Восхождение Морна. Том 4

Глава 7 Подарок твоего отца

— Артём Морн, — она заговорила первой, и голос у неё был мягкий и низкий, с лёгкой хрипотцой, которая появляется у женщин после сорока, но почему-то только добавляет им шарма. — Сын Родиона и Марии. Последний раз, когда я тебя видела, ты прятался за материнской юбкой и смотрел на меня исподлобья, как маленький волчонок.

Она встала из кресла одним плавным движением и пошла в мою сторону. Никакой суеты, никаких лишних жестов. Каждый шаг выверен, каждый поворот головы рассчитан на эффект. Так двигаются женщины, которые всю жизнь провели при дворе и знают цену каждому взгляду.

— Ваше сиятельство, — я чуть наклонил голову. — Или как теперь принято обращаться к покойницам? Я как-то не особо силён в загробном этикете.

Она остановилась, и я заметил, как на мгновение сбился ритм её дыхания. Едва уловимо, почти незаметно, но достаточно, чтобы понять: она не ожидала, что я сразу вспомню, кто она.

— Так ты меня узнал, — она быстро взяла себя в руки. — А я думала, что буду интриговать тебя весь вечер, по кусочкам скармливать намёки и смотреть, как ты мучаешься над головоломкой.

— Сожалею, что испортил вам развлечение. Хотя, если хотите, могу притвориться удивлённым. Вскрикну, схвачусь за сердце, может даже упаду в обморок для полноты картины.

— Обойдусь, — она хихикнула. — В момент нашей последней встречи тебе было лет пять или шесть. Дети обычно не запоминают лица.

— Я запоминаю всё, что может пригодиться. Лица красивых женщин пригождаются чаще, чем хотелось бы.

— Льстец.

— Скорее, реалист. Лесть предполагает преувеличение, а я просто констатирую факт.

Она склонила голову, разглядывая меня так, будто пыталась разобрать на составные части.

— Боже, как же ты похож на Родиона. Та же челюсть, тот же разворот плеч, та же манера говорить так, будто весь мир тебе должен. Но глаза…

— Только не говорите, что мамины.

— Нет, — она чуть прищурилась, разглядывая моё лицо так, будто пыталась прочитать что-то между строк. — Глаза совсем другие. У Родиона в твоём возрасте уже был взгляд человека, который смотрит на окружающих как на шахматные фигуры. Холодный такой, расчётливый. Я тогда думала, что это признак силы, а потом поняла, что это просто пустота. А вот у тебя в глазах что-то живое, тёплое даже. Не пойму пока, что именно, но оно там есть.

— Может, это просто голод, — предположил я. — Я сегодня не ужинал, а голодный человек смотрит на мир с особым интересом. Вдруг что-нибудь съедобное попадётся.

Она фыркнула, коротко и неожиданно, и я заметил, как напряжение в её плечах чуть ослабло, а поза стала менее выверенной и более естественной. Тема отца её цепляет, и явно не в хорошем смысле. Полезная информация, которую стоит запомнить на будущее.

Повисла пауза, и я пользовался ею, чтобы прикинуть расклады. Мёртвая герцогиня, которая прячется на краю мира и управляет борделем. Она могла принять меня через Карину, могла вообще не принимать, просто выставить счёт за использованные артефакты и забыть о моём существовании. Но вместо этого она позвала меня лично, в свои покои, и не стала прятаться за маской.

И ведь не позвала сразу. Целый месяц я торчал в Сечи, целый месяц вёл дела через Карину, а она всё это время наблюдала со стороны и собирала информацию. Смотрела, как я торгуюсь с Кривым, как разбираюсь с Щербатым, как набираю людей и строю своё маленькое дело. Ждала, присматривалась, оценивала. И только когда решила, что увидела достаточно, согласилась на личную встречу.

И вот что это? Сентиментальность? Ностальгия по старым временам? Вот уж не думаю. Человек, который выжил в Сечи и поднялся от покойницы до хозяйки лучшего заведения в городе, давно отучился от подобных глупостей. Значит, ей что-то от меня нужно, и личная встреча была не капризом, а частью какого-то плана.

— Вопрос, который меня занимает, — сказал я, нарушая молчание, — зачем вы хотели, чтобы я вас узнал.

— А с чего ты взял, что я этого хотела? — она приподняла бровь, но глаза оставались внимательными и цепкими.

— Вы сидели так, чтобы я видел открытую половину лица, а не маску. Могли расположиться иначе, могли поставить кресло так, чтобы свет падал с другой стороны, и я бы видел только серебро и тени. Но вы этого не сделали.

Я сделал паузу, давая ей возможность возразить. Она молчала.

— Так что-либо я настолько особенный, что заслуживаю отдельного обращения, либо вам от меня что-то нужно. И поскольку мы с вами не виделись тринадцать лет и я понятия не имел, что вы вообще живы, ставлю на второй вариант.

