Восхождение Морна. Том 4

Глава 8 Предсказуемый враг

Забавно, как иногда складывается жизнь. Я ведь просто прибежал на помощь раненым ходокам, весь такой в благородном порыве, волосы назад… в общем, ничего особенного. А в итоге сижу рядом с мёртвой герцогиней, пью вино, которое стоит больше, чем я заработал за весь месяц, и выслушиваю предложение уничтожить главу сильнейшего рода Империи. Который, к слову, приходится мне отцом. Условно, конечно, но всё же.

Нет, к Родиону я не испытываю ни малейшей симпатии. Сложно испытывать тёплые чувства к человеку, который хотел тебя прикончить ещё до того, как ты успел его разочаровать публично. Но играть в игры, где главный мотив это месть отвергнутой женщины… Это как тушить пожар керосином: зрелищно, но жить потом будет негде.

Так… Думай, Артём. Что мы имеем?

Эта женщина только что вывернула передо мной душу наизнанку, показала шрамы и ожоги, причём не только на лице, и теперь ждёт, что я растаю от сочувствия, брошусь ей на шею и с восторгом закричу: «Да, конечно, давайте вместе уничтожим моего папочку! Готов подписать согласие кровью!»

Логичное ожидание. Почти любой обиженный сынок на моём месте поступил бы так же.

Я сделал глоток вина и посмотрел на огонь в камине, давая паузе растянуться. Пламя плясало по поленьям, отбрасывая на стены тени, которые двигались чуть иначе, чем должны были. Магические светильники над головой мерцали в такт, и вся комната казалась живой, дышащей, выжидающей, будто сама затаила дыхание в ожидании моего ответа. Театральная постановка, продуманная до мелочей: правильный свет, правильная атмосфера, правильный момент для откровений.

Интересно, она готовила свой рассказ или импровизировала на ходу? Судя по тому, как идеально падает свет на здоровую половину её лица, репетировала. И не раз.

Роза сидела в кресле напротив, и поза у неё была расслабленная, почти ленивая: нога на ногу, бокал в руке, лёгкий наклон головы. Идеальная картина женщины, которая полностью контролирует ситуацию. Вот только я видел то, что она пыталась скрыть. Едва заметное напряжение в плечах. Пальцы, которые чуть крепче, чем нужно, сжимали ножку бокала. Взгляд, который скользил по моему лицу, выискивая трещины в броне.

Она ждала отдачи. Ждала, что обида на отца перевесит всё остальное, что я ухвачусь за протянутую руку и стану её оружием против человека, который отверг нас обоих.

Красивая формулировка, эмоциональная.

Я поднял бокал и сделал глоток, покатал вино на языке, глядя на пламя в камине. Хорошее вино. Выдержанное. Наверняка стоит столько, что можно купить приличный дом в Нижнем городе. Роза умеет создавать атмосферу для важных разговоров, этого у неё не отнять.

Затем поставил бокал на столик и откинулся на спинку кресла. Роза молчала, ждала, и я почти физически ощущал её нетерпение, спрятанное под маской спокойствия. Так охотничья собака смотрит на подстреленную утку, которую хозяин ещё не разрешил принести.

Пусть подождёт.

Наконец я повернулся к ней и посмотрел в глаза.

— Красивая история, — сказал я, и голос мой звучал почти задумчиво. — Трагичная… в ней есть все, что нужно для отличной баллады. Любовь, предательство, жестокие мужчины, разбитое сердце и долгие годы страданий. Бродячие сказители за такой материал душу бы заложили, а барды передрались бы за право первыми положить её на музыку.

Я сделал паузу и чуть склонил голову, разглядывая её лицо.

— Но вы кое-что упустили в своих расчётах.

Её лицо осталось неподвижным, однако я заметил, как едва заметно дрогнул уголок губ. Тень раздражения, которая мелькнула на долю секунды и тут же была убрана обратно. Она явно не ожидала подобной реакции.

— И что же я упустила? — голос её звучал ровно, даже слегка насмешливо, но я уловил в нём новую нотку. Настороженность. Она почуяла, что разговор пошёл не в ту сторону, которую она так тщательно выстраивала в своей милой головушке.

— Меня.

Роза молчала, и я видел, как она пытается понять, куда я клоню. Пока не понимает, и это хорошо, потому что даёт мне время выстроить разговор так, как нужно мне, а не ей.

