Пограничник. Том 15: В погоне за камнем

Глава 15

Следующий день после истории с енотом и гороховцами на тропе выдался суетливым.

Дел набралось много, и выделить время на личные вопросы было достаточно тяжело. Но я не переставал думать о том, что же в этой ситуации можно было предпринять.

Любые дурные мысли я просто гнал прочь. Старался не поддаваться излишним переживаниям. Смотрел на сложившееся положение дел холодным, трезвым взглядом. А положение было скверным.

Я не знал, как там сейчас Сашка. Не знал даже, жив ли он. Но что-то делать было нужно.

За эти дни я написал несколько писем: в часть, где служил Саша, с просьбой дать какую-либо информацию о брате; в госпитали Душанбе и Ашхабада, чтобы узнать, не поступал ли к ним некто Павел Селихов. Однако не только туда. Через Чуму удалось выяснить примерный адрес Тарана. Написал я и ему. А еще — Мухе. И даже в Московский, капитану особого отдела Шарипову. Изложил все сухо, по-деловому. Спросил, возможно ли узнать хоть что-нибудь о Саше по их личным связям.

Если письма в официальные структуры пришлось отправлять обычной армейской почтой, то с пересылкой офицерской помог Зайцев. Замбой вызвался сам, когда увидел, как я пишу письмо Мухе перед самым отбоем.

— Есть у меня кое-какие связи, — уклончиво сказал тогда Зайцнв. — Помогу. Дойдет побыстрее.

Почти каждый вечер, когда выдавалось свободное время, я сидел над картами. Просматривал квадрат, где пропал брат. Изучал обозначенные тропы и маршруты. Пытался понять, откуда пришли те, кто его забрал, как они двигались к Чахи-Абу и как могли отступить. А еще — где предположительно могли прятаться сейчас.

Я не знал, будет ли от всего этого толк. Понимал, что не могу прямо сейчас сорваться и уйти за Сашей. Нет, я не боялся самоволки. Просто не знал, куда нужно было идти. Где искать.

Но и сидеть сложа руки не мог. Бездействие заставляло вновь болеть старую, оставшуюся в душе еще с прошлой жизни рану. Рану, появившуюся, когда Саша погиб на той заставе, будучи пограничником.

Временами я чувствовал, как в нутре, словно червяк в сердцевине яблока, шевелится неприятное чувство вины: а что, если, что бы я ни сделал, моему брату суждено погибнуть и в этой жизни? Что, если, поменявшись с ним местами, я лишь отсрочил этот момент? А может быть… и своими собственными действиями как-то изменил эту действительность таким образом, что пришел к тому, к чему пришел.

И все же воля и холодный рассудок помогали мне держать эти чувства в узде. Держать и делать хотя бы то, что я мог сейчас.

Сегодня солнце уже не пекло, но всё ещё висело над горами тяжёлым жёлтым шаром. Я вышел из каптёрки и направился к оружейке.

История с енотом, которую я рассказал офицерам, всколыхнула начсостав. Зайцев посмеялся и сказал, что я сделал всё правильно.

— Эти двое, хоть и с придурью, — говорил он, утирая слёзы, — но бойцы хорошие. В нашей ситуации жалко было бы терять таких.

— Это повезло, — отвечал ему замполит Коршунов, косясь на меня недобрым глазом, — что обошлось без происшествий? А если бы прорыв? Если б враг, а пост пустой?

— Ты, друг, не бухти, — отвечал ему Зайцев, — сам знаешь, что душманы так близко к нам не суются. Всех, кого мы брали или уничтожили, — всё не тут, а в горах ходили.

— Чем чёрт не шутит, — угрюмо отвечал Коршунов.

И только Чеботарёву, казалось, было плевать на происшествие. Начзаставы уже давно ходил задумчивый и молчаливый. А разговаривать хоть с кем-то о своём состоянии отказывался. Всё отнекивался глупыми оправданиями. А когда пару дней назад я попросил его на разговор, тот уклонился. Сказал — занят.

