Пограничник. Том 15: В погоне за камнем

Глава 4

Пусть солнце закатилось не так давно, темнота во дворе стояла плотная, хоть ножом режь. Керосинка из приоткрытой двери сарая бросала жёлтое пятно на утрамбованную землю, но до дувала свет не добивал. Там, в темноте, сидел Стоун.

Я остановился в двух шагах, давая глазам привыкнуть к тьме. Сначала разглядел только силуэт американца — сгорбленный, обмякший, будто из человека выдернули стержень. Руки связаны за спиной, голова и плечи опущены. Громила нависал над ним скалой, повесив себе на шею свой длинноствольный РПК. Фокс застыл у калитки — бесшумный, неподвижный, словно часть всей этой темноты.

— Конвой, отойти, — сказал я негромко.

Громила обернулся. Даже в темноте было видно, как его багровая физиономия вытянулась.

— Товарищ прапорщик, не положено, — проворчал он, — он же…

— Я сказал — отойдите.

Громила засопел, переступил с ноги на ногу. Фокс молча скользнул за угол сарая. Громила ещё потоптался, глянул на Стоуна, на меня, и тяжело, по-медвежьи, поплёлся следом.

Стоун не шевелился. Даже головы не поднял.

Я сделал шаг ближе. Остановился.

— Ну? — сказал я. — Я здесь.

Несколько секунд он не реагировал. Словно и не знал, что я пришёл. Потом Стоун медленно, очень медленно поднял голову.

И я увидел его лицо. Лицо, вроде бы того же Стоуна, пусть и грязного, заросшего. Но все же сейчас оно, это лицо, было другим. Не просто усталым — разбитым. Глаза смотрели сквозь меня, в пустоту. Зрачки огромные, чёрные, без единого блика. Щёки ввалились, борода торчала клоками, на виске запёкся порез.

Он смотрел на меня и будто не видел.

А потом — щелчок. Будто рубильник включили. Губы дрогнули, растянулись в знакомую кривую усмешку. Глаза ожили, в них заплясала уже знакомая мне наглая, насмешливая искорка.

— О, явился, — голос сиплый, простуженный. — А я уж думал, не придешь. Думал, слишком ты важным стал. Героем себя чувствуешь, старший сержант? А… Ну да… Ты ж теперь прапорщик. Растёшь, Селихов. Растёшь. Мои поздравления.

Я промолчал. Стоял и просто смотрел на него, не позволив Стоуну насладиться моей реакцией на его насмешливый тон.

Усмешка сползла с его лица. Стоун сглотнул, облизал потрескавшиеся губы.

— Ладно. Без предисловий. Прикажи своим церберам отойти подальше. Скажу то, что спасёт ваши задницы. Только с глазу на глаз.

— Уже отошли.

— Я про то, чтоб совсем отойти. За угол. Чтоб не слышали.

Я оглянулся. Громила с Фоксом маячили у сарая, но до них было метров пятнадцать. Не услышат.

— Говори, Стоун.

Стоун покосился в их сторону, потом снова на меня. Кивнул.

— Присядь, Селихов.

— Я постою.

— Ну… — Стоун вздохнул, поведя плечами, — постой, если хочешь, чтоб я и дальше с шеей мучился. Голову поднимать больно. То ли продуло, то ли потянул. Не пойму.

Я присел на корточки напротив американца. Теперь мы были на одном уровне. Метр между нами. Связанный, грязный, разбитый человек напротив меня. Враг. И всё же…

— Слушай сюда, Селихов, — заговорил он тихо, и в этом голосе не осталось ни капли той прежней бравады. Только усталость и холодная, спокойная решимость. — Ты же понимаешь, почему я сдался? Не потому, что вы загнали меня в угол, Селихов. Нет. Потому не сильно-то гордись собой.

— Для меня не важно, почему ты сдался, — бесстрастно проговорил я. — Факт есть факт. Ты тут, и ты со связанными руками. Все.

— Ну что ж, — помолчав немного, заговорил Стоун. — Ты прав. Для тебя не важно. Тебе плевать на это, как на прошлогодний снег. Как плевать и на то, что ты пристрелил раненного сегодня.

— Завел себе друзей? — сказал без всякой издевки. — Не похоже на тебя, Стоун.

— Люди меняются… — проговорил он негромко и будто бы с сожалением. — Особенно когда полгода слоняются по горам и равнинам этой богом забытой страны.

Стоун опустил взгляд. Засопел.

— Забиулла, — проговорил он, наконец, — был хорошим солдатом. Сукиным сыном и головорезом, но хорошим. Честным. Такие люди не окружали меня уже давно. Наверное… Наверно с Вьетнама.