— Вы потратили месяц, наблюдая за мной, — продолжил я. — Целый месяц, что немало для женщины, у которой наверняка хватает других забот. Значит, подошли к делу серьёзно: собирали информацию, расспрашивали нужных людей, следили за тем, как я веду дела, с кем встречаюсь, как торгуюсь, как решаю проблемы. И на основе всего этого построили в голове образ. Умный, но обиженный мальчишка, которого злой папочка выбросил на помойку. Сидит на краю мира, копит злобу, мечтает доказать семье, что достоин большего, только сил не хватает и союзников нет. А тут появляетесь вы, красивая и несчастная, с готовым планом и общим врагом. Идеальный союз двух жертв против общего обидчика.

Я откинулся в кресле и посмотрел ей прямо в глаза.

— Проблема в том, что вы себе напридумывали кого-то другого. Того мальчишки, которого вы искали, здесь нет.

— Вот как? — Роза чуть склонила голову, и в её голосе появилась лёгкая насмешка, та самая, которой опытные люди встречают заявления, которые считают наивными. — И кто же ты тогда на самом деле, Артём Морн? Расскажи мне, раз уж я так ошиблась в своих оценках.

— Человек, который не любит, когда его используют. Даже если при этом красиво улыбаются и рассказывают трогательные истории.

— А кто говорит об использовании? — она развела руками в жесте наигранного удивления. — Я предлагаю союз. Взаимовыгодное сотрудничество. У тебя есть причины ненавидеть Родиона, у меня есть причины ненавидеть Родиона. У тебя есть доступ к семье и знание её слабых мест, у меня есть ресурсы и связи. Вместе мы можем добиться того, чего порознь не добьёмся никогда.

— Красиво звучит, — я кивнул, не скрывая скепсиса. — Только союз предполагает равенство сторон. А вы предлагаете мне стать вашим ножом, которым вы зарежете моего отца. Разница существенная. Нож не спрашивают, хочет ли он резать. Его берут в руку, делают дело, а потом выбрасывают в ближайшую канаву, чтобы не нашли при обыске.

Роза молчала несколько секунд, разглядывая меня поверх бокала. Мальчишка оказался не таким простым, как она рассчитывала, и теперь ей нужно было решить, как действовать дальше.

— Скажи мне, Артём, — она подалась вперёд, и голос её стал мягче, доверительнее. — Что ты знаешь о нападении на ваше родовое поместье два месяца назад? Ты ведь наверняка думаешь, что это была случайность. Что наёмники охотились за чем-то ценным или хотели ослабить род Морнов.

Она выдержала паузу, давая словам повиснуть в воздухе.

— Но это было не нападение, а прикрытие. Твой отец заплатил десять тысяч золотом, чтобы убить собственного сына. Десять тысяч, Артём. Столько платят за головы опасных преступников и вражеских генералов. И всё это было обставлено так, чтобы никто не задавал лишних вопросов.

Я не позволил лицу измениться, но внутри что-то щёлкнуло. Об этом контракте не знал никто, кроме Гильдии Теней и самого заказчика. Даже я узнал только потому, что прочитал отца с помощью собственного дара. А она знает. Знает сумму, знает детали. Значит, у неё есть связи в Гильдии, и связи достаточно хорошие, чтобы получать информацию о закрытых контрактах. Это… полезная информация.

— Он заплатил эти деньги, чтобы убить семнадцатилетнего мальчика, чья единственная вина состояла в том, что он родился с неправильным даром, — продолжала Роза, не подозревая, какой подарок только что мне сделала. — И ты сидишь тут и говоришь мне, что не держишь на него зла?

— Я догадывался, что с тем нападением не всё чисто, — ответил я, и голос мой звучал ровно, без тени удивления или потрясения, которых она наверняка ожидала. — Слишком много совпадений, слишком удобный момент, слишком профессиональные наёмники для обычного налёта. Так что спасибо за подтверждение, но открытием это для меня не стало.

Роза чуть нахмурилась, явно не ожидая такой реакции, и я продолжил, не давая ей вставить слово:

— Но даже если бы я узнал об этом только сейчас, от вас, это ничего бы не изменило. Я не принимаю решений на эмоциях. Злость, обида, жажда мести — всё это плохие советчики, которые толкают людей на глупости. Ваша боль настоящая, я вижу это и не сомневаюсь в ней ни секунды. Но ваша боль — это ваша боль. Она не делает меня вашим должником и не означает, что я должен бросаться в бой за ваши интересы.