В общем, с ним была беда.

Я подошёл к землянке, где у нас была оружейка.

Там на брёвнах сидели несколько бойцов. Чистили оружие после стрельб, травили байки. Кто-то смеялся, кто-то курил. Увидели меня, притихли, но я махнул рукой: сидите, мол, не мешайтесь.

Присев на край бревна, я снял часы, принялся делать вид, что подвожу их. На самом деле ждал.

Фокс появился через несколько минут. Вышел из-за хозземлянки с пустым ведром. Его, всё еще отходящего от ранения, в наряды не пускали. Потому снайпер помогал в столовой или по заставскому хозяйству. Шёл он не спеша, но, увидев меня, чуть сбавил шаг. Будто бы замялся.

— Тём, — окликнул я его. — Присядь на минуту.

Он замер. Потом подошёл, сел рядом, но на самый краешек, будто готовый в любой момент сорваться. Ведро поставил между ног, положил руки на колени. Пальцы его левой руки чуть подрагивали — то ли последствия ранения, то ли от нервов.

— Чего хотели, товарищ прапорщик? — спросил он, глядя куда-то в сторону стрельбища.

— Как рука? — я надел часы на руку, не глядя на него. — Отходит?

Фокс хмыкнул неловко.

— Отходит. Сегодня утром даже в стрельбах участвовал. С автоматом потянет, с плеткой пожиже будет. Рука дрожит, а после выстрела в руку болью отдаёт.

Он казался напряжённым. Посматривал на меня с лёгкой недоверчивостью и недоумением. Молодец, чувствует, что я позвал его не про рану поинтересоваться. Работает у бойца чуйка. Всё же не зря снайпером поставили.

— До свадьбы заживёт, — сказал я, уставившись на небо и прищурившись.

— Да уж должно, — робко улыбнулся он.

— А ты, Тём, я смотрю, давно тут? — спросил я, повременив и как бы невзначай. — Ещё при Пожидаеве начинал?

Фокс дёрнулся. Чуть заметно, но я уловил. Пальцы его чуть сжали колено.

— При нём, — ответил он нехотя. — Он тут давно сидел. Служил ещё в сводном. Ещё когда здесь не было никакой заставы, а только чистое поле. А меня сюда десять месяцев назад перевели.

— Расскажи, что за человек был, — я поправил фуражку, посмотрел на него. — А то в бумагах сухо всё. Родился, служил, погиб при исполнении. А какой он был — ни слова.

Фокс молчал долго. Смотрел куда-то в землю, на рыжую пыль, на свои сапоги. Потом заговорил — тихо, неохотно, будто каждое слово приходилось вытаскивать клещами.

— Ну… службист был. Всё по инструкции. Каждую гильзу учитывал. Каждый паёк считал. Это правильно, наверное… Но мелочный. — Он поднял голову, посмотрел на меня мельком и снова уставился в землю. — Любил указывать, где кому стоять. Чтоб всё по дисциплине. Только сам он этой дисциплины не сильно-то придерживался. И бойцы это видали.

Он немного помолчал, случайно пнул ведро, когда сдвинул ногу. Потом поправил его.

— Но не трус был. Воевал наравне со всеми, — Лисов помрачнел. Потом угрюмо засопел. — Разве что Горохова побаивался…

— Что Горохов? — спросил я, не меняя тона.

— Да ничего. Не ладили они. Уж не знаю, с чего это пошло. Дима никогда не рассказывал. Но догадаться несложно. Сами знаете, какой у Горохова характер.

— Пожидаев попытался его строить, да не вышло, — догадался я.

— Примерно так, — кивнул Фокс. — И когда Пожидаев понял, что строить Диму — гиблое дело, стал пакостить. А по официальной линии пойти боялся. Знал, что начальство будет за Горохова. Он же боевой командир отделения. Эффективный.

