не вернулся. Может, он погиб. Может, сбежал с чужой женой в соседний город. Может, просто решил начать новую жизнь и бросить семью. Если платить по каждому исчезновению, вас разорят мошенники за первые полгода.

— А третья?

— Третья самая сложная, — он чуть подался вперёд, и глаза его блестели так, как блестят глаза человека, который нашёл интересную задачу. — Доверие. Ходоки привыкли, что их обманывают. Купцы, скупщики, владельцы таверн. Почему они должны поверить вам? Почему должны отдавать деньги каждый месяц в надежде, что когда-нибудь, если они умрут, их семьи что-то получат? Вам нужна репутация, которой у вас нет.

Он замолчал и посмотрел на меня, ожидая ответа.

Варя в углу уже не притворялась, что читает. Она смотрела на брата с выражением, которое я не сразу распознал, а когда распознал, чуть не улыбнулся. Гордость. Чистая, незамутнённая гордость младшей сестры, которая видит, что её брат не такой уж бесполезный, каким его считают остальные.

— Именно поэтому мне нужен ты, — сказал я. — Чтобы решить эти проблемы.

Игнат откинулся на спинку стула и сцепил пальцы перед собой, взвешивая услышанное.

— Вы собираете одиночек, — сказал он, и это был не вопрос, а наблюдение. — Химера, которую за человека не считают. Озерова, которую все боятся. Тихонова, которую никто не замечает. Воронов, которого списали со счетов из-за слабого дара. И теперь я… Интересная получается компания.

— У меня нет денег на дорогих специалистов и нет связей, чтобы переманить чужих людей. Зато я умею видеть тех, кого другие не замечают или не хотят замечать.

— И превращать их во что-то полезное?

— И давать им шанс стать чем-то большим, чем им отвела судьба.

Он снова замолчал, и я видел, как за его глазами мелькают расчёты. Цена участия, вероятность успеха, альтернативные варианты. Сестра в углу чуть подалась вперёд, и между ними прошёл молчаливый обмен взглядами, короткий и непонятный постороннему, но явно что-то значащий для них обоих.

— Мне нужно подумать.

— Подумай. До завтра.

— До послезавтра.

— До завтра, Игнат. Я не тот человек, которого стоит заставлять ждать.

Он понимал, что я не торгуюсь, а обозначаю границы, и уважал это, хотя вслух никогда бы не признал.

— Хорошо, — сказал он. — До завтра.

Я кивнул и повернулся к двери.

— Господин Морн.

Я остановился.

— Вы сказали, что видите потенциал там, где другие его не замечают. А что вы видите, когда смотрите на меня? Конкретно?

Хороший вопрос.

— Я вижу человека, который просидит в этой комнате ещё пару лет, считая формулы, которые никому не нужны, — сказал я, не оборачиваясь. — А потом выйдет отсюда и устроится счетоводом в какую-нибудь контору, где будет до седых волос пересчитывать чужое золото, которого никогда не увидит. И через двадцать лет умрёт в той же нищете, в которой родился, так и не узнав, на что был способен на самом деле.

Тишина.

— Или ты можешь выбрать другой путь. Труднее, опаснее, но с шансом стать чем-то намного большим. Выбор только за тобой.

Я двинулся к двери, лавируя между стопками книг, и уже взялся за ручку, когда за спиной раздался голос Игната:

— Я согласен.

Я обернулся. Он сидел в той же позе, со сцепленными пальцами.

— Быстро ты, — сказал я.

— Вы сказали, что вам нужен рациональный человек. Я посчитал варианты, и ваше предложение выгоднее всех, что мне могут предложить в ближайшее время. Поэтому не вижу смысла тянуть.

— Тогда жду тебя завтра с первыми расчётами по страховкам. Разбивка по категориям риска, примерные суммы взносов, схема защиты от мошенничества. Мне нужно что-то, что можно показать деловому партнёру.

Игнат кивнул, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на предвкушение. Наконец-то задача, достойная его способностей.