Роза фыркнула, коротко и зло, и впервые за весь разговор я увидел, как маска светской любезности дала трещину.

— Ты либо врёшь мне, либо врёшь себе, либо ещё глупее, чем выглядишь. Родион тебя предал, Артём. Не просто обидел, не просто поступил несправедливо. Он решил, что ты недостоин жить, и отдал приказ тебя убить. А когда это не сработало, он унизил тебя перед всем двором, позволил твоей невесте публично отказаться от тебя, а потом сослал сюда, в Сечь, где средняя продолжительность жизни ходока составляет два года. Два года, Артём. И ты хочешь сказать, что всё это не вызывает у тебя ничего, кроме философского спокойствия?

— Вызывает, — я пожал плечами. — Было бы странно, если бы не вызывало. Но злость и месть — это разные вещи. Злиться можно сколько угодно, это ничего не стоит. А вот месть требует ресурсов, планирования, союзников и готовности поставить на кон всё, что имеешь. И ради чего? Ради того, чтобы потешить уязвлённое самолюбие?

Я откинулся в кресле и посмотрел ей в глаза.

— Любой нормальный человек на моём месте уже был бы мёртв. Либо от руки тех наёмников в замке, либо от ножа в спину в тёмном переулке Сечи, либо от какой-нибудь «случайности», которую так легко устроить в месте, где люди гибнут каждый день. Но я до сих пор жив, здоров и сижу в вашем кресле, пью ваше вино. И знаете почему?

Она не ответила, только смотрела выжидающе.

— Потому что я вынес из того дня не обиду и не жажду мести, а кое-что более полезное. Урок. Простой и практичный: никому нельзя доверять полностью, рассчитывать можно только на себя, и любой человек, который сегодня улыбается тебе в лицо, завтра воткнёт нож в спину, если ему это будет выгодно. Отец преподал мне этот урок бесплатно, за что я ему, в общем-то, даже благодарен.

— Благодарен? — она приподняла бровь, и в её голосе смешались недоверие и что-то похожее на невольное уважение. — Ты благодаришь человека, который хотел тебя убить?

— Благодарность не означает любовь. И не означает прощение. И уж точно не означает, что я побегу мстить ему в угоду женщине, которую он когда-то отверг.

Вот теперь я её зацепил по-настоящему.

На секунду в комнате стало очень тихо. Огонь потрескивал в камине, и я видел, как что-то изменилось в её лице. Губы сжались в тонкую линию, а в глазах мелькнуло то самое пламя, которое она так старательно прятала под маской светской любезности. Кажется, я наступил на больную мозоль.

— Отверг, — она медленно повторила это слово. — Значит, ты считаешь, что всё это из-за отвергнутых чувств? Что я двенадцать лет сижу здесь и страдаю от неразделённой любви, как девочка с разбитым сердцем?

— А разве нет?

Роза встала из кресла одним резким движением, сжимая бокал в руке так, будто собиралась швырнуть его мне в голову.

— Нет, мальчик, не из-за чувств, а из-за желания получить справедливость! Твой отец сломал мне жизнь, изуродовал лицо и выбросил на край мира умирать. И знаешь, что самое смешное? Тебе он сделал то же самое. Только ты почему-то решил, что это делает тебя особенным, а не таким же мусором, как я.

Она начала ходить по комнате, и в её движениях появилось что-то хищное, нервное.

— Ты говоришь, что не хочешь мстить. Что научился уроку. Что рассчитываешь только на себя. Прекрасно. Но на кого ты собираешься рассчитывать, когда всё вокруг тебя рухнет? На семью?

Роза остановилась и посмотрела на меня с чем-то похожим на жалость.

— Может, на своего младшего брата Феликса? Того самого, который смотрел на твоё унижение на церемонии с плохо скрываемым восторгом? Он последние несколько лет плёл интриги, чтобы закрепить за собой статус единственного наследника. Думаешь, он расстроился, когда тебя сослали? Нет. Для него это был лучший день в жизни, Артём.

Я молчал, давая ей выговориться. Пусть злится. Злой человек всегда говорит больше, чем собирался.

