Восхождение Морна. Том 4

Глава 4 Черное море

Двор опустел, хотя «опустел» это громко сказано, потому что последнее, что я видел перед тем как отвернуться, была четвёрка новобранцев, которая гналась за Сизым через весь двор с явным намерением выщипать из него всё, что выщипывается. Судя по воплям, доносившимся откуда-то из-за хозяйственных построек, догнать его пока не удалось, но надежды они не теряли.

А спустя несколько минут Маша увела Потапыча кормиться, и медвежья туша протиснулась в арку с таким скрежетом камня о камень, что я всерьёз забеспокоился за целостность кладки, которая и без того выглядела так, будто помнила ещё четырёх прошлых Императоров и с тех пор держалась на честном слове.

Следом за ними просочился Сизый, каким-то чудом оторвавшийся от преследователей, и пока он ковылял мимо, до меня донеслось бормотание про несправедливость мира и людей, которые совершенно не ценят конструктивную критику и его педагогический талант.

Четвёрка отстала где-то по дороге, видимо решив, что шестьсот отжиманий за три часа это достаточная нагрузка на один день, и тратить остатки сил на погоню за пернатым идиотом уже перебор. Не тысяча, конечно, но для первого раза сойдёт, а завтра посмотрим, кто из них вообще сможет поднять руки выше плеч и явиться на тренировку.

Тени от колонн вытянулись через весь двор, солнце село за стену Верхнего города, и вечерний воздух наконец стал пригодным для дыхания, так что я уже собирался уходить вслед за остальными, когда заметил, что ушли не все.

Серафима стояла у дальней колонны, скрестив руки на груди, и смотрела на меня тем самым взглядом, от которого нормальные люди обычно начинают прикидывать расстояние до ближайшего выхода.

Только вот у меня такого желания не возникало. Скорее наоборот.

Я пересёк двор неспешным шагом, и она не двинулась с места, только чуть отступила глубже в тень между колоннами, туда, где нас не будет видно ни со двора, ни из окон.

Если я хоть что-то понимал в женщинах, то это было приглашение.

Я остановился в полушаге от неё. От Серафимы тянуло холодом, тем самым, от которого большинство людей шарахались как от чумной, но я не большинство, и она это знала.

— Шестьсот отжиманий, — сказала Серафима вместо приветствия. — Здоровяк на пятисотом выглядел так, будто вот-вот отдаст богам душу прямо на моих глазах.

— На шестисотом было ещё живописнее, но он как-то выкарабкался.

— Ты — жесткий.

— Я — эффективный. Это не совсем одно и то же, хоть многие люди и путают.

Она чуть качнула головой, и прядь волос скользнула по щеке. В полумраке между колоннами её глаза казались темнее обычного, и привычного льда в них не было, а было что-то совсем другое, что-то, что Серафима прятала от всего мира за яростью и репутацией ледяной королевы.

— Ты странный, — сказала она негромко и чуть склонила голову, разглядывая меня так, будто пыталась понять, как я устроен. — Иногда мне кажется, что я тебя раскусила, что ты смотришь на меня так же, как я на тебя, и всё понятно, и можно выдохнуть. А потом ты поворачиваешься, и в глазах снова появляется что-то… холодное. Спокойное такое. Уверенное. И я думаю, что просто дура, которая напридумывала себе невесть что на пустом месте.

— И часто ты себя дурой считаешь?

— Никогда, — она чуть вздёрнула подбородок. — Поэтому и бесит.

— Что именно бесит?

— Что рядом с тобой не понимаю, кто я. То ли Ледяная Озёрова, от которой все шарахаются, то ли девчонка, которая краснеет от одного взгляда понравившегося ей парня. Ненавижу это ощущение.

— Но всё равно стоишь здесь.

— Стою, — она усмехнулась. — Кто знает, может мне просто нравится причинять себе боль…

Она смотрела на меня снизу вверх, потому что я был выше почти на голову, и молчала, и я молчал тоже, и тишина между нами была не неловкой, а какой-то другой. Выжидающей. Из тех, которые обычно заканчиваются либо поцелуем, либо дракой, и мы оба прекрасно понимали, какой вариант сейчас ближе.

К чёрту.

Я шагнул вперёд, одной рукой обхватил её за талию, другой зарылся пальцами в волосы на затылке и притянул к себе. Она не сопротивлялась, наоборот, подалась навстречу с таким голодным выдохом, будто ждала этого целую вечность, и её ногти впились в мои плечи сквозь ткань мантии так, что завтра останутся следы.

