Пограничник. Том 15: В погоне за камнем

Глава 20

Зайцев почти сразу спустился внутрь. Я пролез к люку, стал влезать под броню вслед за ним. Успел услышать, как кто-то из бойцов поспрыгивал на землю.

В десантном отделении царил хаос. Тусклый желтоватый свет ламп вырывал из темноты искажённые лица, тени метались по стенам. Раненый душман с животом лежал в углу без движения — то ли вырубился, то ли уже всё. Молодой, тот, что трясся у БТРа, забился в противоположный угол. Прилип к сидушке, закрыв голову руками, и раскачивался, тоненько подвывая.

А в центре, на полу, бился Седой.

Тело его выгнуло дугой, как лук. Он опирался на затылок и пятки, а грудь и живот выпирали вверх неестественно, будто изнутри его разрывала неведомая сила. Руки и ноги ходили ходуном в диком, неритмичном танце. На бороде его я заметил пену.

Так вот почему он так странно вел себя на допросе. Вот почему так странно смотрел. Именно поэтому веки его подрагивали, а мелкие мышцы лица едва заметно спазмировали. Это был сигнал. Сигнал к тому, что скоро начнется приступ. Душман оказался эпилептиком.

Над ним, между тем, суетились Мельник и Казак. Казак, белый как мел, хватал седого за лицо и пытался засунуть ему в рот свой ремень. Он тыкал им в стиснутые зубы и орал: «Держите! Язык проглотит сейчас!» Мельник, здоровый мужик, навалился на грудь душмана всем телом, пытаясь прижать его к полу.

Дурак. Он же раздавит ему грудную клетку. В тесном и душном пространстве десантного отсека еще неизвестно было, кто мог покалечиться сильнее: пленный душман или пытавшиеся унять его бойцы.

Я рванул вперёд, вцепился Мельнику в воротник и с силой отшвырнул его в сторону, на сиденья. Он ударился спиной о борт, охнул, но я уже не смотрел на него.

— Всем — отставить! — Голос мой прозвучал в этой тесноте резко, как выстрел.

Казак замер с ремнём в руке.

— Казак, убери эту херовену у него из пасти, быстро! — рявкнул я, приседая на корточки рядом с бьющимся телом. — Не ломай ему челюсть!

Он отдёрнул руку, будто обжёгся.

— Мельник, не дави на грудь! — я даже не обернулся к нему. — За руки его хватай, за руки. Вот так. Но не дави, мать твою!

Я перехватил голову Седого, стараясь зафиксировать её, чтобы он не расшиб затылок о железный пол. Тело его ходило ходуном, мышцы сводило судорогой с такой силой, что, казалось, кости сейчас хрустнут.

В этот момент по заднему десантному люку забарабанили.

— Открывай! Открывай, мать твою! — орал снаружи Горохов, Пихта же, видать, докумекал, что задний люк закрыт, а потому уже лез в боковой.

Замбой Зайцев щелкнул задвижкой, Горохов распахнул люк снаружи.

— Оставь! — закричал я, когда Горохов со Штыком влезли внутрь. — Ему больше воздуха нужно! Горохов! Штык! Быстро сюда! Помогите зафиксировать его! Голову берегите!

Они втиснулись внутрь, и впятером под броней стало совсем нечем дышать. Горохов с Штыком подхватили плечи и ноги душмана. Аккуратно, но жёстко зафиксировали, чтобы бьющийся не навредил себе.

Я наконец смог одной рукой придерживать голову, а другой — нащупать пульс на шее. Пульс был частый, нитевидный, но был.

Главное сейчас — повернуть голову набок. Я надавил на скулу, с усилием разворачивая лицо. Пена и слюна потекли на пол, освобождая дыхательные пути.

— Не давите на него, просто держите, — проговорил я сквозь зубы, концентрируясь на своих движениях.

Секунды тянулись резиной. Я считал про себя. Одна. Две. Три. Четыре…

Судороги не стихали. Тело Седого била крупная дрожь. Я видел, как под тонкой кожей виска бьётся жилка — часто, бешено. Ещё немного, и сердце могло не выдержать.

