Пограничник. Том 15: В погоне за камнем

Глава 14

После наших с Гороховым побегушек на полосе прошло два дня. Сегодня утром Зайцев, с немого согласия Чеботарева, организовал внеочередную проверку ближних постов. И очередь проводить её выпала мне.

Обычно инициатива по организации проверок исходила от начзаставы, но, как особисты покинули заставу, Чеботарев сделался совсем сам не свой. Он, казалось, потерял всякий интерес к службе, а свои обязанности выполнял чисто автоматически, без какого-нибудь, даже показного энтузиазма. В таких условиях руководство заставой фактически легло на плечи лейтенантов.

Зайцев всё пытался встряхнуть начзаставы, да только получалось у него не очень. Однако Чеботарев так и не решился написать рапорт, и замполит считал, что это хороший знак. Что со временем тот наконец сможет вразумить Чеботарева, и всё сделается плюс-минус, как раньше.

Посты находились относительно близко от заставы, не более полукилометра. Всюду здесь ходили дозорные наряды, потому я решил не брать с собой бойцов, пошёл сам.

Следующий пост, который нужно было проверить, стоял в скалах, метрах в трёхстах от того места, где тропа сворачивала к кишлаку Чахи-Аб и дороге на Яфталь. Место там хорошее — обзор почти на триста шестьдесят, и подходы как на ладони. Если бы я выбирал, где сидеть, наблюдая за округой, выбрал бы именно это место.

Я поднимался не спеша. Солнце припекало затылок, кожа под воротником вспотела, неприятно саднила от налипшей пыли. Было жарко. Вчерашний дождь ничего не изменил — сегодня снова установилось пекло, и воздух над камнями дрожал, словно бы плавился от высокой температуры.

На посту должен был сидеть Корявый со Щепкой. Оба — бойцы второго года, обстрелянные, должны бы уже понимать, что к чему. Но когда я вышел из-за последнего перед постом большого валуна и увидел только одну фигуру, прижавшуюся к скале у стены из мешков с песком, то нахмурился.

Щепка сидел, вцепившись в бинокль, и смотрел куда-то в сторону кишлака. Автомат его висел на груди, но ствол смотрел в землю. Рядом, у камня, стоял второй — «Калаш» Корявого.

Я подобрался так тихо, что Щепка меня даже не заметил. Потом кашлянул.

Щепка подскочил так, будто я выстрелил у него над ухом. Бинокль выпал у него из рук, повис на ремешке. Лицо его, и без того тёмное, загорелое, даже посерело, сделалось почти бледным.

— Т-товарищ прапорщик! — Щепка вытянулся по струнке, взял под козырёк. Потом сглотнул, дёрнул кадыком. — Разрешите… Разрешите доложить. Я… ну, службу несу… всё в порядке!

Я обвёл взглядом пост. Всё вроде бы как обычно: запасной боезапас, медикаменты и пайки в сухом схроне меж камней. Окоп чистый, подновлённый. Стрелковая ступень укреплена досками. Вроде порядок. Смущал только автомат Корявого, сиротливо притулившийся к скале. Ну и, конечно, отсутствие самого Корявого в шаговой доступности.

— Вижу, что несёшь, — сказал я. — А где Корявый?

Щепка нервно отвёл взгляд. Посмотрел куда-то в сторону: на горы, на тропу, только не на меня. Смотреть на меня он, очевидно, избегал.

— Он… это… по нужде отошёл. Сейчас вернётся.

Я подошёл к автомату. Поднял его. Проверил предохранитель, патрон в патроннике. Отстегнул магазин. Оружие чисто вычищено. Маслом пахнет. Плюс на предохранителе. Хорошо хоть не бросил просто так. Дурак.

— Значит, по нужде, — повторил я. — А оружие почему здесь?

Щепка замялся. Пальцы его, сжимавшие бинокль, мелко дрожали.

— Корявый говорит, ему неудобно так… С автоматом…

— А Корявый через что нужду справляет? — угрюмо спросил я. — Через автомат, что ли? Или всё же как все нормальные люди?

Щепка не нашёлся что ответить. Виновато сглотнул. Промямлил:

— Так он же быстро… Я за ним приглядываю… Всё нормально, товарищ прапорщик!

Я посмотрел на Щепку. Потом на часы. Потом сел на камень, положил автомат Корявого на колени, достал флягу. Сделал глоток — вода уже тёплая, противная, но так лучше. Быстрее напьёшься.

— Ну, раз быстро — подождём, — сказал я. — Посижу, отдохну с дороги.