— А если я просто захотела посмотреть на сына старых знакомых? — она чуть склонила голову, и в её голосе появились игривые нотки. — Узнать, каким он вырос и похож ли он на родителей.

— Тогда вам хватило бы моего портрета. Это дешевле, быстрее и не требует утомительных разговоров.

Она молчала, разглядывая меня, и я почти физически ощущал, как она перекладывает фишки на внутренней доске, пересчитывает расклады, прикидывает новые варианты. Видимо я оказался не тем, кого она ожидала увидеть, и теперь ей нужно было решить, хорошо это или плохо.

— Ты не похож на семнадцатилетнего мальчика, Артём Морн.

— А на кого я похож?

— Да так… пока это просто наблюдение.

— Тогда отвечу наблюдением на наблюдение: вы не очень похожи на мёртвую герцогиню. Слишком живая, слишком хорошо выглядите, и слишком неплохо устроились для покойницы. Насколько я знаю, призраки обычно ютятся по заброшенным замкам, гремят цепями и пугают прислугу. А не владеют лучшими банями в городе и не пьют вино, которое стоит дороже, чем большинство здешних домов.

— А ты знаешь много призраков? — она фыркнула, и напряжение между нами немного разрядилось.

— Пока только одного. Но выборка растёт.

Она покачала головой, и я заметил, что плечи у неё чуть опустились, а поза стала более расслабленной. Не до конца, конечно, такие женщины никогда не расслабляются полностью, но достаточно, чтобы понять: первую проверку я прошёл.

— Садись, — она указала на кресло напротив. — Разговор будет долгим, а я терпеть не могу обсуждать серьёзные вещи на сухую.

— Вот это уже похоже на разумный подход к переговорам.

Я сел в кресло, а она подошла к столику у стены и принялась разливать вино по бокалам. Движения плавные, отточенные, ни одного лишнего жеста. Руки ухоженные, с длинными пальцами и аккуратными ногтями. Руки женщины, которая никогда в жизни не мыла посуду и не стирала бельё.

Она протянула мне бокал, и я принял его, но подносить к губам не спешил. Сначала поднёс к носу, вдохнул. Ягоды, дуб, лёгкая нотка ванили. Ничего постороннего, никакой горечи или подозрительной сладости.

— В Сечи быстро учишься не пить всё, что наливают, — пояснил я, заметив её взгляд.

— Разумная предосторожность, — она опустилась в своё кресло и сделала глоток из своего бокала. — Хотя, если бы я хотела тебя отравить, то придумала бы что-нибудь поизящнее.

— Это должно меня успокоить?

— Это должно показать, что я уважаю твой интеллект.

Я скользнул по бокалу даром. Чисто. Либо она действительно не собирается меня травить, либо использует что-то настолько редкое, что мой дар не способен это распознать. Ну ладно…

Я сделал глоток. Хорошее вино, выдержанное, явно не из тех, что подают в местных кабаках.

— Итак, — сказала она, наблюдая за мной поверх края своего бокала. — Ты знаешь, кто я. Я знаю, кто ты. Мы могли бы перейти сразу к делу, но боюсь, без небольшого экскурса в прошлое ты не поймёшь, почему я вообще трачу на тебя своё время вместо того, чтобы просто выставить счёт за артефакты и забыть о твоём существовании.

— Люблю экскурсы в прошлое, — я устроился поудобнее в кресле. — Особенно когда их проводят за бокалом хорошего вина.

— Тогда слушай внимательно… — она тоже откинулась в кресле, и взгляд её стал отстранённым. —

— Я родилась в роду Кречетовых, — начала она. — Не самый могущественный из двенадцати Великих Домов, но достаточно древний и достаточно гордый, чтобы считать себя равным любому.

Роза сделала паузу, глядя на огонь.

— Мой отец был человеком старой закалки, из тех, кто помнил каждую обиду, нанесённую роду за последние триста лет, и передавал эту память детям вместе с колыбельными. Когда мне было пять, он сажал меня на колени и рассказывал не сказки про принцесс и драконов, а истории о том, как Обручевы обманом отняли у нас серебряные рудники на севере. Когда мне было семь, я знала наизусть все подробности дуэли, в которой Державины убили моего дядю, младшего брата отца. Когда мне исполнилось десять, я могла перечислить каждый сорванный контракт, каждый перехваченный брачный союз, каждую интригу, которая стоила нашему роду денег или влияния.

Бокал в её руке качнулся, и я уловил, как плечи слегка напряглись под бархатным платьем.

— К пятнадцати годам я ненавидела эти два рода так же яростно, как мой отец. Да, я видела их на балах и приёмах, издалека, через весь зал, но никогда не обменялась с ними ни единым словом. Для меня они были не людьми, а символами. Воплощением всего, что мешало нашей семье занять место, которое ей полагалось по праву.

