Пограничник. Том 15: В погоне за камнем

Глава 16

— А что было тому виной? — холодно спросил я. — Действия людей Горохова? Мои действия? Или нерешительность командира?

Чеботарёв замер с округлившимися от изумления глазами.

В землянке повисла тишина. Впрочем, её очень быстро нарушил Зайцев. Замбой кашлянул, обратился к бойцу, что переводил нам слова афганца:

— Бежоев, вывести пастуха. Скажи ему: мы проверим.

Дверь за Рахимом и Фархадом закрылась, отсекая уличный свет и сухой запах пыли. В землянке сразу стало тише. И будто бы гораздо, гораздо теснее, чем когда здесь были ещё двое человек.

Я стоял у стола и смотрел на Чеботарёва. Он сидел, уставившись в одну точку, пальцы его всё ещё теребили край планшета. Коршунов заёрзал на табурете, открыл рот, чтобы что-то сказать, но почему-то не решился.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал я. — Разрешите уточнить состав группы?

Чеботарёв напряжённо поднял голову. В глазах его была такая усталость, будто он сутки не спал. Хотя, может, так оно и было.

В любом случае…

— Я же сказал, — проговорил он глухо. — Второе. На броне.

— Второе я не видел в деле, — сказал я спокойно. — А первое — да. И если там засели действительно те же самые наёмники, что были на дороге, я должен быть уверен в бойцах.

— Я в них уверен, Селихов. И я всё ещё начальник заставы, — покачал головой Чеботарёв. Потом выдохнул, опустил глаза. — Чёрт. Если б была моя воля, мы б без приказа даже носа с заставы не показали. Хватит. Наделали уже дел. Вся эта дурацкая самодеятельность меня заколебала.

— Если там что-то серьёзное, — заметил Зайцев, — с нас спросят, почему не отреагировали.

— Да потому я и соглашаюсь на этот рейд! — крикнул Чеботарёв, поднявшись из-за стола так, что опрокинулся его стул. — Но никакой самодеятельности! Никакого геройства — туда, посмотреть и обратно, ясно? А для этого гороховские вам не нужны!

Я приблизился, опёрся руками о стол Чеботарёва, заглянул ему прямо в глаза.

— Ты должен понимать, командир, что отсидеться уже не выйдет. Ты пытался не шуметь — и к чему это привело?

— Селихов…

— Первое отделение, товарищ старший лейтенант, — перебил я его. — Горохов и его люди. Они в горах каждый камень знают. Они обстрелянные. Они нам нужны.

Глаза Чеботарёва блеснули раздражением, даже злостью.

— Ты с ума сошёл, Селихов? — Он сказал это тише, но голос стал жёстче. — Я тебе дам первое отделение. И что тогда? Горохов тебя ненавидит. После того, что ты ему на полосе сделал, он тебя, может, сам пристрелить захочет. А если не пристрелит, так подставит так, что костей не соберёшь.

Он подался вперёд, и я впервые за долгое время увидел в нём не ту размазню, к которой все привыкли, а офицера. Злого, уставшего, но офицера.

— Я за тебя отвечать не хочу, понял? — Чеботарёв ткнул пальцем в стол. — Мне ещё одного трупа на совести не надо. После Пожидаева с Тихим мне хватило.

Он замолчал, тяжело дыша. Коршунов затаил дыхание, Зайцев стоял у входа, скрестив руки на груди, и молчал.

Я смотрел на Чеботарёва и видел, как он дрожит всем телом, как сложно даётся ему проявить собственный характер.

— Товарищ старший лейтенант, — начал я, но он перебил:

— Всё, Селихов. Разговор окончен. Второе — и точка. Исполнять.

— Вы уже наделали ошибок, товарищ старший лейтенант, — покачал я головой. — Не стоит совершать ещё одну.

— Чего? А кто тебя спрашивает? — зашипел Чеботарёв.

Зайцев шагнул ко мне, взял за локоть:

— Саня, выйдем на минуту. — Зайцев уставился на Чеботарёва: — Командир, разреши?

Чеботарёв зло фыркнул, небрежным жестом сообщил, что, мол, разрешает, и принялся поднимать свой стул.

Мы вышли.

Солнце ударило по глазам так, что пришлось сощуриться. Утро плавно перерастало в полдень, и это отдавалось всё усиливавшейся жарой.

Зайцев отошёл к стене землянки, достал папиросу, закурил. Протянул пачку мне, но я отказался.

— Ты уверен, Саня? — спросил он, глядя куда-то в сторону гор. — Совсем уверен?