— Пакостить? — спросил я, припоминая, что мне на этот счёт рассказывал Чеботарёв в мой первый день на заставе.

— Угу… — Фокс покивал. — Пожидаев то пайки нашему отделению урежет, то заявку на обмундирование потеряет, то ещё что-нибудь по мелочи. А в открытую не лез. Боялся.

На несколько мгновений снайпер вдруг замолчал. Потом глянул на меня:

— А вы чего про него спрашиваете? Вы Димку не боитесь. Все это знают. А если думаете… Думаете, что он может что-то сделать…

— Тогда, в прошлый раз, ты сказал, что он не убийца, — перебил я Фокса.

Тот замолчал. Поджал губы. Сглотнул.

— Как Пожидаев погиб, Тёма? — спросил наконец я.

Фокс весь подобрался. Плечи его поднялись, он отодвинулся от меня чуть дальше. Зыркнул на бойцов, сидевших неподалёку.

Я проследил за его взглядом.

— Короче, тада сын у бати и спрашивает, — один из них, парень с позывным Шнур, затягивал анекдот. Остальные, растянувшись в улыбках, слушали. — «Бать, мне жениться или в армию пойти?» Ну а батя ему: «Ну, если женишься, тада всё. Труба».

Парни разразились смехом.

— А если в армию пойдёшь, — продолжал он, — то тут два варианта: или убьють, или вернёшься. Ну, если вернёшься, тогда всё. Труба…'

Смех грянул вновь.

— Э, орлы, — окликнул я их.

Парни тут же затихли, обернулись, приосанились.

— Чего, тунеядствуем?

— Так… так перекур же, — отозвался командир третьего отделения старший сержант и по совместительству старший мехвод Дорохов с позывным «Дрон».

— Всё, кончился перекур. В генераторе пора масло поменять.

Бойцы переглянулись.

— Дуйте до каптёрки. Через десять минут приду, выдам ГСМ и запчасти. Ясно? Вопросы? Нет вопросов. Ну тогда шагом…

Бойцы нехотя повставали с брёвен. Медленно, поднимая на плацу пыль, поплелись к каптёрке.

Я глянул на Фокса. Проговорил:

— Тёма, чтобы ты ни сказал, всё останется между нами. Даю слово.

— Вы переживаете… — снова сглотнул он, — что Горохов вам что-нибудь сделает?

— Я не переживаю. Я хочу знать, Фокс.

Фокс немного повременил.

— Мы тогда в горах были, на дальнем посту. Сидели, службу несли. Всё как обычно. А потом — шум, крик… Кипиш какой-то на заставе. По рации передают: пропал прапорщик. Всем постам проверить. Ну мы и… побежали проверять. По тропе, что к нашему посту вела. Потом глядь — он уже внизу лежит. Скала там крутая, осыпь.

— Значит, ты не видел, как он упал? — спросил я.

Фокс отдёрнул взгляд. Руки его, сложенные на коленях, задрожали сильнее.

— Нет. Только когда уже тревогу объявили, мы подоспели. А уже всё.

Повисла пауза. Я слышал, как где-то у каптёрки смеются бойцы. Видел, как ветер гоняет пыль по плацу. Фокс сидел, втянув голову в плечи, и молчал.

А так жмутся, так молчат только если чего-то недоговаривают.

— А кто пошёл проверять? — спросил я.

Фокс зыркнул на меня так, будто я дал ему пощёчину. Он округлил глаза. В них стоял страх.

— Я… Я, Горохов и ещё Пихта.

Он вдруг занервничал, поднялся.

— Товарищ прапорщик, мне ж воду нести. Чума просил помочь… Разрешите идти?

Я посмотрел на него. В глаза мне он не глядел. Будто бы боялся. Смотрел на ведро, на сапоги, на пыль — куда угодно, только не на меня.

— Иди, Тём, — сказал я. — Если что — заходи.

— Есть.