— А моя дочь? Твоя бывшая невеста? — Роза криво усмехнулась, и в этой усмешке мелькнула горечь. — Знаешь, с кем она теперь обручена? С твоим младшим братом Феликсом. Три года помолвки с тобой, клятвы в вечной любви, планы на будущее, и через месяц после твоей ссылки она уже примеряет новое кольцо.

Она смотрела на меня, ожидая реакции. Шока, боли, хоть какой-то трещины в броне. Не дождётся.

— У неё всегда был практичный подход к жизни, — я пожал плечами. — Зачем терять выгодную партию, если можно просто сменить брата?

Роза моргнула, явно не ожидая такого спокойствия.

— Ты знал?

— Союз между Морнами и Волковыми слишком выгоден обеим сторонам, чтобы рушить его из-за такой мелочи, как ссылка жениха. Феликс теперь наследник, Алиса тоже наследница, так что все довольны и все при деле. Политика, ничего личного.

— И тебя это не задевает? — в её голосе мелькнуло что-то похожее на искреннее удивление. — Твой брат и твоя невеста, Артём. Через месяц после того, как тебя выбросили из семьи.

— Меня задевало бы, если бы они повели себя иначе, чем я ожидал. А они не повели. Люди предсказуемы, особенно когда дело касается власти и выгоды, и Алиса с Феликсом не исключение.

Роза покачала головой и вернулась в своё кресло. Села, закинула ногу на ногу и некоторое время молча разглядывала меня, словно пыталась понять, кто именно сидит перед ней.

— Она моя дочь, Артём, — сказала она наконец. — Я не растила её, не видела, как она взрослеет, но кровь не обманешь. И по тому, что я слышала о ней все эти годы, могу сказать одно: она вся в отца. Холодная, расчётливая, готовая шагать по головам ради выгоды. Она никогда тебя не любила. Ты был для неё ступенькой наверх, не более того.

— Я в курсе.

Роза приподняла бровь.

— И это всё? Никакой обиды или разочарования?

— Люди показывают своё истинное лицо, когда ты перестаёшь быть им полезен, — я пожал плечами. — Алиса показала своё, Феликс показал своё, отец показал своё. Это не новость и не откровение, это просто жизнь. Но я всё ещё не понимаю, к чему вы ведёте весь этот разговор.

— К тому, что у тебя нет семьи, Артём, — она подалась вперёд, глядя мне в глаза. — Нет рода, который принял бы тебя обратно, нет дома, куда ты мог бы вернуться, нет людей, которые стояли бы за тебя горой и защищали от врагов. Всё, что у тебя осталось, это ты сам и те союзники, которых ты сможешь найти здесь, на краю мира. И я предлагаю тебе принять меня в такие союзники. Стать настоящим партнёром, а не ножом в чужой руке. Потому что у нас с тобой общий враг и общая цель, хотим мы этого или нет.

Она замолчала, ожидая ответа, и я видел в её глазах уверенность. Она думала, что загнала меня в угол, что перечислила всех, кто меня предал, и теперь мне некуда деваться, кроме как принять её протянутую руку.

Жаль её разочаровывать, но я давно разучился думать категориями обиды и мести.

— Допустим, я соглашусь, — сказал я, откидываясь в кресле. — Допустим, мы с вами объединим усилия и каким-то чудом уничтожим Родиона Морна, главу одного из сильнейших родов Империи, мага ранга А, человека с собственной армией, связями при дворе и ресурсами, которые нам с вами и не снились. Допустим, всё пройдёт гладко и у нас получится. А что потом?

Роза чуть нахмурилась, явно не ожидая такого поворота.

— Потом? Потом справедливость восторжествует, и мы оба получим то, чего заслуживаем.

— Справедливость, — я хмыкнул. — Красивое слово. Но давайте посмотрим, как эта справедливость будет выглядеть на практике. Родион мёртв, род Морнов обезглавлен. Я в ссылке, Феликс ещё сопляк, который едва свыкся с мыслью, что ему предстоит управлять родом. Как думаете, что произойдёт дальше?

Я сделал паузу, давая ей время подумать.