Но мне было на это плевать.

Поцелуй получился жадным, грубым, без намёка на нежность. Я прикусил её нижнюю губу, и она застонала мне в рот, тихо и хрипло, а потом ответила тем же, и во рту появился привкус крови, и это только раззадорило нас обоих. Её губы были прохладными, но язык горячим и требовательным.

Я толкнул её спиной к колонне, жёстко, без церемоний, и камень глухо отозвался. Серафима охнула от удара, но не от боли, и её глаза потемнели так, что фиолетовый почти исчез в расширенных зрачках.

— Ещё, — выдохнула она.

Моя рука скользнула по её бедру, задирая юбку всё выше и выше, пока пальцы не сжали упругую попку под тонким кружевом. Серафима вскинула ногу и обхватила моё бедро, притягивая ближе, и когда я прижался к ней, она запрокинула голову и закусила губу, чтобы не застонать в голос.

— Самоуверенный… — выдохнула она срывающимся голосом, когда я качнул бёдрами. — Ты хочешь прямо здесь? Не боишься, что мы разнесём половину Академии?

— У меня уже целая ремонтная бригада появилась, — я наклонился к её шее и прикусил кожу там, где бешено билась жилка, и она вздрогнула всем телом. — Причем, натренированная. За последний месяц им пришлось много практиковаться.

Она рассмеялась, низко и хрипло, и этот смех вибрацией прошёл по моим губам.

— Ты невозможный…

— Это комплимент?

— Заткнись и продолжай.

Я развернул её лицом к колонне одним движением, и она упёрлась ладонями в шершавый камень, прогнувшись в пояснице так, что вид открылся просто невозможный. Юбка задралась до талии, и я провёл ладонью по изгибу её спины, от лопаток до поясницы и ниже, чувствуя, как она дрожит под моими пальцами и подаётся навстречу каждому прикосновению.

— Артём… — её голос сорвался, когда моя рука скользнула между её бёдер. — Артём, если ты сейчас остановишься, я тебя убью…

Мои пальцы нащупали край кружевного белья и потянули вниз, медленно, мучительно медленно, наслаждаясь каждым сантиметром обнажающейся кожи. Серафима застонала сквозь зубы и подалась назад, прижимаясь ко мне всем телом, требуя большего, и тонкая ткань соскользнула по её бёдрам и упала к щиколоткам.

А потом я услышал шаги из-за угла, и мы отпрыгнули друг от друга за долю секунды до того, как во двор вылетел запыхавшийся пацан. Когда я обернулся, Серафима уже стояла в двух шагах от меня и одёргивала юбку с таким невозмутимым видом, будто просто поправляла складки после прогулки. Руки скрещены на груди, лицо каменное и на нём ни грамма смущения.

Почти убедительно, если не замечать сбитое дыхание, румянец от скул до ключиц, припухшие искусанные губы и то, как она едва заметно сжимала бёдра, пытаясь унять пульсацию между ног.

А ещё её кружевное бельё осталось лежать на камнях у подножия колонны, но парень этого точно не заметил, потому что был слишком занят попытками отдышаться и не умереть от недостатка воздуха прямо на месте.

— Г-господин Морн! — выдавил парень между судорожными вдохами. — Там это… капитан… бани… срочно…

Он согнулся пополам, упираясь руками в колени, и из его рта вырывались только хрипы и обрывки слов, из которых невозможно было сложить ничего осмысленного.

— Стой, — я поднял руку. — Отдышись сначала, а уже потом говори.

Парень кивнул, судорожно хватая ртом воздух. Десять секунд, пятнадцать, двадцать. Наконец он выпрямился, всё ещё тяжело дыша, но уже способный связать больше двух слов подряд.

— Капитан Ковальски, — выпалил он. — Пол часа назад вернулся из Мертвых Земель и притащил каких-то раненых ходоков в бани к Мадам Розе. Велел найти вас и передать, чтобы вы срочно туда явились.

Я нахмурился.

— Раненых ходоков? И при чём тут я? Их к лекарю надо вести, а не за мной бегать.

— Не знаю, господин, — парень развёл руками. — Капитан не объяснял. Только сказал, что это очень важно, и чтобы вы появились там как можно быстрее. Сказал, вы всё поймёте, когда увидите.

