Пограничник. Том 15: В погоне за камнем

Глава 7

Тихий лежал на спине. Глаза его были открыты. Парень смотрел в звёздное небо, которого отсюда, из оврага, почти не было видно. Только чёрная пустота над головой. Грудь бойца ходила ходуном. Дышал он часто, прерывисто, с каким-то булькающим звуком.

На боку, чуть ниже рёбер, расползалось тёмное пятно. Маскхалат намок, прилип к телу. Я протянул руку, осторожно оттянул ткань.

— Есть чем подсветить?

Фокс засуетился, извлек небольшой самодельный фонарик. Включил. Маленькое, тусклое световое пятнышко упало на рану.

Входное отверстие было маленькое, аккуратное. Я приказал приподнять Тихого, на полминуты уложить набок. Когда мы втроем принялись поворачивать Тихого, боец застонал, задергался, но выдержал боль. Выходного отверстия не было. Пуля осталась внутри.

Мы уложили Тихого на спину.

Кровь из его раны шла тёмная, венозная. Текла она ровно, без толчков. Получил в печень? В селезёнку? Разница была небольшой.

Я посмотрел на Фокса. Тот поднял голову. Глаза у него были сухие, злые.

— Товарищ прапорщик… — голос снайпера сделался тихим и сиплым, с хрипотцой. — Пуля внутри.

Пальцы мои сами ощупали край раны. Осторожно, чтобы не сделать больнее. Тихий вздрогнул, скривился. Из горла вырвался сдавленный стон.

— Больно… — прошептал он еле слышно. — Сука… как же больно…

Мартынюк обернулся. Лицо у него было белое, даже в темноте видно.

— Может, вытащить пулю? Я читал, если быстро…

— Нет, — оборвал я резко. — Только хуже сделаем. Он внутри кровью истекает, а так ещё и рану разворотим.

Мартынюк замолчал. Отвернулся. Плечи его вздрагивали, но он молчал.

Фокс смотрел на меня. Взгляд его был тяжёлый, понимающий. Он знал. И я знал. И Тихий, кажется, тоже догадывался.

— Давай ИПП, — сказал я быстро. — Тампонируем, перевяжем рану. Потом будем эвакуироваться.

Тихий перевёл глаза с Фокса на меня. В них не было паники. Не было страха. Только вопрос. Тихий хотел знать правду. Хотел знать правду, даже несмотря на то, что боялся её.

— Я… — голос его дрогнул, он сглотнул, скривился от боли. — Я того? Отхожу?

Я помедлил секунду. Потом сказал:

— Не дёргайся. Лежи ровно. Мы тебя вытащим.

Он попытался усмехнуться. Губы дрогнули, но вышло криво, жалко.

— Врёте… товарищ прапорщик. Я же вижу… по глазам вижу…

Я не ответил. Принялся торопливо раскрывать ИПП.

Фокс вдруг наклонился к Тихому, схватил его за руку. Сжал так, что костяшки побелели.

— Тихий, ты что, помирать тут собрался? — голос его звучал ровно, даже несмотря на то, что снайпер подрагивал всем телом. — Ты не смей. Мы сейчас… мы тебя донесём, понял? БТР скоро подойдёт, там Васек, фельдшер наш, едет…

Тихий мотнул головой. Движение вышло слабым, почти незаметным.

— Не донесёте… сами еле стоите…

Пока я занимался его раной, Тихий молчал. Лежал, тяжело дыша, глядя в пустоту. Иногда кривился от боли. Постанывал. Даже закрыл глаза от боли, когда я тампонировал ему рану. Потом снова открыл. В них уже не было вопроса. Только усталость. И сожаление.

— Жалко только… — голос его стал тише, слова приходилось ловить. — Папку с мамкой… Хорошие они у меня. Домой ждут… Я им письмо не дописал. В тумбочке, на заставе…

Фокс сжал его руку сильнее, до хруста.

— Допишешь. Сам допишешь, понял? Не смей тут раскисать. В первом стрелковом раскисать не положено.

Тихий словно не слышал. Глаза его смотрели куда-то сквозь нас, сквозь овраг, сквозь ночь.