Я вышел в коридор, и Варя выскользнула следом, прикрыв за собой дверь. Несколько секунд она молчала, разглядывая меня снизу вверх, и на лице её не было ни иронии, ни игры, которые я видел раньше. Просто серьёзность, слишком взрослая для двенадцатилетней девочки.

— Господин Морн… мой брат, он… не умеет за себя постоять, — сказала она тихо. — Он умный, умнее всех, кого я знаю, но он не видит, когда люди хотят сделать ему плохо. Он думает, что все вокруг такие же, как он, что всё можно решить логикой и расчётами. А это не так.

— Я знаю.

— Поэтому этим занимаюсь я, — она чуть вздёрнула подбородок. — Слежу, чтобы он ел. Слежу, чтобы спал. Слежу, чтобы его не обижали. Но я не могу быть везде, и я не могу защитить его от всего.

Она замолчала, и я ждал, потому что чувствовал, что главное ещё впереди.

— Поэтому обещайте, что защитите его, — сказала она наконец. — Пожалуйста. Он всё, что у меня есть.

Я смотрел на эту худенькую девчонку с тёмными волосами и слишком взрослыми глазами, и думал о том, что в другой жизни она была бы обычным ребёнком, который играет в куклы и боится темноты. Но жизнь распорядилась иначе, и теперь она стоит передо мной и торгуется за безопасность брата, как опытный делец.

— Защищу, — сказал я. — Даю слово.

Она кивнула, коротко и серьёзно, будто мы только что подписали контракт. Потом развернулась и скрылась за дверью, а я остался стоять в полутёмном коридоре восточного крыла, думая о том, что только что получил не одного человека, а двоих.

Игнат займётся финансами. Данила командует четвёркой. Марек присматривает за ходоками. Сизый… Сизый это просто Сизый.

Фигуры на доске медленно занимали свои места.

Оставалось понять, кто играет на другой стороне.

Сечь перед сезоном дождей напоминала муравейник, в который ткнули палкой.

Промышляющие на первом и втором пороге ходоки тащили добычу к скупщикам, толкаясь локтями у прилавков, потому что через неделю нижние гроты затопит и придётся менять маршруты, снаряжение, всю привычную рутину.

Кто-то сдавал последние партии, кто-то уже торговался за непромокаемые плащи и магические фонари, кто-то просто нервничал, потому что перемены — это всегда нервы, даже если ты проходил через них десять сезонов подряд. Небо наливалось свинцом, и воздух был таким густым, что казалось — протяни руку и зачерпнёшь его горстью.

Я шёл через толпу, и дар работал на автомате, считывая встречных. Привычка, от которой я уже не мог избавиться, да и не хотел. Информация текла потоком: ранги, эмоции, мелькающие цифры. Фоновый шум города, который я читал как открытую книгу.

Толстый торговец у прилавка с амулетами клялся покупателю, что его товар освящён лично архиепископом Северным. Дар показал девяносто четыре процента вранья и только шесть процентов веры в собственную ложь. Само собой только идиот поверит, что у уличного торговца можно найти настоящий освящённый амулет. Впрочем, идиотов везде хватало.

Чуть дальше ходок с перевязанной рукой рассказывал приятелю про «огромную тварь, которую завалил в одиночку», размахивая здоровой конечностью так, будто тварь была размером с дом. Восемьдесят процентов преувеличения, двадцать процентов алкоголя в крови. Судя по жестам, тварь с каждой кружкой вырастала ещё на пару метров.

Наша лавка стояла в переулке за оружейным рядом — неприметная дверь, выкрашенная в тёмно-зелёный, и вывеска с перечёркнутым черепом. Универсальный символ алхимиков: мы варим зелья, а не яды. Хотя разница между первым и вторым часто заключалась только в дозировке.

Внутри пахло травами и серой. Надежда стояла за прилавком, пересчитывая готовые снадобья. Тёмные волосы собраны в узел на затылке, и на ней было нормальное платье, а не тот фартук поверх исподнего, в котором она обычно варила зелья. Значит, сегодня она ещё не работала — и слава богу, а то каждый раз приходилось старательно смотреть куда угодно, только не на неё.

— Как дела? — спросил я, облокотившись на прилавок.