Он вскочил, подхватил ведро и торопливым шагом побежал в сторону колодца. Только пыль из-под сапог и летела.

Я проводил его взглядом, потом снова посмотрел на часы. Протёр немного запылившееся стеклышко циферблата.

Потом пошёл к каптёрке. Взял ключи от склада и выдал бойцам всё необходимое, чтобы обслужить генератор.

Когда трое из четвёрки пошли под навес, к генератору, один задержался.

Это был тот самый старший мехвод Дрон. Парень невысокий, но плотный, с грубоватым, простым лицом и цепкими глазами, которые смотрели так, будто всё примечали, всё запоминали.

Он замер передо мной, пропустив парней вперёд. Те покосились на него, но спрашивать ничего не стали. На губах мехвода играла наглая, заискивающая улыбочка.

— Товарищ прапорщик, разрешите обратиться?

Я кивнул.

— Слышал я, — заговорил он, оглядываясь по сторонам, — как вы Горохова на полосе отделали. Красиво! Давно этому… зверю надо было рога пообломать.

Я холодно посмотрел на мехвода. Улыбочка медленно сползала с его лица.

— По делу что-то есть, Дорохов? — спросил я. — Или просто языком почесать хочешь? От работы поотлынивать?

Он помялся немного, но не ушёл. Ещё раз оглянулся, шагнул ближе, голос понизил до шёпота.

— Я вообще-то насчёт Пожидаева. Слышал, вы интересуетесь. Думаете, зря я к вам подошёл?

— Ну допустим, — я посмотрел на него в упор. — И что ты мне скажешь?

Дорохов заговорил горячо, торопливо, но тихо, будто боялся, что нас услышат.

— Я точно знаю, товарищ прапорщик: Горохов его убил. Несчастный случай — это для дураков. А на самом деле он его с тропы столкнул. Фокс с ним был, только они двое. Фокс, конечно, молчит — боится. А Горохов — зверь и скотина. Он на всё способен.

— Ты сам видел, как он его толкнул? — спросил я спокойно.

Дорохов замялся.

— Ну… не видел. Но всё сходится! Пожидаев их отделение под монастырь подвёл, двоих посадили. Месть — дело святое. А вы, товарищ прапорщик, если хотите справедливости, давайте… Я могу помочь, я много чего знаю…

— Дорохов, — перебил я. — А ты Горохова за что так ненавидишь?

Он замолчал. Отвёл взгляд. Лицо его потемнело, желваки на скулах заиграли.

— Он меня перед строем опозорил, товарищ прапорщик, — выдавил он наконец. — Полгода назад. Я тогда только старшего сержанта получил. Поставили командиром отделения. Я старался. А он при всех, при бойцах, обозвал… ну, неважно, короче. Сказал, что я ни на что не годен, что моё место — на кухне картошку чистить. И засмеяли меня тогда. Все засмеялись. А Горохов стоял и ухмылялся. Я это не забыл. Не простил.

Я слушал его и видел, как в глазах у Дорохова играет глухая, холодная злоба. И боль. Мальчишеская боль от унижения.

— Я понял, Дрон, — сказал я. — Свободен.

Он будто бы не понял сначала. Только округлил глаза.

— Но вы же… Я думал, мы вместе…

— Я сказал — свободен, — повторил я жёстко, но без злости. — Иди делом занимайся. А языком трепать про то, чего не видел, — последнее дело. Если у тебя есть факты — иди к особистам. Нет — сиди и не мути воду. Понял?

Дорохов побледнел. Потом нашёл в себе силы вытянуться, взял под козырёк, круто развернулся и зашагал прочь. Но я видел его сжатые кулаки, его напряжённые плечи. Злится на меня. Разочаровался.

Ну, ничего страшного. Переживёт. И обиду тоже. Главное — глупостей не делать.

Солнце уже почти село, тени от землянок вытянулись, поползли по плацу. Где-то залаяла собака, где-то засмеялись солдаты. Обычный вечер на заставе.