— Семейные традиции, — хмыкнул я, — ничто так не объединяет, как общий враг.

— Именно, — кивок без улыбки. — А потом я выросла. Мне исполнилось шестнадцать, потом семнадцать, и где-то между этими годами я превратилась из угловатой девочки в женщину, на которую оборачивались на улицах.

Голова чуть откинулась назад, и свет камина заиграл на линии её шеи.

— Сначала я не понимала, что происходит. Мужчины вдруг начали запинаться на полуслове, когда я входила в комнату, молодые наследники толкались локтями за право пригласить меня на танец, а женатые главы семейств провожали меня взглядами. Какое-то время я не могла взять в толк, что изменилось, а потом до меня дошло, и это осознание изменило всё.

Взгляд метнулся ко мне, и в нём мелькнуло что-то похожее на горькую усмешку.

— Красота — это тоже оружие, Артём. Возможно, самое опасное из всех, потому что его не видно, пока не станет слишком поздно. Мечом можно убить одного человека, магией — десяток. А правильно поданной улыбкой можно разрушить целые семьи, стравить друзей, развязать войны.

Огонь в камине вдруг показался слишком громким.

— Но это я осознала позже. А тогда, в семнадцать лет, я просто наслаждалась вниманием, купалась в нём, как в тёплой воде. И именно тогда я встретила твоего отца.

Бокал опустился на столик, руки легли на колени, и что-то изменилось в её лице — взгляд стал мягче, будто обращённый к чему-то далёкому и давно потерянному.

— Родион Морн. Ему было девятнадцать, он только-только вернулся из военной академии, и весь город говорил о молодом наследнике великого рода, чья огненная магия выжигала мишени на полигоне так, что от них не оставалось даже пепла. Мы встретились на осеннем балу у Северских. Он пригласил меня на танец, я согласилась, и где-то между первым и последним тактом музыки я поняла, что пропала.

Я молчал, переваривая услышанное. В воспоминаниях прежнего Артёма не было ни слова о романе отца с Волковой. Ни намёка, ни случайно оброненной фразы, ни сплетни, подслушанной от слуг. Либо эту историю похоронили очень глубоко, либо шестилетний мальчик просто не обращал внимания на разговоры взрослых.

— Родион был красив, силён и уверен в себе так, как бывают уверены только те, кого жизнь ещё не успела ударить по-настоящему, — продолжила Роза. — Он смотрел на меня, будто кроме меня не существовало никого и ничего во всей Империи. Я влюбилась до дрожи в коленях, до бессонных ночей, до слёз в подушку, когда он уезжал и не присылал писем.

Прозвучал короткий смешок, совсем невесёлый.

— Мы строили планы, как это делают все влюблённые идиоты. Мечтали о свадьбе, о детях, о том, как объединим наши рода и станем сильнейшей семьёй в Империи. Родион говорил, что поговорит с отцом, что убедит его, что наша любовь важнее политики. Я верила каждому слову, потому что хотела верить.

На секунду повисла тишина.

— А потом появился Волков.

Имя повисло в воздухе, тяжёлое и горькое.

— Они с Родионом были ровесниками и даже приятельствовали когда-то, насколько вообще могут приятельствовать наследники великих родов. Но если Родион был огнём, порывом, страстью, то Волков был льдом. Расчётливый, холодный, привыкший получать всё, на что положит глаз. Он увидел меня на зимнем балу и решил, что я буду его. Не спрашивая моего мнения, не утруждая себя ухаживаниями. Просто посмотрел, оценил, и на следующий день явился к моему отцу с предложением.

Пальцы её сжались на подлокотнике кресла.

— Политический брак, — сказал я.

— Политический брак, — она кивнула с горечью в голосе. — Союз Кречетовых и Волковых. Земли, деньги, влияние при дворе, армия, которая могла бы раздавить любого врага. Всё то, о чём мой отец мечтал всю жизнь, преподнесённое на золотом блюде. А то, что его дочь любит другого человека и уже почти помолвлена… ну, это же мелочи. Девочка образумится. Девочка поймёт, как ей повезло. Девочка должна думать о благе семьи, а не о своих глупых чувствах.

Я молчал, потому что история была старой как мир. Девушка, два мужчины, семейный долг против любви. Ничего нового.

— Я плакала неделю, — продолжила Роза. — Умоляла отца отказаться, грозилась сбежать, даже пыталась отравиться, хотя это было больше для драмы, чем всерьёз. Ничего не помогло. Родион пришёл ко мне в ночь перед помолвкой, и мы… попрощались. Он сказал, что будет ждать, что никогда меня не забудет, что если я когда-нибудь позову, он придёт. А я сказала ему уходить и не оглядываться, потому что знала: если он останется ещё на минуту, я не смогу его отпустить.