— Уверен, товарищ лейтенант.

Он выпустил дым, проводил струйку взглядом:

— Он прав, Чеботарёв-то. Горохов тебя на дух не переносит. А в горах всякое бывает. Ты ж понимаешь. Если он решит… ну, сам знаешь. Спишут на душманов, и концы в воду. Не боишься? Ведь не дело, когда бойцы командиру не доверяют. А гороховцы…

Зайцев обернулся, глянул на Громилу и Фокса, которые ещё с несколькими бойцами кололи дрова на баню, у склада, на другом конце заставы.

— Гороховцы нам не доверяют. По крайней мере, большая часть их отделения.

Я посмотрел на горы, на серые, выжженные солнцем склоны, где, может быть, всё ещё сидят те сукины дети, что взяли Сашку.

— Доверие нужно заслужить, — начал я. — Особенно если ты боевой офицер. Горохов заслужил их доверие своей жестокой честностью. А чем заслужим мы? А, Вадим?

Зайцев молчал долго. Курил, смотрел на горы. Потом выкинул окурок, придавил сапогом.

— Ладно, — сказал он. — Я с тобой. Пошли, Чеботарёва вместе додавим.

Мы вернулись в КП.

Чеботарёв сидел всё так же, уставившись в стол, что-то писал. Коршунов крутил карандаш, поглядывал то на него, то на дверь.

Зайцев подошёл к столу вплотную.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал он жёстко, по-командирски. — Я с группой пойду. Лично. Пригляжу за всем. Селихов дело говорит: если там те сукины дети, с которыми вы встретились на дороге, нужно подготовиться получше. А Горохов со своими — они лучшие. Они нам нужны. Я за них отвечаю.

Чеботарёв поднял голову, перевёл взгляд с Зайцева на меня, потом обратно. Пальцы его на столешнице сжались в кулаки.

— Вы оба с ума сошли? — спросил он сдавленно. — Горохов — это… это…

— Это лучший командир отделения на заставе, — перебил Зайцев. — И ты это знаешь. А личные счёты — дело десятое. Селихов мужик тёртый, не пропадёт. Если что — мы вместе.

Он сделал паузу, давая Чеботарёву переварить всё услышанное.

— Разрешите выполнять? — спросил я с ухмылкой.

В землянке вновь повисла тишина.

Чеботарёв смотрел в стол. Потом наконец поднял глаза.

— Так вот, значит, как, да, Вадик? — прошипел Чеботарёв. — Союзника себе нашёл?

Он кивнул на меня.

— Спелись, значит? Решили вместе меня давить?

— Ты чего несёшь, Сеня? — удивился Зайцев. — Ты тут при чём?

— Да при том! — Чеботарёв с силой кинул ручку в стол.

Та щёлкнула о столешницу, отлетела куда-то в угол.

— Ты давно на меня косишься! Ничтожеством считаешь! Думаешь, я ни на что не способен, да⁈ — Он снова вскочил из-за стола, обвёл нас троих пальцем. — Да вы все так считаете!

Мы молчали. Коршунов несмело подал голос:

— Ради справедливости, — сказал он, подняв руку, словно школьник, — я вообще молчал.

— Захлопни пасть, Гриша! Я к тебе не обращался!

Замполит притих на табурете, даже как-то ссутулился, будто бы сделался ещё меньше, чем был.

— Сеня, ты что такое говоришь? — опешил Зайцев. — Ты ж знаешь, чтобы ни случилось, я всегда тебе помогал чем мог. Всегда был за тебя. Я…

— Тише, Вадим, — тронул я за плечо замбоя.

Тот вздрогнул, обернулся.

— Он не на тебя сердится. А на себя.

С этими словами я заглянул в глаза Чеботарёву. Начальник заставы сглотнул, потом медленно опустился на место, схватился за голову.

— Делайте что хотите, — проговорил он негромко. — Чёрт с вами. Хотите — берите первое, хотите — хоть на ржавой тачке и без штанов в это ущелье езжайте. Мне плевать. А сейчас выматывайтесь оба…

— Сеня, — Зайцев было хотел тронуть его за плечо, даже приблизился.

— Выматывайтесь! — не поднимая головы, крикнул Чеботарёв. Да так, что замполит аж вскочил с табурета.

Замбой глянул на меня. Я медленно покачал головой.

Тогда Зайцев заговорил чётко, по-уставному:

— Есть. Спасибо, товарищ старший лейтенант.

А после мы молча вышли из командной землянки.