Я переглянулся с Серафимой. Она чуть приподняла бровь, но промолчала.

Марек не стал бы посылать гонца через весь город, если бы дело не стоило того. Это не в его стиле. Значит, там случилось что-то серьёзное, что-то, что касается меня напрямую, и выяснить это можно только на месте.

— Ладно, — я кивнул гонцу. — Свободен.

Парень с видимым облегчением кивнул, развернулся и потрусил прочь, явно радуясь, что его миссия закончилась и можно вернуться к чему-то менее нервному, чем прерывать уединение Ледяной Озёровой с наследником Морнов посреди пустого двора.

— И что там такого срочного случилось, что Марек гонца прислал? — Серафима подошла ближе, на ходу приводя в порядок растрёпанные волосы и одёргивая мантию. — Он же не из тех, кто дёргает людей по пустякам, особенно в такой момент.

— В том-то и дело, что не знаю, — я подобрал её бельё с камней и протянул ей. — Какие-то раненые ходоки, и почему-то капитану понадобился именно я, а не лекарь и не кто-то ещё. Честно говоря, не нравится мне всё это, но пока не увижу своими глазами, гадать бессмысленно.

Она забрала кружево, и я думал, что спрячет в карман, но вместо этого Серафима спокойно задрала юбку до талии, явив моему взгляду всё то, чего я минуту назад касался пальцами, неспешно натянула бельё на место и одёрнула ткань обратно, как будто ничего особенного не произошло.

Дразнит, зараза…

— Ладно, иди разбирайся со своими ходоками. Я пока присмотрю за твоими оболтусами, чтобы они тут без присмотра чего-нибудь не натворили. Маша с Потапычем должны быть в столовой, а Сизый наверняка там же крутится, выпрашивает у поварих второй обед и рассказывает им душераздирающие истории о своей тяжёлой судьбе.

— Спасибо, — я усмехнулся, представив эту картину. — Если он начнёт слишком уж надоедать, можешь его немного приморозить. Исключительно в воспитательных целях.

— С удовольствием.

Я направился к арке, и она окликнула меня, когда я уже почти скрылся за углом:

— Артём! Ты ведь помнишь, что мы не закончили? Меня оставили на самом интересном месте, и я, мягко говоря, не в восторге от такого поворота событий. Так что будь добр разобраться со своими делами побыстрее и вернуться, потому что я не собираюсь засыпать сегодня неудовлетворённой.

Я обернулся. Она стояла, прислонившись плечом к колонне, скрестив руки на груди, и её усмешка не оставляла никаких сомнений в том, что именно она имеет в виду и чего ждёт от сегодняшней ночи.

— Разберусь и вернусь, — сказал я. — Твоя комната, после полуночи. И сделай так, чтобы нас никто не побеспокоил, а то у меня уже начинает развиваться стойкая неприязнь к срочным новостям.

— Дверь заморожу так, что её не выбьет даже осадный таран, — пообещала она. — Окна тоже. А если какой-нибудь идиот всё-таки сунется, то закончит свои дни ледяной скульптурой у меня на подоконнике. В назидание остальным.

— Звучит как план.

Крикнул я напоследок и побежал.

Главный зал бань превратился в подобие полевого госпиталя, и даже магические светильники, которые обычно горели ровно и без копоти, сейчас мигали и потрескивали, будто сама атмосфера в комнате мешала им работать нормально. На лавках вдоль стен лежали четверо, и слово «раненые» к ним подходило примерно так же, как «слегка помятые» к жертвам обвала в шахте.

Первым я заметил молодого парня лет двадцати, у которого левая рука заканчивалась чуть ниже локтя бурым комком тряпок, бывших когда-то белыми. Лицо у него было серое и восковое, как у покойника на третий день, и только едва заметное движение груди говорило о том, что хоронить его пока рано. Хотя, судя по цвету кожи, это ненадолго.

Второй, мужик лет сорока и покрепче сложением, держал обеими руками повязку на животе и смотрел в потолок пустыми глазами человека, который уже всё для себя решил и теперь просто ждал, когда тело догонит сознание. Третий вообще не подавал признаков сознания, дышал с хрипом и бульканьем, а на губах у него пузырилась розовая пена, что означало пробитые лёгкие и билет в один конец, даже если бы сюда телепортировался лучший целитель Империи со всей своей свитой.