— И ещё… — он запнулся, по его лицу пробежала судорога. — Сплоховал я. Там, когда они эти откуда ни возьмись выскочили… Они — на тебе, и уже тут… А я… Я не успел. Простите, мужики…

Я туго завязал уже начавшую пропитываться кровью повязку. Потом наклонился ближе к Тихому. Сказал твёрдо, веско, чтобы он слышал. Чтобы поверил.

— Ты не сплоховал. Ты держался как надо. Мы все живы — и твоя заслуга в этом есть. Понял? Ты — молодец, Тихий. Настоящий солдат.

Глаза его вспыхнули. На миг — короткий, почти неуловимый. Губы шевельнулись, он хотел что-то ответить. Воздух вышел из его лёгких с отчётливым, каким-то громким хрипом.

И ничего.

Только беззвучное движение губ. Только пустота, разлившаяся в глазах. Только рука, обмякшая в ладони Фокса.

Я смотрел, как уходит жизнь. Как лицо его становится спокойным, почти детским. Как исчезает напряжение, боль, страх. Остаётся только маска. Чужая, равнодушная.

Фокс замер. Он смотрел на Тихого, не мигая. Потом медленно, очень медленно, отпустил его руку. Закрыл ему глаза.

За спиной всхлипнул Мартынюк. Я не обернулся.

Где-то далеко, со стороны дороги, нарастал рокот. БТР. Дошёл наконец. Только Тихому это уже не нужно.

Я поднялся. Колени хрустнули противно. Спина горела, горло саднило, во рту вкус крови и пыли. Но я стоял. Надо было стоять.

— Вставайте, — сказал я. — Уходим. Они могут вернуться. Тихого забрать. Я прикрою.

Стрельба стихла так же внезапно, как и началась.

Чеботарев стоял, прислонившись спиной к броне БТРа, и смотрел, как дым медленно тает в свете фар бронемашины. В ушах звенело. Гулко, противно, будто кто-то засунул в голову пустую консервную банку и бил по ней палкой.

Он провёл ладонью по лицу — пальцы стали липкими от крови. Порез от стекла саднил, но боли не было. Вообще ничего не было. Только ватная пустота внутри и стук в висках: «Напали. Нас атаковали. Есть потери».

Рядом суетился Коршунов. Замполит метался от БТРа к «шишиге», от «шишиги» к раненым, выкрикивал команды, но голос его доносился будто сквозь толщу воды.

— Тяжелых грузим первым делом! Быстро в БТР их, быстро! — Коршунов махнул рукой подбежавшим бойцам. — Сначала Пересвета несите, он без сознания!

Чеботарев смотрел на это и не мог пошевелиться. Ноги будто приросли к земле.

— Товарищ старший лейтенант! — Коршунов подлетел к нему, задышал в лицо тёплым, кисловатым дыханием. — Товарищ старший лейтенант! Двоих тяжелых надо срочно на заставу, иначе помрут!

Чеботарев моргнул. Слова доходили медленно, как сквозь вату.

— Уходить… — повторил он.

— Так точно! Иначе двоих потеряем!

Коршунов продолжал говорить, но Чеботарев уже не слушал. Он смотрел мимо замполита, туда, где за «шишигой» вдали темнела степь и холмы.

— А группа Селихова? — спросил он. Голос прозвучал хрипло, чуждо.

Коршунов осекся. Обернулся туда же, куда смотрел Чеботарев. Помялся.

— Не видно… Они с Фоксом, Тихим и Мартынюком остались прикрывать отход. Когда дым поставили, я видел, как они в овраг ушли. За ними эта группа попёрла — те, что с тыла заходили.

— И?

— И всё, товарищ старший лейтенант. Больше я их не видел.

Чеботарев сглотнул. В горле пересохло так, будто он час глотал пыль.

— Ждать надо.

— Чего ждать⁈ — Коршунов аж подпрыгнул. — Товарищ старший лейтенант, вы посмотрите, что творится! Пересвет того гляди дуба даст! Если мы сейчас не рванём — мы их просто не довезём! А если эти гады вернутся и добьют раненых…

— Я сказал — ждать! — рявкнул Чеботарев так, что сам не узнал своего голоса.