Щепка замер. Я видел, как он переступает с ноги на ногу, как крутит головой, будто ждёт, что Корявый вот-вот материализуется из воздуха.

Прошло пять минут. Я сидел, смотрел на горы, делал вид, что меня ничто не тревожит. Щепка нервничал всё сильнее. Он делал вид, что тщательно бдит за округой и просматривает окрестности. Но я видел, как его пальцы нервно сжимают трубы бинокля. Улавливал, как он что-то бормочет и матюкается себе под нос.

— Что-то долго твой Корявый нужду справляет, — сказал я и убрал какую-то пылинку с цевья автомата Корявого. — Может, у него там запор? Или, может, понос? Может, помощь требуется?

Щепка покраснел так, что у него даже уши под панамой запылали. Нервно, как-то опасливо покосился на меня.

— Да нет, товарищ прапорщик… он скоро…

Я снова глянул на часы.

— Всё, Щепка, — поднялся я. — Похоже, у нас ЧП. Боец пропал с поста. Объявляю тревогу. Сейчас идём к Зайцеву, докладываем. Поисковую группу собирать будем.

Щепка просто остолбенел. Глаза его стали круглыми, как у филина.

— Не надо! — наконец очухался он от первоначального ступора. — Не надо, товарищ прапорщик! Не надо тревогу! Он… он не пропал!

— А куда ж он делся?

Щепка замялся. Открыл рот, закрыл. Потом выдавил:

— Он… ну это… он пошёл на енотов охотиться.

Я несколько секунд сверлил Щепку взглядом. Потом хмыкнул.

— За енотом? — переспросил я. — То есть боец Корявый, находясь на боевом посту, самовольно оставил место службы, бросил оружие и отправился в кусты ловить енота? Я правильно понял?

Щепка совсем сник. Плечи его опустились, он повесил голову.

— Он говорил, когда на заставе служил, часто за енотами ходил… У них мех хороший. Он мне даже варежками своими хвастался.

— Тоже из енота?

— Мгм…

Я выдохнул.

— Одно дело ловить енотов на заставе, по ту сторону границы. Но тут, на враждебной территории, — совсем другое.

— А я… Я ему говорил, что не надо! — явно сбрехал мне Щепка. — Но он не послушался!

Я ему не ответил. Посмотрел на автомат Корявого в своих руках. Потом ниже, на обширные заросли, которыми порос уходящий вниз склон, где этот балбес сейчас, наверное, ползал по кустам, выслеживая зверя.

— Ладно, Щепка, — сказал я. — Раз уж мы тут, устроим твоему другу сюрприз. Чтобы неповадно было.

Я быстро осмотрел и оценил местность. Внизу, у ручья, густой кустарник — там и единственная тропа, по которой он пойдёт обратно. Если залечь выше, за валунами, — оттуда видно всё, а сами мы будем как за каменной стеной.

— Пошли, — махнул я. — Покажешь, где он охотится.

Мы спустились ниже, залегли в кустах у тропы. Место я выбрал хорошее — метрах в пятнадцати, чуть выше по склону. Видно всё, а нас не видно. Щепка лёг рядом. Дышал он часто, нервно.

— Только не дёргайся, — шепнул я. — Когда пойдёт — лежи тихо. Я сам с ним поговорю.

Он кивнул. Глаза его блестели — то ли от страха, то ли от пота, заливавшего лицо.

Ждали мы минут семь, может, больше. Солнце поднялось высоко, жарило нещадно. Пот заливал глаза, но я не обращал на это внимания. Только вжимался в камни, слушал тишину.

Очень скоро мы услышали шаги. Но это был не Корявый. Топали несколько пар ног. Потом зазвучали голоса. Я напрягся, прижал палец к губам, показывая Щепке молчать.

Из-за поворота тропы вышли трое. Штык, Кочубей и Пихта. Это были гороховцы. Дозор, что Зайцев отправил утром проверить тропы, на которых невозможно было организовать посты.

Шли они расслабленно, автоматы за спинами, курили на ходу. Остановились метрах в семи от нас, в тени большой скалы.

Я замер. Щепка тоже. Только дышал он так громко, что я подумал — сейчас услышат.

— Успокойся, — шепнул я ему. — Тихо…

— Перекур, — сказал Штык, и они присели на камни.

Закурили. Некоторое время молчали, потом Пихта заговорил. Голос у него был низкий, усталый.

— Димон совсем с катушек съехал после того случая. Ходит сам не свой. Злой, как чёрт.

