Пограничник. Том 15: В погоне за камнем

Глава 2

— Прапорщик Селихов! — рявкнул он так, что, казалось, стены вздрогнули. — Какого чёрта здесь происходит⁈

Я не ответил сразу. Вместо этого медленно, не торопясь, развернул рубаху, расправил её, показывая Чеботарёву.

Ткань была тёмной, заскорузлой. Большое буро-коричневое пятно расползлось по боку, разрез от ножа зиял рваной дырой.

Чеботарёв тут же уставился на рубаху. Гнев на его лице сменился растерянностью.

— Вот что здесь происходит, товарищ старший лейтенант, — сказал я с холодной решительностью. — У меня есть все основания полагать, что в этом доме укрывают врага.

Чеботарёв не ответил. Только сглотнул. Потом перевёл взгляд на Карима, потом на старейшину.

Старейшина не упустил момента. Он шагнул вперёд, выпрямившись во весь свой невысокий рост. Голос его дрожал от какого-то искусственного, деланного гнева:

— Товарищ начальник заставы! Это беззаконие! Ваши солдаты врываются в дом честного человека, пугают женщин и детей! Они ведут себя не как освободители, а как захватчики! Я буду жаловаться в Кабул!

Руки старейшины тряслись, но скорее всего не от напускной ярости, а от страха, который наверняка буквально пронизал всю душу старика насквозь. Пальцы его сжимали чётки так, что костяшки побелели. Он уставился на Чеботарёва такими глазами, будто старший лейтенант задолжал ему по меньшей мере двадцать баранов.

Из-за плеча начальника заставы высунулся Коршунов. Он походил на хорька, испуганного, но любопытного. Его голос звучал неуверенно, но он старался говорить веско:

— Семён Евгеньевич, это… это межнациональным скандалом попахивает. Нам бы поосторожнее… не рубить с плеча. Мало ли что…

Он не договорил. Но его мысль была ясна: отмажемся, пока не поздно.

Я посмотрел прямо на Чеботарёва. Прямо ему в глаза. Голос мой звучал ровно и холодно. В моём тоне не было ничего лишнего, но каждое слово прозвучало как точный удар в слабое место:

— Товарищ старший лейтенант. На осторожность у нас больше нет времени.

Я снова показал рубаху:

— Это кровь. Относительно свежая, не больше пары суток. Вот здесь разрез от ножа. В этом доме прячут человека, который был ранен в недавней стычке. Той самой, где погибли трое неизвестных. Мальчик-свидетель, вероятно, видел стычку. Она его и напугала. Заставила спрятаться в горах. А сегодня, когда мы принесли мальчишку в кишлак, он узнал кого-то. Узнал того, кто в этой стычке участвовал.

Я кивнул на Карима:

— Чужак где-то в его доме. Он боится. И у него есть причины бояться.

Чеботарёв молчал.

Я видел, как дёргается его кадык, когда он сглатывает. Буквально чувствовал его душевные метания. Видел, как бегает взгляд старшего лейтенанта: рубаха, Карим, старейшина, снова рубаха. Он не сдержался. Провёл ладонью по лицу. Это был жест усталости и нерешительности. Потом принялся нервно мять собственную фуражку.

Старейшина продолжал что-то говорить, размахивая руками, но Чеботарёв уже не слышал его. Он думал.

Я понимал, что начальник заставы сейчас, в этот самый момент, борется с собой. Лихорадочно соображает, как же ему поступить: уйти, сохранить «хорошие отношения», но оставить в тылу потенциальную угрозу. Или рискнуть, пойти на обыск, потерять доверие старейшины, но, возможно, предотвратить диверсию.

А я всё решил уже давно. И знал, как поступлю, независимо от того, что решит Чеботарёв. И если его решение окажется неправильным, мои действия станут для начальника «Рубиновой» хорошим уроком. Хоть и горьким.

Наконец Чеботарёв поднял глаза на меня. В них была усталость и обречённость человека, который понимает — на самом деле выбора у него нет.

Он сделал глубокий вдох. Расправил плечи. Повернулся к старейшине и сказал жёстко, официальным тоном:

— Уважаемый Мухаммед-Рахим. В доме этого человека, — начальник заставы указал на Карима, — обнаружены следы, указывающие на укрывательство вооружённых лиц. Я, как начальник заставы, обязан проверить эту информацию. Прошу вас не препятствовать.

Старейшина открыл рот, чтобы возразить, но Чеботарёв уже смотрел на меня:

— Прапорщик Селихов. Проведите осмотр дома и придомовой территории. Быстро и аккуратно.

Я ограничился кратким кивком. Добавил:

— Так точно.

Стоун стоял у двери, прижавшись ухом к доскам. Сквозь щели доносились голоса, топот, короткий детский всхлип, который, впрочем, тут же уняли.

Он обернулся к Забиулле.

— Они уже здесь. В доме. Скоро будут во дворе.