— Да как обычно перед дождями, — она отставила склянку и повернулась ко мне. — Все разом вспомнили, что в сезон дождей в Мёртвых землях всё меняется. Низины затапливает, овраги превращаются в реки, в гротах вода по пояс. Твари, которые летом сидели глубоко, поднимаются наверх — болотники, гнилушки, водяные черви. Вот и бегут ко мне: зелья ночного зрения, потому что в воде факелы гаснут. Мази от гнили, потому что в такой сырости любая царапина за сутки начинает мокнуть. Противоядия, отвары для согрева, масла для оружия, чтобы не ржавело. Три дня назад ни одной живой души, а сегодня с утра очередь до самой двери. Я им говорю, что заказывать надо заранее, а не когда уже припёрло. Думаешь, слушают?

— Не думаю.

— Вот и я не думаю, — она вздохнула. — Ещё Лысый приходил, опять торговался за оптовую скидку. Я ему объясняю — цена и так ниже рыночной, а он мне про тяжёлые времена и что скупщики совсем обнаглели. Еле выпроводила.

— Лысый всегда торгуется. Он без этого не может…

— Это точно, — она усмехнулась. — Ему не скидка нужна, а просто поучаствовать в процессе торга.

— Слушай, а Марек приходил? Он должен был четверых ходоков привести.

— Приходил, — Надежда кивнула на заднюю дверь. — Посадил их в комнату и ушёл Соловья искать. Сказал, дело какое-то срочное. Я их накормила, напоила, но они странные какие-то. Дёрганые. Сидят, молчат, друг на друга косятся.

— Понял. Пойду поговорю с ними.

— Ты там поаккуратнее, — она посмотрела на меня серьёзно. — Ходоки и без того народ непростой, а нервные ходоки так и вовсе опасны.

Я кивнул и толкнул дверь.

Комната была небольшой, освещённой тремя магическими свечами в железных держателях. Стол, четыре стула, бочонок в углу — и четверо мужчин, которые смотрели на меня так, будто я был судьёй, пришедшим огласить приговор.

Степан сидел во главе стола, привалившись спиной к стене. Старик выглядел паршиво: нога крепко перевязана, лицо землисто-серое, под глазами круги цвета старого синяка. Но глаза были живыми, и это главное.

Я скользнул по нему даром, и цифры выстроились знакомой картиной. Сорок процентов нетерпения — старик хотел действовать, причём немедленно. Двадцать пять процентов страха, но не за жизнь, а за здоровье: он слишком долго рисковал, чтобы бояться смерти, зато перспектива остаться калекой пугала его по-настоящему. Двадцать процентов преданности мне — я спас ему ногу, и он это помнил. Пятнадцать процентов жадности, но не грязной, а мечтательной: старик видел в Сердце свой последний шанс на большой куш, возможность закончить карьеру красиво.

Рядом со Степаном сидел Хрусталёв-младший. Двадцать лет, бледный как воск, пустой рукав заколот булавкой на плече. Его старший брат погиб в том гроте, и это было написано на лице. Человек, который не до конца понял, что произошло, и часть его всё ещё надеялась проснуться. Пятьдесят процентов пустоты, тридцать — тупой, ноющей боли, двадцать — чего-то бесформенного, что ещё не оформилось. То ли злость, то ли жажда смысла, то ли просто желание, чтобы всё это оказалось неправдой.

Напротив него — одноглазый Митяй. Покрепче остальных, хотя живот перевязан и двигался он осторожно, стараясь не потревожить швы. Смотрел на меня без выражения, как смотрел бы на стену или на мебель. Этот видел многое и перестал удивляться. Шестьдесят процентов усталости, тридцать — безразличия, десять — любопытства. Последнее радовало: значит, ещё не совсем перегорел.

И Кузьмич, самый тяжёлый из четверых. Привалился к стене, дышал с присвистом, и каждый вдох давался ему как маленькая победа. Пробитые лёгкие — такое не лечится быстро даже артефактами. Он пришёл сюда не потому что хотел, а потому что Степан привёл. Верность старику, привычка подчиняться — и немного страха остаться в стороне, когда решают его судьбу.