Коршунов замер. Глаза его, и без того навыкате, стали совсем круглыми.

Чеботарев отвернулся. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвила.

— Пять минут, — сказал он уже тише. — Окажите помощь тяжелым. Перевяжите, остановите кровь. Если они живы, а мы уйдем, можем потерять не двоих, а пятерых.

— Товарищ старший лейтенант…

— Исполнять, товарищ лейтенант.

Замполит открыл рот, закрыл, махнул рукой и побежал к раненым.

Чеботарев остался стоять. Смотрел в темноту. В овраг, откуда уже давно не доносилось ни выстрелов, ни криков.

Тишина давила. Густая, липкая, как патока.

«Я виноват, — стучало в голове. — Я не послушал его. Он говорил — ждать БТР в кишлаке. А я… я повёлся на крики этого старейшины… Испугался скандала. Испугался, что в штаб нажалуются. А теперь…»

Он почему-то представил лицо Селихова. Спокойное, жёсткое, с этими его глазами, которые смотрят будто насквозь. Представил, как тот вылезает из оврага — или не вылезает. Как лежит там, внизу, с пулей в голове.

Руки задрожали. Чеботарев сунул их в карманы, сжал в кулаки. Не помогло.

Из БТРа донёсся стон. Кто-то матерился сквозь зубы, кто-то просил воды. Коршунов командовал, раздавал указания, но голос его звучал всё дальше, будто Чеботарев отдалялся от реальности.

«Три минуты, — подумал он. — Ещё три минуты. И если не выйдут…»

Он не успел додумать.

Из темноты, со стороны оврага, донеслись шаги. Неровные, тяжёлые, несколько пар.

Чеботарев рванул туда, забыв про пистолет, про всё. Выбежал на свет фар и замер.

Из ночи выходили люди.

Погранцы, что оказались поблизости, немедленно повскидывали автоматы, готовые открыть огонь.

— Отставить, — скомандовал Чеботарев, — это свои!

Первым шёл Селихов. Он устало шёл первым, держа в руках автомат. За ним — ещё двое. Чеботарев не разобрал, кто. Но у него захватило дыхание, когда он увидел, как эти двое бойцов с трудом несут в руках обмякшее, словно кисель, тело третьего. Тело совершенно безвольное, постоянно норовившее выскользнуть из их рук. Тело мёртвого человека.

Чеботарев бросился к ним. Подхватил погибшего. Увидел, что это был Олег Нестеров по кличке Тихий. Один из первого стрелкового.

Спустя мгновение к нему подскочили ещё два погранца, помогая нести погибшего.

— Как? — обернулся он к Селихову. — Как это вышло⁈

— Потом, — оборвал Селихов.

Они донесли Тихого до БТРа, уложили под колесами. Селихов потребовал, чтобы принесли плащ-палатку. Накрыть тело.

Чеботарев вытер пот со лба — рука снова стала красной, от запёкшейся, но размякшей от пота крови, вымазавшей ему лицо.

Селихов стоял рядом. Молчал.

Чеботарев повернулся к нему. Встретился взглядом.

И всё, что он хотел сказать — что виноват, что надо было слушать его, что сегодня он, начальник заставы, сплоховал. Опростоволосился. Как делал это всегда, с того самого момента, как перевёлся на Рубиновую. Но всё это, все эти слова, застряли где-то в горле. Он только смотрел в эти глаза, тёмные, усталые, холодные. Смотрел и молчал.

Селихов смотрел в ответ. И чего-то ждал.

Тишина повисла между ними — густая, как тот дым, что ещё не до конца развеялся над дорогой.

Чеботарев открыл рот. Закрыл.

Слов не было.

— Товарищ старший лейтенант! — крикнул Коршунов из БТРа. — Грузимся! Пересвету хуже!

Чеботарев вздрогнул. Перевёл взгляд на БТР, потом снова на Селихова.

— Где американец? — спросил Селихов.

Чеботарев вздрогнул. Он ждал этого вопроса, но всё равно испугался холодного, строгого тона Селихова.