Я ослабил ворот его куртки, расстегнул пуговицы. Нужно дать ему дышать. Пальцы скользили по мокрой от пота коже душмана.

— Все, кто не помогает, — на выход! — скомандовал я. — Нужно больше воздуха!

— Слышали⁈ — подхватил Зайцев, наблюдавший за моими действиями до этого момента. — Всем наружу! Пихта — открыть задранные люки, и наружу!

Где-то на десятой секунде тело духа вдруг обмякло. Да так, будто из него выдернули твердый стержень. Дыхание вырвалось из груди Седого со сдавленным хрипом, но стало ровнее.

Я приказал перевернуть его на бок, в безопасное положение, и приложил пальцы к сонной артерии. Пульс прощупывался. Душман был жив.

Тогда я приоткрыл ему веко — зрачок сузился, отреагировал на тусклый свет ламп. Значит, мозг не поврежден.

«Рано решил к Аллаху отойти, — подумал я про себя. — Ну уж нет. Так просто от меня не уйдешь. Ты мне еще много чего должен рассказать».

В десантном отделении повисла тишина. Только тяжёлое дыхание бойцов и прерывистое, хриплое дыхание самого Седого наполнили БТР. Казак сидел, прижавшись к борту, и смотрел на меня круглыми, как у филина, глазами. Мельник потирал ушибленную спину. Горохов и Штык замерли, не отпуская обмякшее тело.

— Всё, — выдохнул я. — Отпускайте. Отошёл.

Они медленно разжали руки. Тело сползло на пол, замерло.

Я поднялся на ноги.

— Мельник, Казак, — голос мой звучал устало, но твёрдо. — Смотреть за ним в оба. Если опять начнёт биться — сразу звать меня. И не трогать его! Поняли? Не лезть с ремнями, не давить. Только освободить место и голову подстраховать, чтоб не расшиб. Ясно? И воздуху ему. Больше воздуху.

Они закивали, как два болванчика.

Я выбрался из БТР наружу и вдохнул полной грудью. Прохладный ночной воздух обжёг лёгкие, но это было блаженство после духоты и железной вони внутри БТР. На броне уже собрались почти все. Стояли, смотрели. Кто-то курил, нервно затягиваясь. Кто-то просто молчал.

Зайцев вышел из-за борта бронемашины. Лицо у него было мокрое, на высоком лбу поблескивала испарина. Он провёл ладонью по лицу, размазывая пот и грязь, и посмотрел на меня так, будто видел впервые.

— Саня… — голос у него сел. Он откашлялся. — Саня, ну ты ваще… Я думал всё, кранты языку. Я ж таких припадков отродясь не видал. Думал, им ложку в рот суют или язык прикалывают булавкой… А ты вон как быстро сориентировался. Не запаниковал, как остальные. Откуда ты знал, как делать надо?

Я прислонился спиной к прохладной броне.

— Да было дело, — сказал я. — Помогал как-то одному фельдшеру парня откачивать после похожего припадка. У него и подсмотрел. Фельдшер толковый попался.

Зайцев прищурился. В свете единственной фары, бившей куда-то в степь, его глаза блеснули цепко, профессионально.

— Эт когда было? Я не слыхал, чтоб у нас в отряде встречались припадочные. А ты ж знаешь, новости у нас быстро разносятся.

«А зараза, — чертыхнулся я про себя. — Еще б ты слыхал. Это ж было давно. В прошлой моей жизни».

— Да так… история долгая, — не повел я и бровью. — Потом как-нибудь, Вадим. Не до того сейчас. Видишь, бойцы на ногах еле стоят. Далеко нам до точки еще?

Зайцев хмыкнул. Помолчал, глядя мне в глаза. Я выдержал этот взгляд. Потом он глянул на часы.

— До старого поста еще минут сорок дороги. Там заночуем.

— Ну тогда, — я снял панаму, пригладил взмокшие волосы и надел ее обратно, — подождем пять минуток. Пусть пленный подышит. Чуть в себя придет. И в путь.

— Лады, — сказал он наконец.

Он развернулся и пошёл к кабине. Я услышал, как лейтенант принялся по пути выкрикивать новые приказы личному составу.