Голос её дрогнул на последних словах, и я видел, как воспоминание царапнуло что-то внутри, что-то давно похороненное, но так и не умершее до конца.

— Через месяц я стала герцогиней Волковой. А ещё через год Родион женился на твоей матери. Мы оба сделали то, чего от нас ждали наши семьи, и начали жить дальше. Или делать вид, что живём.

Роза потянулась к бокалу и сделала долгий глоток, будто пыталась смыть привкус этих слов.

— Я думала, что время лечит. Что чувства пройдут, притупятся, превратятся в воспоминания, которые можно достать из шкатулки раз в год и посмотреть, не более того. Через пять лет после свадьбы я уже родила Волкову дочь, обустроила дом, научилась быть идеальной герцогиней. Казалось, всё позади.

Она замолчала, и я заметил, как побелели её пальцы на ножке бокала.

— А потом мы с Родионом встретились. Случайно, на каком-то приёме, в толпе гостей. Я увидела его через весь зал, и сердце сжалось так, будто эти пять лет были одним долгим сном. Подошла к нему, когда никто не видел. Сказала, что скучаю. Что до сих пор люблю. Что если он скажет хоть слово…

Роза оборвала себя на полуслове, и в тишине было слышно только потрескивание огня в камине.

— Но он посмотрел на меня так, будто видел впервые. Холодно, отстранённо, как смотрят на случайную знакомую, чьё имя никак не можешь вспомнить. И сказал: «То, что было между нами — ошибки молодости. Я женат. У меня есть Мария. Она хорошая жена, и я не собираюсь её предавать. Будет лучше, если мы забудем этот разговор».

Горькая усмешка исказила её лицо, и на секунду я увидел под маской светской дамы ту девочку, которой когда-то разбили сердце.

— Вот тогда я поняла, что любовь действительно прошла. Только на её место пришло кое-что другое. Пустота. Огромная, холодная пустота, которую нужно было чем-то заполнить, иначе она сожрала бы меня изнутри.

Роза поднялась из кресла и подошла к окну, глядя в темноту за стеклом.

— Я вернулась домой после того приёма и не спала всю ночь. Лежала, смотрела в потолок и думала о том, что моя жизнь превратилась в красивую золотую клетку. Муж, которого я не любила. Дочь, которая росла такой же холодной, как её отец. Бесконечные балы, приёмы, улыбки, реверансы. И впереди — ещё тридцать, сорок, пятьдесят лет того же самого. Я думала, что сойду с ума.

Голос её стал глуше.

— И тогда я вспомнила отца. Его рассказы, его ненависть, его мечту когда-нибудь отомстить Обручевым и Державиным за всё, что они сделали нашему роду. Он умер, так и не дождавшись этого момента. Но я была жива. Я была женой одного из самых могущественных людей Империи. И у меня было оружие, о котором отец даже не мечтал.

Роза обернулась ко мне, и свет камина очертил её силуэт на фоне тёмного окна.

— Понимаешь, Артём, когда у тебя отнимают любовь, нужно за что-то держаться, чтобы не утонуть. Одни держатся за детей, другие за веру, третьи за работу. А я ухватилась за ненависть. Старую, привычную, унаследованную от папочки. Она была как верный друг, который никогда не предаст и никогда не бросит.

— И вы начали планировать месть.

— Не сразу, — она медленно вернулась к креслу, но садиться не стала, оперлась рукой о спинку. — Сначала я просто наблюдала. Ходила на балы, приёмы, собрания, и везде смотрела на Обручевых и Державиных. Изучала их, как охотник изучает дичь. Кто с кем спит, кто кому должен, у кого какие слабости. Особенно меня интересовали молодые наследники, горячие и глупые, из тех, что думают не головой, а тем, что между ног.

Роза усмехнулась, и в этой усмешке мелькнуло что-то хищное.

— И судьба словно решила мне подыграть. На осеннем балу у Северовых двое таких наследников сами подошли ко мне. Обручев и Державин. Оба красивые, оба пьяные, оба настолько самоуверенные, что от них разило высокомерием сильнее, чем вином. Они начали флиртовать со мной, грубо, неуклюже, как умеют только мальчишки, которые считают, что им всё дозволено по праву рождения.

Она помолчала, будто заново переживая тот момент, и взгляд её стал отстранённым.

— И тут мне в голову пришла идея. Безумная. Опасная. Восхитительная в своей простоте. Что если позволить этим двоим зайти достаточно далеко, чтобы мой муж был вынужден вызвать их на дуэль? Волков не стерпит публичного оскорбления своей жены, это вопрос чести. А Родион… Родион дружил с Волковым, они были близки ещё с академии. Он наверняка встанет плечом к плечу с другом, как положено. Два великих рода против двух других, и я в центре всего, как паук, который всем этим управляет.

— Вы хотели стравить четыре рода?