— Чего это на него нашло? — спросил Зайцев тихо. — Сеня и раньше решительностью не отличался, а теперь вообще нос повесил. Как девочка себя ведёт.

— Ломается наш начальник заставы, — сказал я негромко. — И либо доломается до конца, либо перерастёт всё это.

— А нам что делать? Просто смотреть?

— Пока что единственное, что мы можем для него сделать, — улыбнулся я Зайцеву, — это «убраться» из его землянки. Пускай перепсихует.

Зайцев вздохнул, достал две папиросы. Одну хотел было предложить мне, но, видимо, вспомнил, что я не курю, положил её за ухо.

— Готовь людей и технику, Саня, — сказал он, немного повременив. — У тебя на всё про всё сорок минут. Поедем вместе. Так что сегодня Горохову придётся терпеть нас обоих.

БТР урчал двигателями, подпрыгивал на ухабах и кренился на вымоинах, гнал пыль за корму.

Солнце припекало, но свежий, приятный ветерок обдувал мне лицо.

Я сидел спиной к башенке, напротив меня — Горохов. Он смотрел в броню, вцепившись в автомат так, будто боялся, что я его отберу. Лицо у него было каменное, какое-то безэмоциональное. Рядом с ним, над десантным отделением — Штык, Кочубей, Клещ. Пихта пристроился у бокового ската брони, спиной к нам.

Мельник и Казак, парни из второго отделения, которыми Зайцев решил усилить группу, устроились ближе ко мне. Казак крутил головой, украдкой посматривал на гороховцев, чего-то шептал Мельнику. Когда последнему это надоело, Мельник шикнул на него, дёрнул за рукав. Я сделал вид, что не заметил этого.

Зайцев сидел рядом со мной, положив руки на автомат. Лицо у него было сосредоточенное, но спокойное. Иногда он поглядывал на бойцов, но чаще всего брал свой бинокль и осматривал окрестности.

— Шинкарай проезжаем, — сказал он, кивнув куда-то в сторону.

Я повернулся туда, куда он указал.

Развалины тянулись под насыпью дороги метров на двести. Остовы домов, осыпавшиеся дувалы, пустые оконные проёмы, в которых гулял ветер. Ни души. Только пыль клубами перекатывалась по давно заброшенной улице.

— Раньше тут люди жили, — Зайцев говорил негромко, будто рассуждал вслух. — Скот держали, сады были. Два года назад душманы колодцы отравили. Чтобы наши здесь не закрепились. Наши-то всё равно встали, воду с собой возили, а местные ушли. Кто в Чахи-Аб, кто дальше в горы. С тех пор тут пусто.

БТР проскочил Шинкарай, снова вырвался в степь. Солнце стояло высоко, пекло немилосердно. Пыль летела в глаза, забивала нос, норовила залезть под воротник.

Прошло ещё полчаса, может, больше. Ехали спокойно. Я достал Наташину открытку. Та уже успела пройти со мной и ущелье, и Чахи-Аб, и бой на дороге. Пожелтела, помялась. Но текст на ней, оттиснутый ручкой, что держала аккуратная Натушена рука, оставался всё таким же отчётливым. «А у тебя, оказывается, ямочка на щеке, когда ты смеёшься, — перечитал я. — Не прячь, она милая».

Выстрел грохнул неожиданно.

Звук был глухой, одиночный, и почти сразу — звонкий удар по броне, визг рикошета. Пуля срикошетила от борта и ушла в степь.

Все, кто сидел на броне, — почти одновременно, разом вздрогнули. Горохов вскинул автомат, Штык выругался матом, Казак побелел и пригнул голову.

— Снайпер! — выкрикнул Горохов. — Слева, большие холмы!

— Отделение! К бою! — крикнул Зайцев, когда машина застыла на месте, а мы все уже принялись спрыгивать с брони и залегать: кто за машиной, кто под колёсами.

Мы с Зайцевым оказались за машиной. Не успел я всмотреться вдаль из-под её днища, как замбой уже был на ногах.

— Зарубин! — крикнул он наводчику сквозь распахнутый ради лишней вентиляции боковой люк, а потом принялся стучать по броне. — Зарубин, мать твою так! Видишь цель? Нет⁈

Зайцев выругался, сплюнул.

— КПВТ к бою! — рявкнул он. — Накрыть этот холм!

Я схватил его за штанину:

— Вадим, погоди!

Он обернулся резко, зло. Глаза горели от напряжения и внезапности атаки.