— А ты думал? — отозвался Штык. — Его этот прапор при всех, как щенка, уделал. Он такого не прощает.

— Не прощает — это ладно, — Кочубей говорил тише и как-то осторожнее, заговорщически крутил головой, словно опасался, что его услышит кто не надо. — Главное, чтоб глупостей не натворил. Как с Пожидаевым тогда.

Я не шевелился. Едва дышал, весь превратившись в слух. Зато перепуганный Щепка неловко двинулся. Я заставил его застыть, тронув за плечо.

Пихта насторожился, повернулся к Кочубею.

— Ты чего? Пожидаев сам упал. Следствие это доказало.

— Следствие доказало — упал, — Штык говорил медленно, будто взвешивая каждое слово. — А кто видел? Фокс и Горохов. Фокс молчит, Горохов тем более. Дело тёмное. Но базара нет — лучше такие вещи не обсуждать. Себе дороже.

Он затянулся. Потом щёлкнул бычком на тропу.

— Ай, — сказал Штык при этом, — всё равно — говно этот Пожидаев был. Не жалко. Да и нового прапора, если честно, тоже не особо.

— Селихов — не Пожидаев, — возразил Кочубей. — Этот парень мурый. Видал, как он Димку?

— Видал, ну и что? — зыркнул на него Штык.

— А то… — сказал Кочубей и осёкся. — То, что боюсь, как бы Дима чего не выкинул. Чего дурного…

Эти слова повисли в воздухе. Никто ничего не ответил Кочубею.

Ещё чуть-чуть погодя Штык поднялся, отряхнул брюки от пыли.

— Ладно, пошли. Перекур кончился. А то командир хватится — ещё хуже будет.

Они ушли так же спокойно, как и появились. Только пыль над тропой, стоявшая ещё какое-то время, принялась оседать на камни.

Я сидел не двигаясь. Думал. Рядом зашевелился Щепка — я слышал его дыхание, частое, поверхностное. Он понял, что стал свидетелем того, что лучше бы не слышать.

Минут через пять из кустов внизу выбрался Корявый.

Он был счастлив. Прямо светился весь. В руке, за шкирку, он держал упирающегося, злого енота. Животное шипело, дёргалось, пыталось достать его когтями, но Корявый держал его крепко, на вытянутой руке.

Я поднялся.

Корявый увидел меня почти сразу. Увидел и Щепку, вылезающего следом. Лицо Корявого вытянулось, челюсть отвисла. Енот, почувствовав свободу, дёрнулся сильнее. Корявый чертыхнулся, отскочил, когда енот выскользнул и стрелой метнулся в кусты. Только его и видели.

Корявый стоял, уставившись на меня округлившимися от ужаса глазами. Губы его шевелились, но звука не было.

— Ефрейтор Самойлов, ко мне, — приказал я.

Корявый виновато и оттого торопливо принялся подниматься по тропе к нам с Щепкой. Он дышал глубоко, щурился от солнца, показывая кривоватые зубы, из-за которых и получил такой позывной.

— Т-товарищ прапорщик… — выдавил он, когда приблизился и вытянулся по струнке. — Я это… разведку вёл…

— За самовольное оставление поста — губа, — сказал я. — За то, что оружие бросил, — трибунал. Но я сегодня добрый. Получаете оба по три наряда вне очереди. Корявый — ещё два за енота. Но если такое повторится — разговор у меня с вами будет короткий. Нахлобучу по всей строгости. Вопросы?

— Никак нет! — рявкнули они хором, а Корявый даже скуксился под моим суровым взглядом.

— Вернуться на позиции, — приказал я. — Службу нести как надо. На обратном пути зайду, проверю.

— Есть!

— Есть, товарищ прапорщик.

Я ещё пару мгновений посмотрел на вытянувшихся передо мной бойцов.

— Ну чего встали? Бегом марш!

Те тут же сорвались с места и побежали вверх по склону, к своему посту.

А я просто проводил их взглядом. Потом развернулся и пошёл.

Пошёл вниз по тропе, к следующему посту.

«Ну что ж, — подумал я, — в общем и целом Горохов ведёт себя ровно так, как я и предполагал. Что ж. Остался последний рывок. Вот и пойму — стоит ли тратить на него время или же он всё-таки человек пропащий».

— Да и к Фоксу у меня теперь есть пара вопросов, — тихо прошептал я, размышляя вслух.