— Я вам скажу, что произойдёт. Другие великие рода почуют слабость и слетятся, как стервятники на падаль. Державины припомнят старые обиды, Салтыковы захотят вернуть земли, которые потеряли два поколения назад, а мелкие рода, которые годами платили нам дань и улыбались сквозь стиснутые зубы, наконец получат шанс отыграться. Морнов начнут рвать на части со всех сторон, и это будет не быстрая смерть, а долгая и мучительная агония.

Роза молчала, и я продолжил:

— И кто в итоге пострадает от этой вашей справедливости? Феликс? Он сбежит к Волковым, под крыло тестя, и будет жить припеваючи. Но вот гвардейцы, которые служили роду верой и правдой, окажутся без работы и без защиты. Слуги, которые всю жизнь провели в наших землях, лишатся крыши над головой. Арендаторы и крестьяне попадут под власть новых хозяев, которым будет плевать на старые договоры и обещания. Тысячи людей, которые никогда не делали мне ничего дурного, заплатят за вашу месть своими жизнями.

Я наклонился вперёд.

— И всё это ради того, чтобы утолить обиду, которой уже больше двенадцати лет?

Мои слова её задели, это было видно по тому, как она чуть откинулась в кресле и отвела взгляд. Она не ожидала, что я буду думать о последствиях. Не ожидала, что мальчишка, которого она считала обиженным и злым, окажется способен видеть картину шире собственной боли.

— И ещё одно, — добавил я. — Вы забыли подумать о том, что станет с ещё одним человеком.

— О ком ты?

— О моей матери.

Её лицо дрогнуло. Едва заметно, на долю секунды, но я уловил эту перемену. Тень чего-то похожего на вину, или на боль, или на то и другое сразу.

— Мария… — она начала, но я не дал ей договорить.

— Мария Морн спасла вам жизнь. Вы сами мне об этом рассказали, причём с подробностями. Она рискнула всем, что имела: браком, репутацией, собственной свободой. И ради кого? Ради женщины, которая пыталась увести её мужа и разрушить её семью. Любая другая на её месте отвернулась бы, а то и помогла бы мужу закончить начатое. Но она подделала вашу смерть, организовала побег, а когда мой отец вас нашёл и хотел добить, закрыла вас собственным телом.

Когда я произнёс её имя, внутри что-то шевельнулось. Воспоминания, которые принадлежали не совсем мне, но которые я успел принять как свои. Тёплые руки, обнимавшие маленького мальчика после ночных кошмаров. Мягкий голос, читавший сказки, пока он не засыпал. Запах цветов, окутывавший её каждый раз, когда она наклонялась поцеловать сына в лоб. Мария Морн была единственным светлым пятном в этой семье, единственным человеком, от которого прежний Артём видел только любовь и заботу. И за тот месяц, что я провёл в его теле, она не дала мне ни единого повода усомниться в этих воспоминаниях.

Сыновние чувства на мгновение взяли верх, и голос мой стал холоднее.

— И вы смеете предлагать мне план, в котором она пострадает? Думаете, что можно вот так прийти, рассказать красивую историю о мести и ждать, что я соглашусь на что-то, что навредит единственному человеку, который всегда был ко мне добр?

Роза открыла рот, но я не дал ей вставить ни слова.

— Даже не смейте об этом думать. Если с ней что-то случится из-за вашей войны с Родионом, прямо или косвенно, я вас найду и тогда обычным ожогом вы точно не отделаетесь.

Голос мой оставался ровным, почти спокойным, но Роза не могла не услышать то, что стояло за этими словами. Я не угрожал ей, потому что угрозы предполагают возможность передумать. А я передумывать не собирался.

— Пока ваш план подразумевает хоть малейшую возможность того, что моя мать пострадает, мы не договоримся. Это понятно?

Роза молчала, и в тишине было слышно только потрескивание огня в камине да отдалённый смех откуда-то снизу — бордель жил своей жизнью, не обращая внимания на драмы, разыгрывавшиеся в хозяйских покоях.

Она смотрела на меня долго, изучающе, будто видела впервые. Бокал в её руке чуть покачивался, рубиновое вино бросало красные блики на серебряную маску, и я подумал, что это довольно символично — кровь и серебро, страсть и холод.

— Ты не похож на семнадцатилетнего мальчика, Артём Морн, — сказала она наконец.

— Вы уже это говорили. Дважды, если считать намёки.

— Тогда это было наблюдение. Сейчас это… — она помолчала, тщательно подбирая слова, — … предупреждение самой себе.