— Я хотела уничтожить два рода, которые ненавидела с детства, руками двух мужчин, которые, в разное время, были готовы на всё ради меня, — она усмехнулась, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Гениальный план, правда? Папочка бы мной гордился.

Я молчал, потому что говорить тут было нечего. История разворачивалась как греческая трагедия, и я уже примерно представлял, чем она закончится.

— Следующие полгода я плела интригу, — продолжила Роза. — На публике держалась холодно, как и положено верной жене. Но стоило оказаться наедине, в тёмном углу на балу или в саду во время прогулки, я становилась совсем другой. Улыбалась, касалась руки, позволяла себе двусмысленные взгляды. Давала надежду, но никогда ничего конкретного. Подпускала близко, а потом отталкивала. Я хотела довести их до точки кипения, до момента, когда они сделают что-то настолько глупое и публичное, что у Волкова не останется выбора.

— И они сделали.

— Потому что я их подтолкнула, — Роза криво усмехнулась. — На зимнем балу я подошла к каждому из них по отдельности. К Обручеву — когда он стоял у колонны с бокалом вина. Встала так близко, что он чувствовал моё дыхание на своей шее, и прошептала на ухо, что устала играть в эти игры. Что муж уезжает рано, что я буду ждать в малой гостиной после полуночи, и что сегодня я наконец буду его. Целиком и полностью.

Она помолчала, и в её глазу мелькнуло что-то похожее на горькое удовлетворение.

— С Державиным я была ещё откровеннее. Поймала его в коридоре, якобы случайно, прижалась к нему всем телом и поцеловала. Коротко, но так, чтобы он почувствовал вкус. Сказала, что больше не могу терпеть, что хочу его так сильно, что готова на всё. Что сегодня ночью он получит всё, о чём мечтал эти полгода.

Роза улыбнулась.

— Они примчались в гостиную оба, как я и рассчитывала. Пьяные, возбуждённые, с горящими глазами. А я ждала их в полутьме, в платье, которое едва держалось на плечах, с распущенными волосами и бокалом вина в руке. Подпустила их близко. Позволила одному расстегнуть застёжку на спине, пока другой целовал мою шею. Позволила им думать, что всё идёт именно так, как они хотели.

Голос её стал глуше.

— А потом, когда они уже были достаточно далеко, чтобы не остановиться по первому слову, я начала вырываться, кричать и звать на помощь.

Я молчал, понимая, к чему она ведёт.

— Они не сразу поняли, что происходит. Да и как понять? Секунду назад ты мнёшь грудь самой красивой женщины Империи, она стонет тебе в ухо и просит ещё, а в следующий миг она же визжит и царапает тебе лицо. Мозги у них отключились полностью, там осталось только вино и желание, так что они пытались меня удержать, успокоить, лапали ещё сильнее, бормотали что-то вроде «тише, милая, всё хорошо». А я кричала громче, рвала на себе платье, пока не прибежала охрана, а за ней и гости.

Роза опустилась глубже в кресло и потянулась к бокалу.

— И все увидели одну и ту же картину: растрёпанная герцогиня Волкова в разорванном платье и двое полуодетых наследников великих родов рядом с ней. Этого было достаточно.

— Дуэль?

— Волков хотел убить их прямо там, в гостиной, — она покачала головой. — Я видела это в его глазах, когда он ворвался первым. Такая ярость, что воздух вокруг него начал дрожать от жара, он ведь тоже был огненным магом, как твой отец. Ещё секунда, и от этих двоих остался бы только пепел.

Роза сделала глоток вина.

— Но Родион его остановил. Схватил за плечо и сказал: «Не здесь. Не так. Сделаем всё по закону, чтобы ни одна сволочь потом не посмела сказать, что это было убийство». Волков послушал, хотя я видела, чего ему это стоило. Они вывели мальчишек в бальный зал, где ещё толпились гости, и там, при всех, Волков бросил вызов.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

— Обручев и Державин потребовали парную дуэль. Двое на двое. Сказали, что оскорбление было общим, значит и ответ должен быть общим. Но настоящая причина была в другом: их магические дары идеально дополняли друг друга. Обручев был щитовиком, его барьеры могли выдержать удар осадного орудия. Державин — атакующим магом, молнии и огонь. Вместе они были почти непобедимы, по крайней мере, так считалось. Мальчишки были уверены, что в парном бою у них есть шанс. Что Обручев прикроет, а Державин ударит, как они делали на десятках турниров до этого.

Роза невесело усмехнулась.

— Волков и Родион согласились, не раздумывая. Они тоже тренировались вместе годами, ещё с академии. Знали каждое движение друг друга, каждый приём, каждую слабость. И в отличие от мальчишек, они убивали людей не на турнирах, а на настоящей войне.

Она замолчала, и я видел, как воспоминание тянет её обратно, в то утро, которое изменило всё.