Забиулла лежал на топчане, укрытый всё тем же старым, залатанным чапаном. Лицо его было бледным, как выбеленная стена, на лбу блестела испарина. Дыхание старого моджахеда стало тяжёлым, хриплым. Натужным.

Забиулла попытался приподняться, но сил на это у него не осталось, и он глухо выдохнул сквозь стиснутые зубы. Вернул голову на скат из овечьей шкуры.

— Уходи, — прохрипел он. — Один. Я задержу их.

Стоун не двинулся с места:

— Куда я пойду? Везде их люди. Выбраться со двора незамеченным не получится. А затеряться в толпе не выйдет. Местные почти все уже по домам сидят, — он обернулся и заключил: — в общем, схватят меня быстро.

— Лжец… — протянул Забиулла, — мы оба знаем, как хорошо ты умеешь прятаться в сумерках. Ты просто не хочешь, Стоун. Не хочешь уходить.

Стоун не ответил.

— Почему? — с трудом прохрипел Забиулла. Потом он немного помолчал и добавил: — Если в твоей душе проснулось благородство, американец, то это произошло не к месту и не вовремя.

Стоун не ответил и теперь.

Забиулла смотрел на Стоуна. В его лихорадочно блестевших глазах не было страха — только решимость. Он пошарил рукой под тряпьём, на котором лежал. Что-то нащупал. Что-то вытащил.

Стоун не сразу рассмотрел, что это было. Однако быстро понял — Забиулла держал советскую гранату Ф-1.

Он сжал её в ладони:

— Я встречу их сам. Ты успеешь уйти, пока они будут… заняты.

В его глазах стояло спокойствие обречённого.

Стоун посмотрел на гранату. На лице его не отразилось ничего. Ни страха, ни удивления.

Он сделал шаг к топчану. Ещё шаг.

Резким, неуловимым движением выхватил гранату из ослабевшей руки Забиуллы. Тот даже не успел среагировать.

Стоун непринуждённо выкрутил запал и отбросил рубашку куда-то в угол.

Забиулла замер. Посмотрел на Стоуна с настоящим, искренним недоумением.

— Что… Что ты делаешь? — прохрипел старый воин.

Потом недоумение на его лице сменилось пониманием. Страшным, обжигающим пониманием.

Он попытался сесть. Захрипел, закашлялся, но выдавил из себя слова, полные ненависти:

— Ты… ты хочешь сдаться! — голос его сорвался на шипение. — Ты хочешь выйти к ним с поднятыми руками! Ты… ты всё это спланировал? Ты хотел этого с самого начала?

Он задыхался от кашля, но продолжал, выплёвывая слова, как яд:

— Ты привёл их сюда! Ты!.. Знал, что они найдут нас… Привёл… Чтобы сдать меня! Как ценный груз! Как… как лишнего барана впридачу ко всей отаре!

Его руки тряслись, лицо заливал пот, глаза горели безумным огнём.

— Ты предал меня тогда, на Катта-Дуване, и предаёшь сейчас! Ты — шакал, Стоун! Нет… Клянусь Аллахом, ты хуже шакала!

Стоун стоял не двигаясь и слушал эту тираду. Лицо его было спокойным, только желваки на скулах чуть заметно играли.

Когда Забиулла замолчал, обессилев, Стоун медленно, очень медленно присел на корточки рядом с топчаном. Теперь их глаза были на одном уровне.

Он сказал тихо, но каждое слово звучало отчётливо:

— Ты всегда был очень проницателен, Забиулла. За это я тебя уважаю. Правда.

Забиулла весь напрягся. Попытался приподняться на локтях. Вышло у него неважно. Но даже так он плюнул в Стоуна. Слюна осталась у Забиуллы на бороде. Стоун даже не вздрогнул.

— Но кое в чём ты ошибаешься, старик. Для русских я один ценнее, чем три сотни таких, как ты, — Стоун замолчал. Отвёл взгляд. Потом тихо добавил: — Это единственный способ, чтобы мы оба остались живы. Ты умрёшь здесь, если не получишь помощь. Я умру, если побегу. Если комми меня не достанут, то почти наверняка достанут… Сам знаешь кто. А так… у нас есть шанс.

Забиулла смотрел на него с ненавистью:

— Шанс? Гнить в их тюрьмах? Отвечать на их вопросы? Терпеть от них унижения? Нет, американская собака… Ты меня совсем не знаешь… Совсем… Я… Я лучше погибну, как моджахед… Я…

Он не закончил. Закашлялся. Тяжело, сухо.

Стоун кивнул:

— Я знаю. Но ты нужен живым. Не мне — себе.

Забиулла хотел возразить, но Стоун продолжал, и голос его стал твёрже:

— Так будет правильно, старик.

Стоун молчал долго. Ждал, пока Забиулла откашляется.