— Ты чего, Селихов? По нам стреляют!

— Погоди патроны тратить, — сказал я быстро, но голос мой прозвучал ровно. — Что-то тут не так.

Зайцев замер, опустился ко мне.

— Позиция дрянная, — продолжал я. — Слишком открытая. Явная. Профессионал бы оттуда не стал стрелять. Во-первых, уходить некуда, а во-вторых, хороший стрелок сразу поймёт, что его из пулемёта накроют быстрей, чем он уйдёт. А этот — не понимает.

— Да мало ли там полуграмотных духов, которые ни черта не смыслят, как позицию подбирать надо⁈ — отмахнулся Зайцев. — Чего время терять⁈ Накроем — и баста!

— И часто тут на пограничников нападают? — спросил я.

Этот вопрос, кажется, застал замбоя врасплох. Тот на миг задумался.

— Вот так, почти никогда, — покачал он головой. — Прошлой зимой обстреляли из миномёта пост, но близко к нам не подходят. Боятся.

— А тогда чего ж этот подошёл? — кивнул я на холм.

Зайцев наморщил лоб:

— Да чёрт его знает.

— Надо пешими проверить, — рассудил я. — Пойду сам. Возьму с собой двоих. Если снайпер далеко не ушёл, попробуем живьём взять. Допросить лишним не будет.

— Думаешь, это ихний? — спросил Зайцев. — Думаешь, они уже знают, что мы идём, и ждут нас?

— Вряд ли ихний, — сказал я, поднимаясь с земли. — Ихний бы не промазал.

Зайцев смотрел на меня несколько секунд. Потом кивнул, выдохнул:

— Добро. Бери кого надо. Я прикрою. Но если засада — сразу назад. — Он обернулся к укрывшимся вокруг БТРа погранцам: — Горохов, Пихта — с Селиховым. Остальным — занять оборону. Наблюдать, без команды не высовываться.

Горохов поднялся. Лицо его ничего не выражало, но я видел, как напряглись его плечи. Пихта молча встал следом.

— Горохова со мной отправляешь? — хмыкнул я Зайцеву.

Тот тоже ухмыльнулся, приблизился так, чтоб его слышал только я:

— Иди, Сашка. Верю я, что ты с ним не сплохуешь.

Я не ответил, только кивнул. Проверил патрон в патроннике.

— За мной, — сказал я погранцам коротко и рванул к холму.

Бежали короткими перебежками, прижимаясь к камням. Горохов двигался чётко, профессионально, но я чувствовал его взгляд на своей спине — тяжёлый, недоверчивый. Пихта держался чуть сзади, дышал часто, но не отставал.

Поднялись на склон. Я лёг за гребень, подал знак — залечь. Высунулся осторожно, осмотрел ложбину внизу.

Если с нашей стороны холм был в большей мере каменистым, то с другой ветры намели к его подножью песка из степи. Следы на нём я заметил сразу. Вот только было с ними что-то не так. Они казались какими-то мелкими… То ли женскими… то ли…

— Интересное кино, — тихо сказал я.

Горохов молчал. Он смотрел на следы, и в глазах его мелькнуло что-то — то ли облегчение, то ли разочарование. Понять было сложно.

— Спускаемся, — сказал я. — Осмотрим место, откуда стреляли.

Поползли дальше. Я — первым, за мной Пихта, последним — Горохов.

Жара пекла шеи, пот заливал глаза. Камни горячие, руки обжигает даже через рукава. Ползти приходится по-пластунски, прижимаясь к земле, чтоб не демаскировать себя.

Вдруг я услышал, как дыхание Пихты сзади сбилось, замерло совсем. Я обернулся.

Пихта лежал, вжавшись в землю, и смотрел прямо перед собой. Лицо его посерело, глаза стали огромными от удивления.

В сантиметрах двадцати от его лица, на камне, свернулась гюрза.

Толстая, серая, почти невидимая на фоне камней. Змея уже подняла голову, зашипела. Её раздвоенный язык подрагивал, пробуя воздух на вкус. Ещё чуть-чуть — и бросится.

— Пихта, — сказал я тихо, спокойным, ледяным тоном. — Не дёргайся. Смотри на меня, не на неё.

Он перевёл взгляд на меня. В глазах его был ужас, но он держался. Не шевелился. Молодец.

Я медленно, очень медленно перевернулся набок, пододвинулся ближе к Пихте, стал тянуть руку к змее. Гюрза будто не заметила меня. Она следила за каждым движением, нет — за каждым выдохом Пихты. Горохов сзади замер, не дышал. Я чувствовал его взгляд, но не смотрел на старшего сержанта. Не до него было.