Чеботарев не ответил сразу. С ужасом он понял, что не решается сказать. Вместо ответа он поджал губы. А потом, стыдливо отвёл взгляд.

— Чёрт, — выдохнул он сквозь зубы.

Боль была не сильной. Скорее — мерзкой. Пульсировала в такт сердцу, отдавала в скулу, в глазницу. В порезанное бедро. Каждый удар сердца, словно напоминание. Напоминание о том, как этот тощий русский в грязном чапане вывернулся из захвата. О том, как полоснул ножом. О том, как он, майор Кертис Мэддокс, «морской котик», ветеран трёх кампаний, отшатнулся с воем, зажимая рассечённое лицо. Как лежал у его ног, зажимая рану в ноге дрожащей рукой.

— Сэр.

Голос Гаррета выдернул его из собственных мыслей. Мэддокс поднял голову. Лейтенант стоял в двух шагах, тяжело дыша после подъёма. Камуфляж пропотел насквозь, на рукаве — тёмное пятно. Чужая кровь.

— Докладывай.

Гаррет шагнул ближе, покосился на окровавленный бинт на лице майора, но ничего не сказал. Только сглотнул.

— Группа возвращается. Потери: пятеро местных убиты. Погибло двое пакистанцев, один тяжело ранен. У наших трое лёгких. И…

Он замолчал, как бы не решаясь докладывать. Но потом взял себя в руки:

— Один погиб, — потом Гаррет заговорил быстрее, как бы стараясь оправдаться перед командиром: — Отход прикрыли, «хвоста» нет.

Мэддокс слушал, не перебивая. Смотрел куда-то в сторону, на чёрные силуэты скал. Пальцы сжались в кулак.

— Местные, — повторил он. Его низкий голос прозвучал глухо, хрипло. — Сколько раз говорить: местные — расходный материал. Мне плевать, сколько их там полегло. Надо будет, их царек даст ещё. А вот Оконелл… Оконелл был хороший солдат.

Мэддокс горько хмыкнул. Добавил:

— Ирландская пьянчуга, но всё равно. Солдат хороший.

Гаррет замялся. Совсем чуть-чуть — на долю секунды. Но Мэддокс заметил это.

— В чём дело?

Гаррет переступил с ноги на ногу. Потом выпалил:

— Русские дрались отчаянно, сэр. Хоть и не спецназ, простая мотопехота. Мы рассчитывали на лёгкую прогулку, а они… Они действовали слаженно. Профессионально, хоть и срочники. Если бы не внезапность и не численное преимущество…

Мэддокс резко поднялся. Рана в ноге дёрнула болью. Он почувствовал, как кровит порез на щеке. Но не обратил на это внимания.

— Что, чёрт возьми, ты несёшь, Гаррет? — голос его стал тихим, вкрадчивым. — Профессионально? Слаженно? Эти голодранцы, которые жрут баланду из одного котла на десятерых?

— Сэр, я видел своими глазами. Они не разбежались, не запаниковали. Они прикрывали друг друга. И тот отряд… Группа, что они выпустили, чтобы отвлечь нас. Это был изобретательный тактический ход.

— Изобретательный ход, говоришь? И что ты хочешь этим сказать? Что я хреновый командир? — Мэддокс набычился, подступил к Гаррету. — Хочешь сказать, я был недостаточно профессионален, чтобы предвидеть их уловку?

Гаррет молчал, опустив глаза. Потом, на мгновение, встретился взглядом с Мэддоксом и понял, что сказал лишнее.

— Сэр, нет, сэр.

Потом Гаррет будто бы на секунду задумался и добавил:

— Просто… Просто, сэр, эта их группа… Её командир вёл их на верную смерть. А они знали это и всё равно шли.

Мэддокс шагнул к нему ещё ближе. Вблизи было видно, как вздулась кожа вокруг бинта, как заплыл левый глаз. Но взгляд майора остался холодным, колючим.

— Запомни, Гаррет. Эти русские — пушечное мясо. Их много, и они тупые. Их посылают умирать, и они умирают, потому что боятся своих комиссаров. Нет в этом ни профессионализма, ни доблести. А мы… Мы — профессионалы. Наша задача — не отдавать свои жизни, а забирать чужие.