А вот четвёртого я узнал не сразу, потому что морщинистое лицо стало землисто-серым, будто из него выкачали всю кровь. Степан. Тот самый старик, который стал моим первым покупателем ещё в лавке Ефима, когда сам Ефим валялся в отключке после нашего знакомства.

Потом мой взгляд сполз ниже, к правой ноге, и я понял, почему Марек написал «быстрее». От колена и ниже там было месиво из раздробленных костей и разорванной плоти, с белыми осколками, торчащими сквозь бурое мясо. Кто-то наложил жгут выше колена, грамотно и профессионально, но это была отсрочка приговора, а не помилование.

Марек стоял у дальней стены, целый, слава местным богам, но грязный с головы до ног, и лицо у него было такое, будто он не спал минимум трое суток, а потом ещё сутки провёл в компании, которую не выбирал.

Рядом с ним обнаружился Соловей, бледный как свежая побелка, с повязкой на голове, пропитавшейся бурым, и привалился он к стене так, словно без этой опоры немедленно сложится пополам и больше уже не встанет.

Между ними и лавками с ранеными работал личный лекарь мадам Розы, пожилой мужик с красными от недосыпа глазами и руками, которые двигались быстро и уверенно, несмотря на кровь по локоть. Настоящий профи, из тех, чьи услуги стоят столько, что большинство ходоков предпочли бы сдохнуть, чем платить. Впрочем, судя по тому, что лежало на лавках, некоторым из них это и предстояло.

— Хорошо, что быстро, — сказал Марек, шагнув мне навстречу и вытирая руки о штаны, хотя чище они от этого не становились.

— Что случилось?

Он тяжело вздохнул, провёл ладонью по лицу и кивнул в сторону раненых.

— Эти шестеро пошли к гроту у Чёрного моря за травами. Ходоки каждый год туда таскаются перед сезоном дождей, собирают какую-то особую дрянь, которая растёт только там и только в это время. Дожди уже начались, так что им надо было успеть за день-два, иначе всё зальёт к чёртовой матери и жди следующего года.

Чёрное море. Я слышал про него от ходоков в лавке, и когда впервые услышал название, подумал о том, другом Чёрном море, солёном и курортном, с пляжами и красивыми набережными.

Но здесь название было буквальным, потому что вода в этом море действительно чёрная, цвета свежей нефти, густая и не отражающая свет вообще. Никто никогда не видел дна, а старожилы рассказывали, что если что-то туда уронишь, оно не тонет сразу, а медленно погружается, будто море раздумывает, принимать подарок или нет.

Это было одно из немногих мест за вторым порогом, куда твари почему-то не совались, то ли вода их отпугивала, то ли ещё что, и ходоки годами туда таскались и возвращались целыми.

— Обычно там относительно безопасно, — продолжил Марек, будто прочитав мои мысли. — Ну, насколько это слово вообще применимо к тому, что тебя ждёт за вторым порогом. Но в этот раз… — он потёр переносицу и тяжело выдохнул. — В этот раз в гроте загнездилась самка костогрыза. С выводком. Эти шестеро влезли прямо в логово с детёнышами, и мамаша, как ты понимаешь, гостям совершенно не обрадовалась.

— Шестеро, — повторил я, оглядывая лавки и пересчитывая тела. — А тут четверо. Или я за последний месяц разучился считать?

— Не разучился. — Марек отвёл взгляд и уставился куда-то в стену. — Двоих мы не довезли. Один умер на руках у Соловья, пока мы тащили их к городу, а второй… второй, кажется, был мёртв ещё до того, как мы их нашли, просто никто не хотел это признавать.

Повисла тишина, и я слышал только хриплое дыхание раненых да потрескивание магических светильников под потолком.

— Почему вы потащили их сюда, а не в Лекарню? — спросил я наконец.

Марек поднял на меня усталые глаза.

— В Лекарню? С такими ранениями? — он провёл ладонью по лицу. — Там работают неплохие ребята, не спорю, но это не их уровень. Оторванные конечности, распоротые животы, пробитые лёгкие… С таким справится только серьёзный специалист, а серьёзные специалисты в этом городе есть у четверых: у Кривого, у Щербатого, у коменданта и у мадам Розы.

Он кивнул в сторону Степана.