А я размышлял.

Фокс что-то знает. Это ясно. Но что именно — мне только предстоит понять. А разбираться придётся, если я хочу, чтобы служба на Рубиновой пошла как надо.

Возможно, Фокс просто боится Горохова. А может, видел что-то такое, от чего ему самому грозит трибунал. Дорохов ненавидит Горохова лютой ненавистью и готов повесить на него что угодно. Его версия — не более чем домыслы, сдобренные личной обидой.

Мда… Если Горохов убийца, если он прикончил Пожидаева… Тогда вся эта история с поиском брата, с наёмниками, со Стоуном — всё это может обернуться так, что и своих придётся опасаться не меньше, чем чужих.

На следующее утро после разговора с Дороховым меня вызвали на КП.

Дежурный по заставе прибежал ко мне запыхавшийся, вошёл в каптёрку:

— Товарищ прапорщик, вас старший лейтенант требует. Срочно.

Я отложил ведомости, накинул панаму, вышел. Солнце уже стояло в зените. Немилосердно пекло нашу высоту. Тени от землянок спрятались под стены, плац казался выгоревшим добела. Пыль под сапогами лежала толстым слоем, в воздухе висел запах солярки и нагретого брезента.

На КП уже были все.

Чеботарёв сидел за столом, уставившись в одну точку. Китель на нём сидел мешком, воротник расстёгнут, под глазами мешки от недосыпа. Пальцы его теребили край планшета — нервно, мелко, будто он перебирал невидимые чётки.

Зайцев стоял у входа, скрестив руки на груди. У него было хмурое, очень сосредоточенное лицо и насторожённый взгляд.

Коршунов пристроился на табурете у стены. Он вертел в руках карандаш, поглядывал то на Чеботарёва, то на дверь.

В углу, у порога, топтался Рахим — старый пастух из Чахи-Аба. Я его знал, видел пару раз, когда он приходил на заставу менять шерсть на соль и патроны для охотничьего ружья. Сухой, жилистый, с вечно прищуренными от солнца глазами. Сейчас глаза эти бегали, руки теребили край засаленного халата. Рядом с ним стоял Фархад Бижоев — наш переводчик, рядовой из таджиков, парень тихий, грамотный, второго года службы.

— Товарищ старший лейтенант, — отдал я честь, — прапорщик Селихов по вашему приказанию прибыл.

Чеботарёв дёрнулся, будто я его разбудил. Посмотрел на меня мутными глазами, кивнул куда-то в сторону пастуха.

— Вот, — сказал он глухо. — Рахим этот. Рассказывай.

Коршунов заёрзал на табурете, открыл было рот, но Зайцев взглядом осадил его.

Рахим заговорил быстро, сбивчиво, размахивая руками. Слушать его без перевода было бесполезно — мешанина из дари и каких-то местных диалектов, но интонации, жесты, этот затравленный взгляд — всё говорило само за себя. Мужик был напуган всерьёз.

— Три дня назад у него две овцы пропали, — переводил Фархад, старательно подбирая слова. — Искал, но не нашёл. Позавчера пошёл в ущелье за кишлаком, думал, может, туда забрели. Овец не нашёл, а людей видел. Вооружённых. Сам испугался, убежал. Говорит, домой боялся идти — думал, они его выследят.

— Сколько их было? — спросил я.

Фархад перевёл мои слова. Рахим ответил, показал растопыренные пальцы, потом сжал их в кулак, снова растопырил.

— Много. Шесть, может, семь. Он точно не считал, испугался сильно. Спрятался за камни и смотрел издалека.

— Как одеты? — Зайцев шагнул ближе, и я заметил, как напряглись его плечи.

Рахим снова заговорил, и теперь в его голосе появились новые нотки — не только страх, но и какое-то недоумение. Фархад слушал, и лицо его делалось всё серьёзнее.