Четверо из шести. Двое погибли в гроте, включая старшего Хрусталёва.

Я не стал садиться во главу стола. Вместо этого взял свободный стул и поставил его рядом со Степаном, сел так, чтобы видеть всех четверых.

— Ну, — сказал я, — как себя чувствуете?

Молчание. Степан переглянулся с Митяем, Хрусталёв-младший уставился в столешницу, Кузьмич закашлялся и отвёл взгляд.

— Понятно, — я откинулся на спинке стула. — Значит, так и будем сидеть и делать вид, что слона в комнате нет?

— Какого слона? — Кузьмич захлопал глазами.

Твою же… совсем забыл, что в этом мире нет слонов.

— Неважно, — я махнул рукой. — Это… выражение такое. Столичное. А теперь давайте начистоту. Степан, когда тебя ко мне притащили полумёртвого, и ты мне рассказал про грот и Сердце Бездны. Ты ведь думал, что не выживешь, верно?

Старик медленно кивнул.

— А теперь сидишь живой, целый, подлатанный дорогущими артефактами и гадаешь, что будет дальше. Всё правильно?

Снова кивок.

— И не только ты, — я обвёл взглядом остальных. — Вы все сидите и думаете об одном и том же: что я из Великого Рода, а вы для меня не более, чем расходный материал. Что я заплатил за лечение, чтобы привязать вас к себе. Что заберу Сердце, а вас в лучшем случае вышвырну ни с чем. А в худшем — прикопаю где-нибудь, чтобы избавиться от свидетелей.

Хрусталёв-младший дёрнулся, и его единственная рука скользнула к поясу, туда, где висел нож. Митяй не шевельнулся, но я заметил, как напряглись его плечи. Кузьмич закашлялся, а глаза у него забегали, высматривая пути к двери.

Я усмехнулся. Четверо побитых ходоков против наследника Великого Рода — это смешно. Да даже если бы они были здоровы, расклад был бы не в их пользу. И они это понимали не хуже меня.

— Расслабьтесь, — сказал я и кивнул на пустые миски на столе. — Если бы я хотел вас убить, то просто попросил бы Надежду подсыпать что-нибудь в кашу. Она всё-таки алхимик. А вы взяли и съели всё подчистую.

Кузьмич побледнел и посмотрел на свою миску так, будто та вот-вот укусит. Митяй сглотнул. Степан открыл рот, закрыл, потом криво усмехнулся.

— Убедил, — выдавил он.

Руки медленно отползли от оружия, хотя напряжение никуда не делось.

— Ладно, — я положил руки на стол, чтобы всем было видно. — Раз с этим вопросом мы разобрались, давайте перейдём к делу. Вы принесли мне информацию о Сердце Бездны, я заплатил за ваше лечение. Пока что мы квиты. Но дальше начинается самое сложное.

Я помолчал, давая им время переварить.

— Гроты затоплены, и раньше чем через полгода вода не сойдёт. А полгода — это срок, за который информация может расползтись по всей Сечи. Город маленький, секреты тут живут недолго. Кто-то выпьет лишнего и обмолвится, кто-то расскажет своей женщине, потому что ей доверяет, кто-то проговорится старому приятелю, потому что привык делиться. Не со зла, не нарочно — просто так устроены люди.

— Мы не болтливые, господин Морн, — Степан нахмурился, и в голосе его прозвучала обида. — Знаем, когда нужно молчать.

— Верю. Но Щербатый и Кривой не ждут, пока люди станут болтливыми. Они ждут, пока люди станут пьяными, или больными, или одинокими. А потом приходят и спрашивают, причём спрашивают так, что человек отвечает, даже если не собирался.

Кузьмич закашлялся, и Хрусталёв-младший машинально положил руку ему на плечо — привычка заботиться, которая, наверное, осталась от старшего брата.

— Поэтому вот что мы сделаем, — я обвёл их взглядом. — Вы продолжаете жить как жили. Никаких резких движений, никаких лишних трат, никакого внимания к себе. Не напиваетесь, потому что пьяный человек не контролирует язык. Не хвастаетесь, не намекаете, не строите из себя людей, которые знают что-то важное. Вы должны выглядеть как четверо ходоков, которые оправляются после неудачной вылазки. Таких в Сечи сотни.