— Щербатый до сих пор на вас в обиде за ту историю, с Кривым у вас тоже, насколько я понимаю, отношения не то чтобы тёплые, а комендант, судя по тому, что про него рассказывают, в принципе мудак, каких поискать. Так что выбор был невелик. К тому же старик всю дорогу шептал ваше имя. Сначала я думал, бредит от боли, но он повторял и повторял, «Морн, Морн, отвезите к Морну». А у вас с мадам Розой вроде как неплохие отношения наладились, так что…

Он развёл руками, мол, сами видите.

Неплохие отношения — это, конечно, громко сказано, учитывая, что мы с ней до сих пор ни разу не виделись лично, и вся наша «дружба» сводилась к тому, что Карина передавала сообщения туда-сюда. Но в Сечи, как понимаю, и такое прокатывало.

Я посмотрел на Степана. Глаза закрыты, дыхание ровное, грудь поднимается медленно и размеренно, и не поймёшь толком, в сознании он или уже нет, спит или просто ушёл так глубоко в себя, что внешний мир до него больше не дотягивается.

— Он мой первый покупатель, — сказал я, перехватив вопросительный взгляд Марека. — Ещё с лавки Ефима, когда сам Ефим валялся в отключке после нашего с ним знакомства. Пришёл, притащил какую-то добычу, и я её у него взял. С тех пор носил товар только мне и обещал привести других.

— Привёл? — спросил Марек.

Я не ответил сразу. Вместо этого обвёл взглядом лавки с ранеными, и что-то холодное сжалось у меня в груди, когда я начал узнавать лица.

— Привёл, — сказал я наконец. — Вон тот, без руки, это младший из братьев Хрусталёвых. Рядом с ним, с распоротым животом, Одноглазый Митяй. Тот, что с пробитыми лёгкими, это Кузьмич. А старший Хрусталёв, выходит, там остался…

Я посмотрел на изуродованную ногу Степана, потом перевёл взгляд на лекаря, который как раз закончил с повязкой на животе Митяя и теперь выпрямлялся, вытирая руки о и без того заляпанный передник. Он заметил, что я смотрю, и повернулся ко мне, уже качая головой ещё до того, как я успел открыть рот.

— Говорите как есть, — сказал я, кивнув на лавки. — Какие у них шансы? Вытянете или мне уже сейчас начинать думать о том, где копать четыре могилы?

Лекарь провёл ладонью по лицу, размазывая чужую кровь по щеке, и тяжело выдохнул.

— Вытяну ли я четверых умирающих, у которых на двоих один комплект внутренностей и полторы работающие руки? — он невесело усмехнулся и покачал головой. — Если честно, господин Морн, обычными методами я разве что продлю им агонию на пару дней, не больше. К примеру, вон тот, — он кивнул в сторону Кузьмича, — уже почти там, куда мы все когда-нибудь попадём, и это вопрос нескольких часов. Хрусталёв протянет подольше, но заражение крови его доконает раньше, чем культя начнёт заживать. А у Митяя внутри такая каша, что я искренне удивляюсь, почему он вообще ещё дышит.

Он перехватил мой взгляд и чуть пожал плечами, упреждая вопрос:

— Не удивляйтесь, господин, что я знаю их по именам. Память на лица у меня отличная, а эти четверо не первый год в Сечи крутятся, так что кто ж тут ходоков не знает.

— А если попробовать не обычными методами? — спросил я, и лекарь замер.

Его взгляд скользнул куда-то в сторону, к кожаной сумке у стены, и я заметил, как дёрнулся уголок его рта. Молчал он несколько секунд, явно прикидывая, стоит ли вообще продолжать этот разговор, но потом всё-таки нехотя кивнул.

— Есть кое-что, — признал он. — Артефакты, два комплекта повышенной регенерации. С ними я вытащу троих, а может и всех четверых, если не случится ничего совсем уж паршивого. Но…

— Но?

— Но они принадлежат мадам Розе, — вздохнул Лекарь. — И использовать их без её прямого разрешения я не имею права. Это раз. А два — при всём моём уважении к этим людям, господин Морн, у них точно нет денег на такое лечение.

— Сколько?

— За всех четверых? — он прикинул что-то в уме, шевеля губами. — Тысяч пять-семь золотом, и это если без осложнений. Износ артефактов, расходники, моя работа… Сумма, которую большинство ходоков за всю жизнь не заработают, даже если будут таскать добычу каждый божий день.

— Артефакты при вас?

— При мне, — он снова покосился на сумку. — Я их всегда с собой ношу, мадам настаивает. Мало ли кто-то из её людей пострадает и потребуется срочное лечение…

— Тогда в чём проблема? Доставайте и работайте.