Мы выгрузились на старом посту, когда ночь уже взяла своё по-настоящему. Звёзды висели низко, крупные, немигающие. Где-то там, за чёрными зубцами гор, луна ещё не взошла, и темнота обложила распадок так плотно, что без привычки можно было носом в броню ткнуться.

Зайцев распорядился быстро, толково. Пленных — в землянку, ту, что с целой крышей. Мельника и Казака — к ним, в охрану. Сказал: «Если этот седой опять биться начнёт — сразу зовите. Сами не лезьте». Мельник кивнул, а Казак снова побледнел, но спорить, конечно же, не посмел.

Зайцев же распорядился, чтобы на часы первым делом встали парни из экипажа БТР.

— Пусть стрелки чуть отдохнут, — проговорил он тогда, — смена через два часа. Отдыхать будем по графику.

Да, признаться, и пост был маленьким. БТР занимал почти все его внутреннее пространство. Захочешь пройти от края до края — справишься шагов за тридцать.

Кроме того, пост был ветхим. Как объяснил мне Зайцев, его наспех возвел тут сводный отряд Московского еще в восьмидесятом. Постояли тут немного, и пошли дальше. А пост остался.

Представлял он из себя пару наспех выкопанных землянок, несколько укрепленных окопов по периметру и кустарное ограждение, наспех сложенное из уже давно прогнивших досок, какой-то рабицы и кусков неведомо откуда взявшегося шифера.

Мы развели огонь в небольшом углублении, под БТРом. Место здесь было гиблое — сразу видно. Землянки вросли в склон, как старые грибы. У одной крыша завалилась, брёвна торчали, будто рёбра дохлого верблюда. Другая же пока держалась. Пулемётные ячейки, сложенные из камня и пустых ящиков, заросли полынью по пояс. Ветерок шевелил сухую траву, и она шуршала, будто кто-то шептался в темноте.

Я сел чуть поодаль, под колесо БТРа. Положил себе плащ-палатку и устроился на ней.

Достал банку тушёнки, открыл ножом. Ел медленно, слушал.

У костра сидели бойцы. Горохов — чуть в стороне, как всегда. Рядом с ним Клещ устроился на каком-то ящике, ёрзал, крутил головой.

— Место… — Клещ поёжился, хотя от костра шло тепло. — Нехорошее место, мужики. Могильником разит.

Штык, который сидел на корточках, подкидывая в огонь сухие ветки, хмыкнул. Лицо у него в свете пламени казалось вырезанным из какого-то красного камня — грубое, скуластое.

— Э, Клещ, ты давай не ссы. Какой это тебе могильник? Тут наши год назад сидели. Говорят, крепко сидели.

— Сидели, да съехали, — Кочубей отозвался не сразу. Голос у него был низкий, с хрипотцой. — Зря не съехали бы. Места и правда гиблые. Вы тот заброшенный кишлак видали? Зрелище — ничего себе.

Он сидел на камне и смотрел в огонь немигающим взглядом. Руки его, лежащие на коленях, были неподвижны.

Клещ поёжился сильнее, вместе с ящиком пододвинулся ближе к огню.

— А я слышал, от одного местного пастуха… — начал он и запнулся.

— Ну? — Штык усмехнулся, обнажив кривоватые зубы. — Чего слышал?

— Джинны тут водятся, — Клещ оглянулся на темноту и понизил голос. — Не простые, ветряные. Они путников с тропы сбивают, голосами манят. Особенно по ночам. Слышишь зов — не оборачивайся. А то уведут в пропасть, и поминай как звали.

Он говорил и сам пугался. Я видел это по тому, как дёргался его кадык, как пальцы, сжимавшие колени, мелко подрагивали.

Штык захохотал. Громко, раскатисто.

— Джинны! — он утёр слезу. — Ты бы ещё про мертвую невесту рассказал! Тут в одном кишлаке, говорят, девку закопали живьём за то, что с нашим загуляла. Так знаешь, чего местные городят? Вроде она теперь по ночам ходит, плачет, своего жениха ищет. А находит — за собой уводит. Да только знаете, братцы, в чем штука? Они говорят, деваха в любом шурави жениха своего видит. Ну… Кто холостой.