Степан медленно кивнул, показывая, что понимает.

— А я тем временем позабочусь о вашей безопасности. Пока вы под моей защитой, ни Щербатый, ни Кривой вас не тронут. Они знают, что связываться с наследником Великого Рода — себе дороже. Полгода пройдут, вода схлынет, мы достанем Сердце, и каждый из вас получит свою долю. Честную долю, без обмана.

— А какая она будет, эта доля? — подал голос Митяй, впервые за весь разговор.

— Обсудим, когда кристалл будет у нас в руках. Но обещаю — вы уйдёте довольными. Мне не нужны обиженные люди за спиной, это плохо для дела.

Степан переглянулся с остальными, потом снова посмотрел на меня.

— И что от нас требуется? Просто молчать и ждать?

— Именно. Молчать, ждать и не делать глупостей. Справитесь?

Старик помолчал, потом тяжело вздохнул и кивнул.

— Справимся, господин Морн. Если честно, у нас и выбора особого нет…

Митяй кивнул следом, коротко и молча. Кузьмич хрипло выдохнул что-то похожее на согласие. Хрусталёв-младший кивнул последним.

Я встал.

— Тогда лечитесь, отдыхайте, набирайтесь сил. Когда придёт время — я вас найду.

И вышел, не оборачиваясь.

Надежда стояла у рабочего стола, что-то помешивая в глиняной плошке. Когда я вышел, она подняла голову и вопросительно посмотрела на меня.

— Разобрался?

— Разобрался. Слушай, завтра или послезавтра к тебе придёт паренёк от меня. Зовут Игнат. Он объяснит кое-что по новой системе работы, которую мы запускаем.

— Какой ещё системе? — она нахмурилась, но не раздражённо, а устало. — Артём, я и так зашиваюсь. Заказов выше головы, варить не успеваю, а тут ещё сезон дождей на носу. Мне бы помощника найти, а не новые системы осваивать.

Помощника. Я вспомнил худенькую девчонку с тёмной косой и слишком взрослыми глазами, которая допрашивала меня на пороге комнаты брата. Варя. Двенадцать лет, острый ум и некому о ней позаботиться, кроме Игната, который сам едва сводит концы с концами.

— Будет тебе помощник, — сказал я. — Игнат придёт не один, с ним будет сестра. Девчонка лет двенадцати, смышлёная не по годам. Присмотрись к ней, может, на что сгодится.

Надежда скептически приподняла бровь.

— Двенадцать лет? И что она умеет?

— Пока не знаю. Но голова у неё варит, это точно. А остальному научишь, если захочешь.

Она помолчала, разглядывая меня с прищуром.

— Ладно, — сказала она наконец. — Посмотрю на твою девчонку. Но ничего не обещаю.

Я кивнул и вышел на улицу.

Влажный воздух облепил лицо, тяжёлый и душный. Сезон дождей подбирался к городу, и небо над крышами наливалось свинцом.

Так… надо ещё раз всё обмозговать.

Степан не проблема. Старик предан и честен, просто нетерпелив. Его я буду держать в курсе, подкидывать мелкие задачи, чтобы чувствовал себя нужным. Митяй и Кузьмич сделают что скажут и не станут задавать лишних вопросов.

Настоящий риск — Хрусталёв-младший. Не потому что болтливый, а потому что раздавленный. Люди в таком состоянии делают непредсказуемые вещи: пьют, срываются, ищут виноватых. И если в один вечер к нему подсядет кто-то участливый и нальёт лишнюю кружку, если задаст правильные вопросы и покивает в нужных местах…

Нужно за ним присмотреть. Дать парню занятие, цель, что-то, что не даст провалиться в яму. Может, подключить к тренировкам с Данилой. Физическая работа держит голову в порядке лучше любого зелья. Я это знал по прошлой жизни, когда вытаскивал людей из дерьма с помощью гантелей и пота.

Но это потом. Сейчас меня ждала Академия и вечерняя тренировка.