Рука моя приблизилась. Ещё немного. Змея не прекращала шипеть, пригибая голову к камню.

Резкое, молниеносное движение — я схватил её прямо за голову, прижал к земле. Челюсти змеи сдавило, она дёрнулась, обвила мою руку, но я уже отбрасывал её далеко в сторону, в кусты.

Змея мелькнула в воздухе, извиваясь, и пропала в зарослях.

Потом я глянул на Пихту.

Пихта часто дышал, смотрел на меня расширенными от изумления глазами.

— С-спасибо, товарищ прапорщик… — выдавил он.

Я мотнул головой, вытер руку о штанину:

— Дыши глубже, Пихта. Всё позади. Дальше смотреть в оба. В этих краях змеи — главные хозяева.

Горохов молчал. Я обернулся к нему — он смотрел на меня. Взгляд его был странным: смесь удивления, раздражения и чего-то ещё, что я не успел определить. Он первым отвёл глаза.

— Пошли, — сказал я. — Осмотрим ложбину.

Спустились вниз. Нашли стреляную гильзу. Старая, латунная, от винтовки «Ли-Энфилд». Я повертел её в пальцах, понюхал — стреляли недавно, пороховая гарь ещё чувствовалась.

— Английская, — сказал Горохов негромко. Голос его звучал хрипло, будто он долго молчал. — У местных таких много. Ещё с прошлой войны.

Я кивнул, спрятал гильзу в карман.

Следы вели дальше, в небольшую ложбину. Я подал знак, и мы двинулись дальше.

Метрах в ста показалась хижина. Её образ дрожал от разогретого воздуха. Когда мы приблизились, то смогли рассмотреть её лучше. Старая, полуразвалившаяся, стены из саманного кирпича, крыша из жердей и камыша наполовину провалилась. Рядом — остатки загона для скота.

Я остановился, подал знак — залечь. Наблюдал минуту, другую. Никакого движения. Только ветер шелестел сухой травой.

— Обходим с трёх сторон, — шепнул я. — Горохов — справа, Пихта — слева, я — прямо. По моей команде.

Горохов что-то проворчал, но кивнул. Пихта тоже. Разошлись.

Я подобрался к хижине вплотную, прижался к стене у входа. Дверью это назвать было трудно — проём, завешенный старой, выцветшей тряпкой. Изнутри — ни звука.

Я поднял руку, хотел было дать отмашку, но заметил, как Горохов, застывший у окна, готовит к броску гранату.

— Нет, отставить! — прошептал я почти беззвучно, одними только губами. — Отставить!

Горохов нахмурился. Потом, сделав вид, что не слышит меня, просто взял и выдернул чеку.

— Отставить! — громче сказал я.

А потом Горохов замер с гранатой в руках. Всё потому, что изнутри дома донёсся голос. Тоненький. Не мужской.

Горохов с удивлением посмотрел на меня. Я наградил его холодным взглядом в ответ. Жестом показал убрать гранату. Тот медленно вернул чеку в отверстие запала, повесил гранату на свою самодельную разгрузку.

Тот, кто находился внутри, услышал мой голос, затих.

— По моей команде… — приказал я. — Но смотрите, куда стреляете.

Ворвались одновременно: я — через дверь, Горохов — через окно, Пихта — сквозь пролом в задней стене.

Внутри было темно, пахло пылью, сухим навозом и ещё чем-то кислым — то ли немытым телом, то ли старой едой. Глаза привыкли не сразу.

А потом раздался выстрел. На миг всю халупу осветило дульной вспышкой. По ушам дало так, что аж зазвенело. С потолка посыпалась штукатурка.

— Отставить! Отставить огонь! — крикнул я, понимая, что кто-нибудь из парней сейчас среагирует на выстрел. — Не стрелять!

Никто не среагировал.

— Ёп твою… — зло выругался Горохов вместо этого.

Всё потому, что в углу, на каком-то старом тряпье прижались друг к другу два афганских мальчишки. Оба — не старше десяти лет. Один из них вооружился старой винтовкой, которая в его руках смотрелась настолько инородной, что даже казалась нелепой.

— Брось, — слегка опустив ствол автомата, проговорил я вооружённому мальчонке и подкрепил слово жестом. — Брось, говорю.

Оба мальчика таращились на меня округлившимися от шока и страха глазами. А потом тот, что был с винтовкой, принялся передёргивать затвор.