Ночь того же дня

Наперекор тому, что сказал Мэддокс, пещеры они не покинули. Лишь днём майор уводил своих людей куда-то, непременно оставляя со Стоуном одного-двух человек конвоя.

С одним из них Уильям даже нашёл общий язык. Чернокожий капрал из морской пехоты по имени Леонард Линкольн оказался хорошим малым. Разговорчивым и с чувством юмора у него… по крайней мере было.

А ещё Стоун заметил, что капрал говорит с ним свободно, называет своё имя и почти ничего не утаивает, по крайней мере из того, что ему самому было известно. В общем, общается с ним как со смертником. Такой расклад Стоуну, конечно же, не понравился.

Но понял Стоун и ещё кое-что — Мэддокс не мог уйти. Что-то мешало ему. И, судя по тому, что днём Стоун часто слышал шум вертолётных лопастей, этим чем-то были комми. Русские что-то искали. И возможно, именно их.

Между тем ночью всё возвращалось на круги своя: люди Мэддокса разводили костёр в глубине, грелись, что-то обсуждали. Иногда — ругались.

Сегодня, как и всегда, Мэддокс расположился в глубине пещеры, у огня. Рядом с ним — Гаррет и ещё двое американцев. Лица у всех хмурые, усталые. Третий день они торчали в этой дыре, и терпение у командира, судя по всему, кончалось. И по какой-то причине сменить укрытие он не решался.

Пакистанцы, как обычно, жались ближе к выходу.

Местные сидели снаружи, под каменным навесом скалы. Стоун видел их, когда его выводили по нужде, — человек восемь, может, десять. Среди них выделялся один — сухой, жилистый, с седой бородой и глазами, которые смотрели так, будто видели всё насквозь.

Абдул-Вахид. Стоун запомнил его имя, когда Мэддокс гаркнул на него утром за то, что его люди слишком громко разговаривают.

Душман тогда ничего не ответил. Только уставился на Мэддокса ледяным от злости взглядом. И в этом взгляде было что-то такое, что заинтересовало Стоуна. Вселило… Не надежду, нет. Так. Слабый интерес.

Сейчас же Стоун сидел и ждал.

Мэддокс вдруг поднялся, подошёл к рации, которую держал пакистанский радист. Что-то сказал, тот закивал, заговорил в эфир. Через минуту Мэддокс выругался сквозь зубы, пнул камень и вернулся к костру.

— Плохие новости? — спросил лейтенант Гаррет — холёный солдат, видать, выходец из крепкого среднего класса.

— Махди не может принять нас раньше чем через три дня. У него там какие-то разборки с конкурентами, — Мэддокс говорил зло, отрывисто. — Ещё и русские активизировались. Вертолёты каждый день. Прочёсывают ущелья. Дорога на юг перекрыта.

— И что будем делать?

— Ждать. — Мэддокс сплюнул в огонь. — Твою мать, ждать, пока этот чёртов караван не освободится. Потом придётся как-то пробираться в ту сторону. Если придётся — будем идти ночью.

Стоун слушал, не подавая виду. Губы его тронула едва заметная усмешка.

«Ждите, — подумал он. — Ждите, сколько влезет. А я пока делом займусь».

Вода во фляге кончилась ещё утром. Горло пересохло так, что язык, казалось, треснет, если пошевелить. Стоун облизнул потрескавшиеся губы, почувствовал вкус крови.

Он посмотрел в сторону выхода.

Там, под камнем, словно крысы, сидели местные повстанцы. Они варили что-то в котелке. Абдул-Вахид сидел чуть поодаль, перебирал чётки и смотрел в сторону пещеры. На американцев. На пакистанцев. Взгляд его был тяжёлым, словно свинцовое грузило.

Стоун решился.

Когда Мэддокс отошёл к рации, а пакистанцы затеяли перепалку из-за сигарет, он тихо позвал одного из душманов — молодого, с простоватым лицом, который иногда поглядывал на него с любопытством.

— Эй, — шепнул он. — Воды.

Молодой поколебался, оглянулся на Вахида, но тот смотрел в другую сторону. Тогда он подошёл, протянул флягу.

Стоун пил жадно. Вода была тёплая, отдавала брезентом, но он не чувствовал ничего, кроме благодати. Сделал три глотка, хотел ещё, но вернул флягу.

— Спасибо, — выдохнул он.

Молодой кивнул, отошёл.

Тогда Стоун заметил, что Абдул-Вахид смотрит прямо на него.

Стоун выдержал взгляд. Не отвёл глаз.