Угол её губ дрогнул в чём-то похожем на улыбку, но глаза оставались серьёзными и настороженными. Как у кошки, которая вдруг обнаружила, что мышь умеет кусаться.

Она пересматривала свои оценки, перекладывала фишки на внутренней доске, и мне это даже льстило. Гораздо приятнее иметь дело с человеком, который понимает, с кем разговаривает, чем объяснять очевидное.

Но этого было недостаточно.

Роза по-прежнему видела во мне инструмент. Пусть не такой простой, как она думала изначально, пусть с характером и зубами, но всё же инструмент. Фигуру на своей доске. И пока она так думает, любой разговор об условиях будет игрой в одни ворота.

Но главная проблема была даже не в этом.

Она была в её ненависти. Эта женщина двенадцать лет жила местью, дышала ею, просыпалась с мыслями о том, как уничтожить моего отца, и засыпала с теми же мыслями. Такая одержимость делает людей опасными и непредсказуемыми, а мне нужен был адекватный, а главное прогнозируемый союзник, а не бомба с горящим фитилём.

Нужно было сбить её с толку и перехватить инициативу, показать, что я не мальчишка, которым можно вертеть. И я знал, как это сделать, потому что с такими женщинами нежность не работает — они воспринимают её как слабость, как попытку подлизаться. Роза уважала только силу. Сила была единственным языком, который она понимала.

Оставалось дождаться подходящего момента.

— Хорошо, — медленно протянула она. — Допустим, я погорячилась со своим предложением. Допустим, месть Родиону — не тот фундамент, на котором можно строить союз.

— Надо же. Целая минута на переоценку. Впечатляет.

Она проигнорировала укол, и это само по себе было показательно — Роза не из тех, кто глотает шпильки молча.

— Но ты ведь пришёл сюда не просто чтобы заплатить за артефакты, — она чуть склонила голову, и серебро маски блеснуло в свете камина. — Карина сама могла принять плату или обговорить условия рассрочки, но ты попросил о личной встрече.

— Может, мне просто было любопытно посмотреть на женщину, которая держит в кулаке половину Сечи.

— Посмотрел. И что видишь?

— Пока не решил.

Роза фыркнула, и что-то в её взгляде изменилось — стало более живым, менее расчётливым.

— Мальчишка…

Она покачала головой, и я видел, как уголок её губ дрогнул в тени улыбки. Хорошо. Значит, броня даёт трещины.

— Ладно, хватит танцев, — она подалась вперёд, и взгляд её стал цепким, деловым. — Ты не хочешь быть моим оружием против отца. Это я услышала. Но ты всё ещё здесь, пьёшь моё вино и тратишь моё время. Значит, тебе что-то нужно.

— У меня есть для тебя деловое предложение. Но сначала…

Я встал одним движением, не медленно, не крадучись, а так, как поднимается хищник, который наконец решил, что хватит играть с добычей, и пошёл к ней.

Роза мгновенно напряглась. Пальцы дёрнулись к складкам платья, туда, где наверняка был спрятан нож или артефакт.

— Что ты делаешь?

— Проверяю кое-что.

Я остановился прямо перед её креслом и навис над ней так, что она была вынуждена смотреть снизу вверх. Близко. Слишком близко для двух людей, которые только что торговались об условиях союза.

Моя рука потянулась к её лицу.

Роза перехватила моё запястье, и хватка у неё оказалась на удивление крепкой.

— Не надо.

— Это мне решать.

Она попыталась оттолкнуть мою руку, но я уже перехватил её запястье в ответ, сжал, крутанул, ломая захват, и её пальцы разжались сами, потому что против рычага не попрёшь. Секунда — и мои пальцы уже сомкнулись на краю маски, холодное серебро скользнуло под подушечки, и я потянул, не спрашивая и не давая времени передумать.

Роза смотрела на меня снизу вверх, и в глазах её была ярость, но под яростью пряталось что-то другое.

Маска звякнула о столик.

Я не торопился. Просто стоял над ней, разглядывая то, что она прятала двенадцать лет, и молчал. Пусть понервничает. Пусть почувствует себя голой, беззащитной, выставленной на обозрение. Пусть привыкнет к мысли, что здесь командую я.

Потом я взял её за подбородок.