— Говорит, одеты как солдаты, — перевёл он наконец. — Не как душманы. Форма пятнистая, как у шурави, но другая. И цвет другой — зеленоватый такой, в крапинку. Не наша.

— Оружие? — спросил я.

— Автоматы. Не «калашниковы», говорит. Другие. Длинные такие, с тонкими стволами.

Зайцев и я переглянулись.

В землянке стало тихо. Даже муха перестала биться о стекло, застыла на подоконнике.

Зайцев первым нарушил молчание. Выдохнул шумно, провёл ладонью по лицу.

— Думаете, всё те же? — сказал он негромко. — Те, кто Стоуна увёл?

— Может, они, — задумался я, — а может, какие-нибудь залётные. Тут не угадаешь. Смотреть надо.

Коршунов закивал, заёрзал на табурете:

— Надо сообщить в штаб! Это ж какие данные! Если подтвердится, там целая операция…

— Подтвердится, — перебил я, — или нет, но нужно проверить.

Все посмотрели на Чеботарёва.

Он сидел, уставившись в стол, и молчал. Пальцы его, лежащие на столешнице, мелко подрагивали. Лицо казалось высеченным из серого камня — ни эмоций, ни мыслей. Только тяжелая усталость.

— Товарищ старший лейтенант, — Зайцев шагнул к столу, голос его звучал твёрдо, по-командирски. — Давайте я поведу группу. Разведку проведём, подтвердим — потом в штаб доложим. А там уже пусть разбираются. Селихова с собой возьму. Он этих наёмников видел. Сможет узнать, если что.

Чеботарёв тяжело поднял голову. Посмотрел на нас так, будто он уже не здесь, не с нами, а где-то далеко, в своих мыслях, из которых нет выхода.

— Это ж согласовывать надо, — сказал он вяло, едва шевеля губами. — Со штабом мангруппы… Там решать будут… Приказ ставить…

— Пока будем ждать, — жёстко сказал я, — они уйдут.

Я шагнул ближе к столу, почти вплотную.

— Товарищ старший лейтенант, сначала надо подтвердить, что они вообще там есть. Пошлём группу, проверим. Если никого — вернёмся, и никто ничего не узнает. Если есть — тогда и будем согласовывать со штабом. Но на это нужно время. А время сейчас работает на них.

Чеботарёв смотрел на меня долго и, казалось, даже не моргал. Потом он перевёл взгляд на Зайцева, на Коршунова, снова на стол.

— Делайте как знаете, — выдохнул он. — Берите второе стрелковое при поддержке третьего. На броне выдвигайтесь. Путь неблизкий, пешком не дойдёте быстро.

Зайцев кивнул, открыл рот, чтобы согласиться, но я опередил.

— Второе пусть остаётся, товарищ старший лейтенант.

Коршунов замер с открытым ртом. Зайцев резко повернулся ко мне, брови его полезли вверх.

— В смысле — остаётся? — переспросил он. — Второе — хорошие мотострелки, они ж…

— Хорошие, — перебил я. — Но нужны лучшие. Действовать придётся быстро. Нужны опытные бойцы.

Я сделал паузу. В землянке висела тишина, только слышно было, как за стеной тарахтит движок генератора.

— Разрешите взять первое отделение, — сказал я.

Коршунов поперхнулся воздухом. Зайцев уставился на меня так, будто я предложил взять с собой группу диверсантов из стана врага. Чеботарёв поднял голову, и в его глазах впервые за весь разговор мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Первое? — переспросил Зайцев. — Гороховское?

— Так точно.

— В прошлый раз, — медленно, очень медленно начал Чеботарёв, посмотрев на меня исподлобья, — ты уже настоял на том, чтобы взять стрелков Горохова.

Я молчал. Молчали все на КП. Мы с Чеботарёвым сверлили друг друга холодными взглядами.

— И чем это тогда кончилось? — мрачным, хрипловатым голосом проговорил он.