— Дуэль назначили на рассвете следующего дня. Я не спала всю ночь, сидела у окна и смотрела, как темнота за стеклом медленно сереет. Пыталась понять, что чувствую. Страх? Вину? Предвкушение? Наверное, всё сразу. Думала о том, что через несколько часов четверо мужчин выйдут на поле, и как минимум двое из них не вернутся. Из-за меня. Из-за моей ненависти и моих игр.

Роза откинулась на спинку кресла.

— Когда солнце поднялось над горизонтом, весь двор уже собрался на дуэльном поле. Сотни людей, и все хотели видеть, как наследники четырёх великих родов будут убивать друг друга. Обручев и Державин стояли на одной стороне, молодые, красивые, уверенные в своей связке. Они выиграли столько турниров вместе, что уже не сомневались в победе. Волков и Родион стояли напротив, и я помню, как Волков разминал плечи, готовясь к бою.

Голос её стал тише.

— А потом прозвучал сигнал, и всё закончилось раньше, чем кто-либо успел понять, что происходит. Обручев начал ставить барьер, Державин потянулся к своей силе, всё как на тренировках… Но Родион не стал ждать. Он просто шагнул вперёд, и его печать вспыхнула так ярко, что люди в первых рядах отшатнулись от жара. Никто при дворе ещё не видел его настоящей силы. Все знали, что он талантлив, что он наследник огненного рода, но то, что он показал в то утро…

Роза покачала головой.

— Ему потребовался один единственный удар, чтобы барьер Обручева разлетелся, как стекло под молотом. Волна пламени прошла сквозь обоих, и они даже не успели закричать. Волков так и остался с раскрытым ртом, потому что ему просто не дали шанса вступить в бой. Когда огонь опал, на поле лежали два обугленных тела, а Родион стоял над ними, и печать на его руке ещё дымилась.

Она посмотрела на меня в упор.

— Весь двор молчал. Сотни людей, и ни единого звука. Они смотрели на Родиона так, будто видели его впервые. И знаешь, что было хуже всего?

Пауза.

— Мне понравилось. В тот момент, когда я смотрела на эти обугленные тела, я чувствовала не ужас, не раскаяние. Я чувствовала удовлетворение. Триумф. Папочка был бы горд: два врага мертвы, два рода потеряли молодых наследников, и всё это сделано моими руками.

Роза допила вино и поставила бокал на столик с глухим стуком.

— Целую неделю я купалась в этом триумфе. Принимала соболезнования, изображала оскорблённую добродетель, позволяла мужу утешать меня по ночам. А потом всё рухнуло из-за восьмилетней девочки, которая слишком хорошо играла в прятки.

Она потянулась к графину и налила себе ещё вина, и я заметил, что пальцы её чуть дрожали.

— Оказалось, что в тот вечер дети гостей играли в прятки по всему особняку Северовых. Дочка какого-то мелкого барона, девочка лет восьми, решила, что малая гостиная — идеальное место, чтобы спрятаться, и забралась за диван в углу. А потом туда пришла я с двумя молодыми наследниками, и девочка не посмела вылезти. Так и сидела там, тихо, как мышка, зажмурившись и стараясь не дышать. Она слышала, как я шептала им слова страсти, как позволяла расстёгивать платье, как стонала и просила ещё. А потом слышала, как я вдруг начала кричать и звать на помощь, хотя секунду назад сама тянула их к себе за воротники.

Роза сделала глоток и криво усмехнулась.

— Девочка рассказала матери, потому что не понимала, что видела, и хотела объяснений. Мать рассказала подруге, потому что это был слишком сочный слух, чтобы держать его при себе. Подруга рассказала ещё кому-то, и через неделю шёпот дошёл до Обручевых и Державиных. Они начали копать, и копали яростно, потому что хотели моей крови. Нашли слугу, который видел, как я передавала записки. Нашли горничную, которая как-то видела легкое прикосновение Обручева ко мне. Нашли садовника, который видел меня в саду с Державиным за день до бала, и там я точно не кричала и не вырывалась.

Голос её стал глуше.

— Одного свидетеля можно купить или запугать. Двух — сложнее. Когда их набралось пятеро, игра была окончена. Через две недели после дуэли вся столица знала правду: я не жертва, а кукловод, который заставил четырёх мужчин выйти на поле, зная, что двое из них не вернутся.

— И тогда начался настоящий скандал…

— Катастрофа, — она покачала головой. — Обручевы и Державины объединились с одной единственной целью: чтобы уничтожить меня. Волков публично от меня отрёкся, назвал змеёй, которую пригрел на груди, и запретил приближаться к дочери. Родня закрыла двери, друзья исчезли так быстро, будто их никогда и не было, а слуги смотрели на меня так, словно я прокажённая. Прокурор императорского суда начал готовить обвинение в убийстве через подстрекательство, а это означало либо смертную казнь, либо пожизненную ссылку в северные рудники, где люди живут в среднем года три.