Он подмигнул Клещу, скалясь:

— Смотри, Клещ, как бы она за тобой не пришла! Ты ж у нас, вроде, совсем холостой. Невесты у тебя нету.

— Да иди ты в баню, Штык, — разозлился Клещ, и тем самым вызвал у Штыка новый прилив хохота.

— Смейтесь, смейтесь, — вдруг подал голос Кочубей.

Все обернулись к нему. Он по-прежнему смотрел в огонь. Глаза его, узкие, всегда прищуренные, в свете пламени казались двумя тлеющими угольками.

— А я в прошлом году, когда еще на заставе служил, в дозоре был, — продолжал он всё так же ровно, будто нехотя. — Слышал, как в ущелье кто-то плачет. Тоненько так, по-бабьи. Мы пошли проверить — никого. Только шакалы. А шакалы так не плачут.

Он замолчал. Тишина повисла над костром. Слышно было только, как потрескивают ветки да где-то далеко, на холме, перекликнулись дозорные — коротко, условным.

— Слыхал я про такое, — Штык посерьезнел. — Даже могу сказать, что это было.

— И чего ж? — недоверчиво глянул на него Кочубей.

— Клещ-то был! — рассмеялся Штык. — Ныл, что он бабьим вниманием обделенный!

— Да иди ты в задницу! — разозлился Клещ и даже сделал вид, что собирается запустить в Штыка своей банкой тушёнки.

Штык, смеясь, прикрылся руками. Даже Кочубей ухмыльнулся. Только Пихта всё еще сидел с каменным лицом.

— Да угомонитесь вы, — голос Горохова прозвучал неожиданно. — Кончайте балаган.

Он сидел в тени, и я видел только его силуэт — широкие плечи, автомат, лежащий на коленях. Но голос его был усталый. И не слышалось в нем совершенно никакой обычной гороховской злобы.

Бойцы тут же притихли.

— У страха глаза велики, — проговорил он. — Там, где джинны, там или ветер, или душманы. А бабкины сказки бросьте.

Клещ хотел возразить, но передумал. Только голову в плечи втиснул.

Пихта, сидевший рядом с ним, молчал всё это время. Он вообще редко говорил. Только смотрел. Сейчас он смотрел в темноту за костром, и я видел, как напряжена его спина.

Я доел тушёнку, вытер нож о штанину, убрал. Сидел, слушал. Холод понемногу пробирался под китель, но вставать не хотелось. Тело налилось свинцом после всего дня, после боя, после марша.

Подошёл Зайцев. Я услышал его шаги по осыпающейся гальке ещё за пять метров. Тяжёлые, усталые. Он опустился рядом со мной, и я почувствовал запах табака и пота.

— Связь с заставой была, — сказал он тихо, чтоб только я слышал. — Чеботарев доложил в мангруппу. Приказ — пленных доставить на заставу как можно быстрее. Утром, чуть свет, выдвигаемся. До обеда должны быть на месте.

Он немного помолчал. Приподнял подбородок, словно бы подставляя лицо слабому прохладному ветру. Потом заговорил вновь:

— Че-то впутались мы в какую-то блуднину, Селихов. Чеботарев весь на нервах. Да и видал? После того, как те сукины сыны америкоса на дороге взяли, у нас тут все вон как забегали. Что ни день, то два-три вертолета. Такого давно уже не бывало. У нас квадрат относительно других спокойный.

Он помедлил. Будто бы задумался.

— Американца, что ли, ищут?

— Возможно, — проговорил я. — Но какой смысл сейчас об этом думать?

Замбой приподнял бровь.

— Как какой? Видать, кончилась наша «спокойная жизнь». Кончилась чеботаревская слепая стабильность.

— А ты что, против?

Зайцев обернулся. Глянул на бойцов первого стрелкового, сидевших у костра и о чем-то болтавших.

— Не знаю, Саня, — признался он. — Хреновое у меня предчувствие. Хреново эта история с амером началась, и хреново закончится.

— Не думай об этом, командир, — я опёрся спиной о колесо, прикрыл глаза. — Сейчас наша главная задача — довезти языка. А там глянем, Вадик. Там глянем.