Медленно. Давая ей время осознать каждое движение, каждый миллиметр сокращающегося расстояния между моими пальцами и её кожей. Она могла отстраниться, могла ударить, могла закричать — но не сделала ничего, только смотрела, как моя рука приближается к её лицу.

Пальцы сомкнулись на подбородке, и я сжал. Жёстко, по-хозяйски, так, что пальцы впились в кожу по обе стороны от челюсти. Она дёрнулась было, и я сжал сильнее, до вмятин на щеках, держа её как держат лошадь за узду.

— Двенадцать лет ты копила ненависть, — голос мой звучал ровно, глухо, и я видел, как она ловит каждое слово. — И за двенадцать лет ни на шаг не приблизилась к цели. А знаешь почему?

Она молчала. Шея напряглась, но взгляда не отвела.

— Потому что ненависть делает тебя предсказуемой. Мой отец точно знает, чего от тебя ждать. А предсказуемый враг не опасен.

— Ты…

— Я не закончил.

Большой палец скользнул по её губам. Медленно, с нажимом, раздвигая их, и я почувствовал её дыхание на коже, горячее и сбивчивое. Она замерла, не зная, как реагировать, и эта растерянность была слаще любой победы.

Палец прошёлся по нижней губе до уголка рта, а потом двинулся дальше — туда, где здоровая кожа переходила в ожог. Я не остановился, не замедлился. Провёл по бугристой, неровной поверхности так же уверенно, как по гладкой щеке, и Роза вздрогнула всем телом.

— Ты забыла, что такое чувствовать что-то кроме злости, — я наклонился к ней, близко, так близко, что мои губы почти касались её уха, и каждое слово было как прикосновение. — Забыла, каково это — хотеть. Гореть. Терять голову.

Моя рука скользнула ниже, по шее, не торопясь, давая ей прочувствовать каждое мгновение. Под пальцами бился пульс, бешеный, рваный, и я задержался там, слегка надавил на артерию, напоминая, кто здесь контролирует ситуацию. Она сглотнула, и я почувствовал движение её горла под ладонью, и только тогда двинулся дальше.

Пальцы нашли ключицу, очертили выступающую косточку, прошлись по ложбинке у основания шеи, и я видел, как она напряглась, ожидая, что я остановлюсь на краю выреза, спрошу разрешения, дам ей шанс взять себя в руки.

Я не остановился.

Рука нырнула в вырез платья, уверенно, по-хозяйски, и пальцы скользнули по горячей коже, нашли её грудь. Роза вздрогнула, и я почувствовал, как перехватило её дыхание, как напрягся сосок под моей ладонью. Я сдавил его, медленно усиливая нажим, выкручивая, и из её горла вырвался звук, низкий, хриплый, который она попыталась задавить и не смогла.

— Вот так, — я говорил тихо, губами касаясь её шеи. — Двенадцать лет в пустоте. Наедине со своей ненавистью. Неудивительно, что ты забыла, каково это быть живой.

Я оттянул сосок, покрутил между пальцами, и она выгнулась в кресле, запрокидывая голову. Её рука скользнула вниз по моему животу, к ремню, пальцы уже коснулись пряжки, но я перехватил её запястье и отвёл в сторону. Медленно, без рывка, без спешки, просто показывая, что эта рука пойдёт только туда, куда я позволю.

— Когда я захочу, чтобы ты меня ублажила, я скажу. А пока сиди и не дёргайся.

Она смотрела на меня снизу вверх, и я видел в её глазах изумление. Хозяйка лучшего борделя в Сечи, женщина, которая привыкла, что мужчины сами подставляются под её руки, сами отдают контроль, превращаются в послушных щенков от одного прикосновения. А тут кто-то говорит ей «нет» и смотрит так, будто это она должна быть благодарна за его внимание.

Я разжал пальцы на её запястье, и она сама положила руку на подлокотник. Не сразу, с видимым усилием, но положила. Я видел, как дрогнули её губы, как она борется с собой, пытаясь вернуть хоть каплю контроля и не находя его.

Вторая рука легла ей на бедро и впилась в плоть так, что она охнула. Я потянул ткань платья вверх, медленно, и шёлк шуршал о кожу, открывая колено, потом середину бедра, потом край кружевного белья.

Её бёдра раздвинулись сами, без команды, без мысли, и дыхание стало рваным, тяжёлым. Тело предавало её быстрее, чем разум успевал сопротивляться.