Роза замолчала, глядя на огонь, и когда заговорила снова, голос её звучал иначе — мягче и теплее, будто она вспоминала единственный луч света в той темноте.

— И тогда появилась Мария. Твоя мать.

Она помолчала, подбирая слова.

— Мы дружили ещё девочками, задолго до всех этих балов и женихов и политических игр. Вместе учились вышивать, вместе сбегали с уроков этикета, вместе мечтали о принцах на белых конях. Потом выросли, и жизнь развела нас в разные стороны: я стала герцогиней Волковой, она — женой Родиона Морна. Но Мария никогда не забывала, кем мы когда-то были друг для друга.

Роза сделала глоток вина.

— Она пришла ко мне ночью, одна, без слуг и охраны, рискуя всем: репутацией, браком, собственной свободой. Я спросила, зачем она это делает, ведь я сама виновата во всём, что случилось. Знаешь, что она ответила?

Я молчал, ожидая продолжения.

— Она сказала, что понимает. Что она тоже женщина и знает, каково это, когда тебе разбивают сердце. Что Родион рассказал ей о нашем разговоре на том приёме, о том, как я призналась ему в любви, а он отверг меня. Мария сказала, что не оправдывает того, что я сделала, но понимает, откуда это взялось. Что боль и унижение могут довести человека до безумия, и она не собирается смотреть, как её детскую подругу казнят за то, что она сломалась под тяжестью этой боли.

Голос Розы дрогнул.

— Она организовала всё за одну ночь. Нашла в морге для бедняков тело женщины примерно моего возраста и телосложения, которую никто не хватится. Переодела её в моё платье, надела мои украшения, уложила в моей спальне. А рядом положила записку, написанную моим почерком, в которой я признавалась во всём и просила прощения у мужа и дочери за то, что опозорила их имя.

Роза криво усмехнулась.

— А потом Мария подожгла тело. Я ведь огненный маг, пусть и слабый, так что самосожжение выглядело вполне правдоподобно. Отчаявшаяся женщина, раздавленная позором, решила уйти из жизни единственным способом, который ей доступен. Обратила собственный дар против себя. Красиво, трагично, и никаких вопросов о том, почему тело так сильно обгорело, что человека невозможно опознать.

Голос её стал тише.

— Идеальный план. Обручевы и Державины получали свою справедливость, пусть и посмертную. Волков избавлялся от жены-змеи без лишнего скандала с публичной казнью. Общество могло вздохнуть с облегчением и перейти к новым сплетням. А я исчезала навсегда, чтобы начать новую жизнь на краю мира под чужим именем. Карета ждала у чёрного хода, вещи были собраны, оставалось только выйти и исчезнуть.

Рука Розы медленно поднялась к краю маски, и я почувствовал, как что-то изменилось в воздухе.

— Но Родион нас нашёл. Не знаю, как он узнал, может, кто-то из слуг донёс, может, сам догадался, может, просто следил за женой и видел, как она выскальзывает из дома по ночам. Он появился из темноты, когда Мария помогала мне сесть в карету, прощалась со мной, желала удачи. Его печать светилась так ярко, что было больно смотреть, а лицо… я никогда не видела у него такого лица. Ни на той дуэли, ни до, ни после.

Роза замолчала на секунду, будто собираясь с силами, чтобы договорить.

— Мария бросилась к нему, пыталась объяснить, уговорить, умоляла отпустить меня, встала между нами, раскинув руки. Говорила, что я уже наказана, что потеряла всё, что больше никогда не вернусь. Просила его как жена, как мать его детей, как женщина, которая никогда ни о чём его не просила.

Её голос упал почти до шёпота.

— Он отшвырнул её в сторону одним движением и ударил по мне. Не в полную силу, иначе от меня осталась бы только горстка пепла, как от тех двоих на дуэльном поле. Но достаточно сильно, чтобы я запомнила этот момент на всю оставшуюся жизнь.

Вместо того чтобы продолжить, она подняла руки к маске и медленно, очень медленно сняла её с лица.

Я не дрогнул и не отвёл взгляда, хотя внутри что-то сжалось в тугой узел.

Левая половина её лица была именно такой, какой я видел с самого начала: красивой, почти идеальной, со следами той роскошной красоты, которая когда-то сводила с ума мужчин всей Империи. Правая половина была сплошным ожогом — стянутая, бугристая кожа, навсегда застывшая в подобии гримасы. Там, где должна была быть бровь, осталась только гладкая розовая плоть. Ухо оплавилось и скрючилось, как восковая свеча, забытая у огня. Глаз каким-то чудом уцелел, но веко над ним срослось так, что она могла открыть его только наполовину.