Лекарь уставился на меня так, будто я предложил ему прыгнуть с крыши головой вниз.

— Господин Морн, вы меня не слышите? Я не могу использовать артефакты мадам Розы без её разрешения. Это её собственность, её деньги, её…

— Я сам поговорю с мадам Розой, — перебил я. — И улажу вопрос с оплатой. Считайте, что это под мою личную ответственность.

Он замолчал и посмотрел на умирающих, и я видел, как за его глазами идёт борьба: страх перед хозяйкой и её гневом с одной стороны, а с другой — четверо людей, которых он мог спасти, но не спасал, потому что боялся последствий.

— Господин Морн, — сказал он наконец, и голос его звучал устало, — я ценю ваше благородство, правда ценю. Но если мадам Роза решит, что я превысил полномочия…

— Не решит.

— Откуда такая уверенность?

— Оттуда, что я Морн, — я шагнул ближе, и он невольно отступил на полшага. — И слово Морна кое-что значит даже здесь, на краю мира. Если я говорю, что оплачу — значит, оплачу. Если я говорю, что улажу — значит, улажу. А если вы через минуту не начнёте работать, то этот разговор станет последним, что услышат эти четверо перед смертью.

Лекарь помолчал ещё пару секунд, потом махнул рукой.

— Ладно, — сказал он наконец и тяжело вздохнул. — Ладно, господин Морн. Только из уважения к вашему роду. Но если мадам будет недовольна…

— Она не будет.

— Хотелось бы верить, — он повернулся к сумке и начал доставать артефакты, раскладывая их на столике. — Что-то ещё?

— Да. Можете привести в чувство Степана? Мне нужно с ним поговорить.

Лекарь обернулся, посмотрел на старика, на его изуродованную ногу, и неожиданно хмыкнул.

— Степана-то? Легко. Знаете, господин Морн, его рана выглядит очень плохо, но из четвёрки именно он в наименьшей опасности. Кость раздроблена, мясо в клочья, выглядит как после мясорубки — но крупные сосуды целы, заражения нет, и если я займусь им в ближайший час, то даже с обычным лечением сохраню ему ногу. Повезло старику, если это можно назвать везением.

Он порылся в сумке, достал небольшой пузырёк с мутной жидкостью цвета болотной тины и подошёл к Степану. Приподнял старику голову, влил содержимое в рот и придержал, пока тот не сглотнул.

— Сейчас очнётся. Только много не разговаривайте, господин Морн, ему сейчас покой нужен, а не допросы.

— Понял.

Лекарь кивнул и направился к Кузьмичу, на ходу активируя первый артефакт. Камень в его руке засветился мягким зеленоватым светом, и я почувствовал, как по комнате прошла волна тепла, будто кто-то открыл дверь в натопленную баню.

Я остался у лавки Степана, глядя на его лицо и ожидая признаков пробуждения.

Прошло секунд десять, может пятнадцать, и веки старика дрогнули. Сначала едва заметно, потом сильнее, и наконец глаза открылись, мутные и расфокусированные, но живые. Он заморгал, пытаясь понять, где находится, взгляд заметался по потолку, по стенам, по лицам вокруг, а потом остановился на мне.

Я видел, как паззл складывается у него в голове, как отдельные куски встают на свои места: боль, страх, дорога, бани, моё лицо. И когда они встали, он рванулся вперёд с такой силой, что я едва успел его поймать.

Пальцы старика вцепились в мой рукав мёртвой хваткой, костяшки побелели от напряжения, и голос, хриплый и срывающийся, прорвался сквозь стиснутые зубы:

— Г-господин Морн… я… я видел…

Он закашлялся, и я почувствовал, как его трясёт мелкой дрожью.

— Видел своими глазами, господин… там, в гроте… за логовом твари…

Его глаза горели лихорадочным блеском, и в них было что-то такое, чего я раньше не замечал ни у кого из ходоков. Не страх, не боль, не отчаяние человека, который чудом выжил и теперь пытается осознать случившееся. Что-то большее. Что-то, ради чего он готов был ползти сюда с раздробленной ногой, теряя кровь с каждым шагом, лишь бы успеть сказать.

— Такое сияние… это был ОН, господин… — выдохнул он, и его хватка на моём рукаве стала ещё крепче. — Я нашёл ЕГО!