Потом посмотрел ему прямо в глаза. Проговорил с едкой, ехидной улыбочкой:

— Хоть ты старый упрямец и сукин сын, Забиулла. Заноза в моей заднице. Но без тебя я бы давно сдох в этой чёртовой дыре, — он поднялся. Уставился на дверь: — Знаешь, что я понял, пока вгрызался зубами в свою чёртову жизнь?

— Двуличный червь… — беспокойно бормотал Забиулла, — предательская собака… Я знал… Знал… Кхе… Кхе… Знал, что тебе нельзя… верить, американская гниль… Будь… Кхе… Будь ты и весь твой род проклят до… до скончания веков…

— Что не хочу ни перед кем держать долг, — проговорил Стоун, не обращая внимания на сыплющего проклятиями Забиуллу, — Перед тобой тоже, старик.

Как только Чеботарёв дал команду, старейшина понял, что проиграл. И сделал последний ход.

Он схватился за сердце. Лицо его исказилось гримасой боли. Он начал оседать на пол, хрипло причитая:

— О-о, Аллах… сердце… мне плохо… воды…

Его родственники — тот, с воловьим подбородком, и второй, похожий на хорька — бросились к нему, подхватили, засуетились.

Коршунов испуганно дёрнулся:

— Семён Евгеньевич! Ему плохо!

Чеботарёв снова стал колебаться. Он смотрел на старейшину, который натурально закатывал глаза и стонал.

Я подошёл к старейшине. Наклонился. Заглянул ему прямо в глаза.

Сказал тихо, так, чтобы слышал только он:

— Актёр из вас, уважаемый, так себе. В следующий раз падайте лицом вниз — так правдоподобнее.

Он замер. Его «стон» оборвался.

Я выпрямился и, не глядя на Коршунова, бросил:

— С ним всё в порядке. Просто воздух здесь спёртый. Отойдёт.

Повернулся к двери:

— Фокс, Тихий — за мной.

Пограничники, чуткие, сосредоточенные, тут же вошли в дом, застыли внутри, ожидая следующего моего приказа.

Я подошёл к Кариму. Он всё ещё сидел на табурете, сжавшись в комок. Я положил руку ему на плечо. Он вздрогнул, поднял на меня глаза. В них была пустота и страх.

— Карим, — сказал я тихо, но твёрдо. — Покажи мне дом. И двор.

Он медленно, с трудом поднялся. Нога его плохо слушалась, он прихрамывал, опираясь о стену.

Мы пошли к двери, ведущей во двор.

Карим остановился у двери. Его рука легла на щеколду, но он не открыл её.

Я видел, как его взгляд скользнул в сторону — туда, где на стене висела старая, покрытая пылью винтовка. Это была дедовская однозарядная «берданка».

Пальцы его, сжимающие щеколду, дрожали. Лицо исказилось — в Кариме боролось желание защитить семью любой ценой и понимание, что эта цена будет слишком высока.

Я сказал негромко, почти шёпотом:

— Я понимаю, о чём ты думаешь, Карим. Но это не спасёт твою семью. Это только убьёт тебя. И тогда они останутся совсем одни. Без отца, без мужа. Ты этого хочешь?

Он молчал. Но плечи его опустились. Рука перестала дрожать.

Он открыл дверь.

Мы вышли во двор. Вечерние сумерки сгустились, но ещё было вполне светло, чтобы достаточно хорошо видеть, не используя фонаря.

Пограничники тут же рассредоточились по правое и левое плечо от меня. Я же извлёк из-за пояса «Макаров». Застыл с ним в низко опущенной руке.

На заднем дворе, недалеко от печи и хлева, темнел небольшой сарай. Дверь его была приоткрыта.

— Они там? — сурово спросил я у Карима.

— Мгм… — промычал он и отвернулся.

И в этот момент дверь сарая распахнулась шире.

Оттуда вышел человек. Тот самый человек.

Высокий, в тёмной грязной одежде. Руки его были подняты над головой — он демонстрировал, что безоружен.

Он пошёл прямо к нам, не спеша, с какой-то странной, почти театральной уверенностью.

— Стой где стоишь, — приказал я, сжав рукоять ПМ.

Человек застыл. Его отросшие, тёмные от грязи волосы сосульками падали на лицо, скрывая глаза. Человек носил неаккуратную растрёпанную бороду.

А потом он поднял взгляд и заглянул мне прямо в глаза.

Я узнал его сразу. Узнал его лицо. Раньше оно было другим. Обветренным, заросшим щетиной. Насмешливым. Но сейчас во взгляде этого человека не было ни капли той насмешливости. Лишь холодная обречённость. А ещё… Облегчение?

— Значит, ты всё-таки не помер, — проговорил я.

Тихий с Фоксом недоуменно переглянулись.

На губах мужчины появилась кривая, насмешливая улыбка. Однако теперь она показалась мне вымученной.

— Ну здравствуй, старший сержант Селихов, — проговорил бывший специальный агент ЦРУ Уильям Стоун, — давно мы с тобой не виделись.