— Это подарок твоего отца, — грустно улыбнулась Роза. — На память о нашей любви…

Она не спешила надевать маску обратно, и я понимал, что это намеренно — она хотела, чтобы я увидел всё, что скрывала серебряная филигрань.

— Родион хотел добить меня, — голос её звучал ровно, почти буднично, как будто она рассказывала о чужой жизни. — Я видела это в его глазах, видела, как печать на его руке снова начала разгораться. Но Мария бросилась между нами и закрыла меня собой, обняла, прижала к себе и сказала, что тогда ему придётся убить и её тоже.

Роза отвернулась к окну, и свет магических светильников скользнул по изуродованной коже.

— Он замер с занесённой рукой. И… знаешь, как он на неё смотрел?

Усмешка тронула здоровую половину её лица, горькая и кривая.

— Так же, как когда-то смотрел на меня. С любовью, с нежностью, с готовностью сделать всё, о чём она попросит. Я лежала на земле, половина лица горела огнём, а он глядел только на свою жену, и я поняла, что для него больше не существует никого, кроме неё. Все эти годы, пока я тешила себя мыслью, что Родион до сих пор любит меня, он давно уже принадлежал Марии целиком и без остатка.

Голос её стал глуше, словно воспоминания тянули его вниз.

— Он опустил руку и поставил условие. Сказал, что позволит мне жить, но я никогда, до конца своих дней, не обращусь к лекарям, чтобы исцелить своё лицо. Что мои ожоги должны остаться напоминанием о том, что бывает с теми, кто пытается манипулировать мужчинами рода Морнов. А если я когда-нибудь попытаюсь их вылечить, он найдёт меня и закончит начатое.

Тишина повисла между нами, нарушаемая только треском поленьев в камине, и я ждал продолжения, потому что чувствовал — она ещё не закончила.

— Первые несколько лет, пока ожоги ещё можно было исправить хорошей магией или дорогими зельями, Родион присылал своих людей в Сечь, — Роза говорила медленно, словно каждое слово приходилось вытаскивать из глубины памяти. — Они приходили в мой бордель под видом клиентов, смотрели на меня, убеждались, что шрамы на месте, и уходили. Раз в полгода, как по расписанию, на протяжении пяти лет.

Она потянулась к маске и надела её обратно медленным, привычным движением человека, который повторял этот жест тысячи раз.

— А потом перестал присылать проверяющих. То ли решил, что я достаточно запугана, то ли просто забыл обо мне, занятый другими делами. К тому времени лечить было уже поздно, потому что такие ожоги после определённого срока не поддаются никакой магии. Так что теперь это навсегда.

Она повернулась ко мне, и в её уцелевшем глазу горело что-то тёмное и холодное, что копилось там два десятилетия.

— Двенадцать лет, Артём. Двенадцать лет я живу здесь, на краю мира, с этим лицом и с этими воспоминаниями. Он мог меня простить — я ведь не убила никого своими руками, только подтолкнула события. Он мог позволить мне вылечиться и просто исчезнуть. Но вместо этого он сделал так, чтобы я страдала каждый день, каждый раз, когда смотрю в зеркало, каждый раз, когда вижу отвращение в глазах мужчин, которые когда-то штабелями ложились у моих ног.

Роза подалась вперёд, и свет от камина заиграл на серебре её маски.

— И всё это время я ждала. Сама не зная чего — просто ждала, потому что больше ничего не оставалось. А потом появился ты.

Её голос стал мягче, почти вкрадчивым.

— Сын Родиона Морна, сосланный собственным отцом на край мира за слабый дар. Я начала собирать информацию, наблюдать, расспрашивать людей — хотела убедиться, что это не игра и не очередная интрига, что Родион действительно отказался от своего сына так же холодно и безжалостно, как когда-то поступил со мной.

Она откинулась в кресле и сложила руки на коленях.

— И знаешь, что я выяснила? Что он даже не попытался тебя защитить. Что он смотрел, как тебя унижают на церемонии, и не шевельнул пальцем. Что он отправил тебя сюда умирать, потому что ты оказался недостаточно полезным для его планов.

Она замолчала, давая мне время переварить услышанное, и я чувствовал на себе её взгляд — изучающий, оценивающий, ищущий что-то в моём лице.

— Ты понимаешь мои чувства, Артём, я знаю, что понимаешь. Мы оба были выброшены Родионом Морном как сломанные игрушки, и я думаю, что мы оба хотим одного и того же.

— И чего же, по-вашему, мы хотим?

Роза улыбнулась, и эта улыбка была красивой на видимой половине лица и жуткой на той, что скрывалась под серебряной маской.

— Справедливости, — она произнесла это слово так, будто пробовала его на вкус. — Или мести, если тебе больше нравится честность. Я хочу, чтобы Родион Морн заплатил за всё, что сделал. И я думаю, что ты — именно тот человек, который поможет мне этого добиться.