Старик поднялся, неторопливо, с достоинством. Подошёл. Остановился в двух шагах, скрестив руки на груди. Смотрел сверху вниз, изучающе, будто прикидывал, сколько Стоун может стоить на базаре.

— Ты — шпион? — спросил он на ломаном английском. Голос у него был низкий, с хрипотцой старого курильщика.

— Был когда-то, — усмехнулся Стоун. — А теперь товар. Меня продавать будут.

Вахид молчал. Ждал.

Стоун кивнул в сторону Мэддокса.

— Знаешь, сколько он за меня получит? Много. Очень много. Ему на всю жизнь хватит. А вам, — он обвёл взглядом душманов под камнем, — наверное, спасибо скажет и пару патронов подарит. Если захочет.

Глаза Вахида сузились. На скуластом, обветренном лице повстанца заиграли желваки.

— Махди — работорговец, — сказал он. — Мы с ним не работаем.

— А Мэддокс работает. — Стоун говорил тихо, но вкрадчиво, с ухмылочкой. — И вы для него просто шестёрки. Пушечное мясо. Рискуете жизнью за гроши, пока он барыши считает. Смотри, он греется у костра, в тёплой пещере. А ты и твои люди сидите снаружи, как крысы.

Вахид смотрел на него долго, очень долго. Молчал.

— Он считает вас ничтожествами, моджахед, — сказал Стоун. — И скажи мне: неужели он прав?

Вахид не ответил и в этот раз.

Потом Мэддокс заметил, что душман таращится на Стоуна. И наорал на Вахида. Тот не вздрогнул, ничего не сказал. Лишь обернулся и тихо, словно призрак, ушёл из пещеры.

Стоун откинулся на камень. Сердце колотилось так, что удары отдавались где-то в горле.

«Клюнул, — подумал он. — Кажется, клюнул».

Остаток ночи тянулся медленно. Стоун пытался спать, но заснуть не получалось. Лишь иногда он проваливался в поверхностную, неспокойную дрёму. Даже сквозь неё он слышал, как Мэддокс с американцами обсуждали планы, сверялись с картами. Пакистанцы спали, потом ругались, потом снова спали.

К середине ночи Стоун заметил, что душманы стали поглядывать на американцев иначе. Не просто с обычной своей настороженностью, а с каким-то новым, тяжёлым интересом. В свете луны Стоун видел, как они перешёптываются снаружи, как смотрят вглубь пещеры. Пристально, словно шакалы, ждущие, пока заснёт усталый волк.

Он сделал вид, что спит. Прикрыл глаза, но сквозь ресницы всё же пытался наблюдать.

Вахид собрал своих у пустого котла. Говорил негромко, но жестикулировал резко, рублено. Душманы кивали, переглядывались. Один из них что-то спросил — Вахид резко оборвал его.

Потом они разошлись. Но оружие своё проверили все. Тщательно, деловито.

Стоун понял: заваривается каша.

Подходило утро. А утром, до рассвета, в горах темней всего. Костёр в пещере догорал, угли светились красным, едва заметно тлели почти в полной темноте.

Американцы давно улеглись спать. Гаррет выставил часового — одного из пакистанцев, молодого, с перевязанной головой. Тот уселся у входа, зевал, клевал носом.

Душманы вроде бы тоже затихли.

Стоун не спал. Он считал удары сердца и ждал.

Первый выстрел прозвучал, когда до восхода солнца было ещё далеко.

Стоун вздрогнул, вжался в камень. Рядом с его головой пуля взвизгнула, выбив искру из скалы.

Часовой-пакистанец дёрнулся и завалился набок, даже не вскрикнув.

— Тревога! — заорал Гаррет, хватая свою штурмовую винтовку.

Но было поздно.

Тени метались у входа. Стреляли снаружи, стреляли изнутри. Пакистанцы вскакивали, падали, снова вскакивали. Кто-то кричал на урду, кто-то по-английски матерился так, что, казалось, от этого стены дрожали.

Мэддокс выскочил из угла, сжимая в руках карабин. Лицо его, пересечённое шрамом, в свете выстрелов казалось страшной маской.

— Вахид, ты, сукин сын! — заорал он и дал очередь в сторону входа.

Ему ответили. Пули застучали по камням, взбили пыль, заставили всех пригнуться.

Стоун сидел, прижавшись к валуну, и не дышал. Наручники впивались в запястья, но боли он не чувствовал. Только страх, липкий, холодный, даже леденящий. И только где-то глубоко внутри он ощущал робкую надежду. Надежду, что получится выкрутиться и в этот раз.