— Артём… — голос её сорвался, и в нём не осталось ничего от расчётливой интриганки.

— Что?

— Пожалуйста…

Мои пальцы скользнули по внутренней стороне бедра, туда, где кожа была горячей и влажной, и она дрожала под моими прикосновениями, подаваясь навстречу, требуя большего. Одновременно я наклонился к ней, сокращая расстояние между нашими губами до нескольких сантиметров, и её рот приоткрылся, ожидая поцелуя, который я не торопился давать.

Пальцы ползли выше по бедру, губы приближались к её губам, и с каждым мгновением она теряла контроль всё больше — стоны становились громче, дыхание рванее, румянец заливал шею и грудь, а глаза закрылись, потому что смотреть на меня и не получать того, чего хотела, было невыносимо.

Мои пальцы остановились в дюйме от края белья. Мои губы замерли в миллиметре от её губ.

И… я отстранился.

Убрал руки, отступил на шаг, выпрямился и поправил куртку, будто ничего не произошло.

Роза замерла с открытым ртом, с расширенными зрачками, с платьем, задранным до бёдер, и с коленями, которые так и остались разведены, обнажая тёмное пятно на кружевном белье. Губы её всё ещё тянулись за поцелуем, которого не было. Несколько секунд она смотрела на меня, не двигаясь, не пытаясь прикрыться, будто мозг отказывался принимать то, что посылало тело.

Потом в её глазах мелькнуло понимание. И следом за ним, неожиданно, искра веселья.

— Ты…

— Я всего лишь показал тебе, чего ты хочешь на самом деле, — я вернулся в своё кресло и взял бокал с вином, будто последние пять минут были обычным деловым разговором. — Не мести или крови моего отца. Ты хочешь чувствовать себя живой. И пока ты это не примешь, ты бесполезна как союзник.

Роза молчала, глядя на меня. Грудь её тяжело вздымалась, одна выскользнула из выреза платья, волосы растрепались, и вид у неё был как у женщины, которую только что хорошенько поимели. Что было не совсем правдой, но кого волнуют детали.

Потом она откинулась на спинку кресла и рассмеялась, тихо, хрипло, качая головой. Заправила грудь обратно в платье и одёрнула подол, но без спешки, без стыда, как будто признавая поражение в партии, которую сама же и затеяла.

— А ты хорош, — голос её был севшим, но в нём звучало искреннее веселье. — Куда способнее своего отца в твоём возрасте. Даже удивительно, как Родион просмотрел такой талант у себя под носом.

— Он много чего просмотрел.

Роза фыркнула и провела ладонью по лицу, убирая прилипшие ко лбу волосы, потом поднялась на ноги, покачнулась и ухватилась за спинку кресла, чтобы не упасть.

— Я чуть не потекла от пальцев семнадцатилетнего щенка, — она покачала головой, всё ещё посмеиваясь, и на нетвёрдых ногах направилась к столику с вином. — Даже не знаю, злиться мне или аплодировать.

Роза налила себе бокал и сделала долгий глоток, держа его обеими руками, потому что пальцы подрагивали. Маска так и лежала на столике, но она даже не взглянула на неё, только повертела бокал, собираясь с мыслями.

— Знаешь, что самое забавное? Я готовила эту встречу месяц. Продумывала каждое слово, каждый жест, каждую паузу. А ты за пять минут перевернул всё с ног на голову. Чёрт…

Она вернулась к креслу, опустилась в него и откинула голову на спинку, глядя на меня снизу вверх. В глазах ещё плескалось что-то тёмное, голодное, но поверх этого уже проступал холодный расчёт. Быстро же она пришла в себя. По-крайней мере, с самоконтролём у нее всё достаточно неплохо.

— Ну что ж, Артём Морн. Кажется, теперь я действительно готова тебя выслушать.

……………………………..

Бонусная глава почти готова! Сидим, вылизываем детали, перепроверяем всё по три раза, потому что в будущей задумке важно, чтобы всё сошлось.

А пока можете помочь двумя способами. Первый — лайки. Они как зелья восстановления для авторов, лишними не бывают. Второй — нужны идеи для рубрики «что если» в книгу с вырезанными сценами. Секс и кровь само собой будут, тут даже можно не просить. Но интересно, чего ещё душа желает? Пишите, мы записываем.