Гаррет вытянулся, словно бы стоял на плацу. Мэддокс отвернулся, глядя на группу душманов и пакистанцев, переводивших дух под скалой.

— Они нам не ровня, лейтенант, — добавил Мэддокс. — Понял?

Гаррету лишь на миг, на один единственный миг показалось, что майор произнёс эти слова с каким-то едва уловимым сомнением. Эффект усиливал и вид ранений майора. Гаррет видел их. И знал, что Мэддокс получил их в рукопашном бою. Знал, что в той же рукопашной погиб и капрал Оконелл. И всё это сделал один и тот же солдат — младший командир русских. И всё же, искушать судьбу Гаррет не стал. Просто ответил:

— Сэр, да, сэр.

Мэддокс снова сел на валун. Потрогал бинт — тот промок насквозь. Кровь сочилась, капала на колено.

— Главное — результат, — сказал он уже спокойнее. — Мы сделали то, зачем пришли. Остальное — детали и случайные инциденты.

Сзади послышались шаги, сдавленные ругательства на пушту, чей-то сдавленный стон. Мэддокс обернулся.

Из темноты, под тусклый свет полумесяца, выходили люди. Усталые, грязные, с автоматами за плечами. Двое тащили третьего — местный, с простреленной ногой, волочил её по камням, скуля сквозь зубы. Ещё двое его людей вели пленного.

Пленный был с мешком на голове. Руки связаны за спиной.

Мэддокс поднялся. Боль в лице отошла на второй план. Он шагнул навстречу.

Пленного подвели вплотную. Тот стоял ровно, не шатаясь. Плечи расправлены, хотя руки связаны. Мешок скрывал лицо, но Мэддокс видел, как дышит человек — ровно, глубоко. Не боится. Или хорошо прячет страх.

— Снимите, — бросил Мэддокс.

Один из его бойцов сдёрнул мешок.

Холодный свет луны упал пленному на лицо. Лицо бледное, грязное, заросшее косматой бородой. Потом он открыл глаза, и Мэддокс увидел в них то, чего не ожидал.

Насмешку.

Пленный смотрел на него, на окровавленный бинт, на его заплывший глаз. Губы пленника дрогнули, растянулись в кривую, нагловатую усмешку.

— О, — сказал он сипло, но с отчётливой издёвкой. — А ты, я вижу, всё-таки познакомился с одним моим приятелем, так? Кто ещё, как не он, мог так подпортить тебе мордашку.

У Гаррета перехватило дыхание. Он глянул на Мэддокса.

Мэддокс стоял неподвижно. Смотрел на пленного. На его усмешку. На глаза, в которых не было страха.

Пальцы сами собой потянулись к бинту. Потрогали мокрую марлю.

— Ты, — сказал Мэддокс тихо. — Ты знаешь того сукина сына?

Стоун усмехнулся шире.

— О да. Мы с ним… старые знакомые.

Мэддокс шагнул вплотную. Теперь их разделял только шаг. Он смотрел сверху вниз, сжимая кулаки.

— Он из КГБ? Ведь так? Ну конечно… Тебя охранял комитетчик. Это многое объясняет…

Стоун усмехнулся.

— Иронично, что, когда я встретил Селихова в первый раз, подумал ровно то же самое.

Мэддокс почувствовал, как ярость поднимается откуда-то с самого дна желудка и подкатывает к горлу. Он стиснул зубы так, что скрипнуло. Но стиснул их не от злости.

Майор, хоть и никогда бы не признался в этом сам себе, ощущал, что его гордость солдата, гордость офицера, уязвлена.

Будь тот странный, одолевший его в рукопашной человек из КГБ, уже после окончания этой командировки Мэддокс сидел бы в баре «У Фредди» со своими друзьями-ветеранами и весело рассказывал им о том, что получил шрам от настоящего советского кгбшника. Что сошёлся в рукопашной с элитой красных.

Но теперь такой весёлой байки рассказать не выйдет.

— Увести его, — бросил Мэддокс. — И наденьте мешок. Не хочу видеть его нахальную морду.