— Ты позвал меня, чтобы укорить за то, — начал я, — что я застрелил «хорошего солдата», желавшего подорвать меня и моих людей гранатой? Или чтобы просто пожаловаться на свою тяжелую жизнь?

Стоун молчал. Не спешил поднимать голову.

— Если да, — продолжил я, — и то, и другое — одинаково жалко. И столь же глупо, Стоун.

— Все эти месяцы я убегал, Селихов, — проговорил американец, и, наконец, заглянул мне в глаза. — За мной гонятся. Долго и неустанно. И всегда, куда бы я ни спрятался, находят меня.

Картина стала быстро складываться: тихий бой у кишлака. Трупы душманов и наемника. Перепуганный афганский мальчик, что стал этому свидетелем. В одно мгновение портсигар, что я снял с тела наемника, будто бы потяжелел в моем внутреннем кармане, напоминая о себе.

Те, кто за мной гонятся, — не просто бандиты, — продолжил Стоун. — Это профессионалы. Смесь пакистанского спецназа и моджахедов из частной армии одного местного королька, что ходит на побегушках у пакистанцев. И ещё там есть группа…

Стоун осекся, как бы размышляя, стоит ли продолжать, но потом решился:

— Группа европейцев. Скорее всего американцы. Наемники. Но руку даю на отсечение, там есть парни из ЦРУ.

Он говорил, и я слушал. Смотрел в его глаза. Не врал.

— Ты считаешь, что они нападут? — спросил я.

Стоун усмехнулся. Усмешка вышла кривая, злая.

— Я почти уверен в этом. Они знают, что я здесь. Они, скорее всего, уже где-то рядом. Ждут момента. Если вы попытаетесь переправить меня ночью — они нападут. И ваши солдаты и офицеры к этому не готовы. Ты, Селихов, готов. А они — нет.

Он замолчал, глядя куда-то в сторону. Я тоже молчал, внимательно переваривая слова Стоуна. И склонялся к тому, что он не лгал. Как минимум потому, что лгать о таких вещах ему совсем невыгодно. Уж кто-кто, а Стоун хоть к дьяволу пойдёт на службу, если тот пообещает ему жизнь.

Вдруг Стоун снова повернулся ко мне.

— Я тебя предупредил. Делай с этим что хочешь.

— Принято к сведению, — сухо ответил я, а потом поднялся. Обернулся, чтобы уйти.

— Подожди, есть еще кое-что, — вдруг позвал меня Стоун.

Я глянул на него.

— Два месяца назад… — он замялся на секунду, но потом все же продолжил: — Мы с Забиуллой оторвались от погони в одном мелком ущелье. Километров пятьдесят отсюда. К северу. А потом услышали стрелковый бой.

Стоун рассказывал это, не отрывая взгляда от моих собственных глаз. Лицо его оставалось каменным, невыразительным, словно он стал ретранслятором чужих мыслей. Чужого рассказа.

— Мы забрались повыше, залегли в скалах, чтобы посмотреть, что там происходит. Стрельба была настоящая, плотная. Не как обычно — постреляли и разбежались, а позиционная.

— И что там было?

Он замолчал. В глазах появилось странное выражение. Не страх. Скорее — недоумение.

— Там было то, — проговорил он, наконец, — чего я совершенно не ожидал увидеть.

Два месяца назад

Раннее утро красило скалы в оранжевый. Стоун лежал на животе за гребнем, прижимая к глазам трофейный бинокль. Рядом, тяжело дыша, залёг Забиулла. От старика разило потом, крепким табаком и застарелой злостью.

— Шурави, — прошептал Забиулла, вглядываясь вниз. — Голубые береты.

Стоун промолчал. Он уже видел их.

Внизу, в узкой каменистой лощине, кипел бой. Человек пятнадцать-двадцать в камуфляже без знаков различия — его преследователи — пытались взять в кольцо небольшую группу бойцов. Их было шесть, нет, семь человек. Советские десантники. Голубые береты, тельняшки, автоматы.

Они заняли круговую оборону за валунами. Отстреливались плотно, короткими очередями, без паники. Клали нападающих одного за другим. Но силы были слишком неравны. Преследователей раза в три больше, и они тоже умели воевать. Обходили с флангов, давили огнём, пытались подобраться, чтобы закидать защищающихся гранатами. Не давали поднять головы десантникам.

Стоун переводил бинокль с одного десантника на другого. Молодые лица, сосредоточенные, злые. Один упал — сражённый очередью в грудь. Другой оттащил его за камень, сам схватился за плечо, но автомата не опустил. Продолжал стрелять.

И вдруг бинокль в руках Стоуна замер.

Уильям даже дышать перестал.

В объективе было лицо. Обветренное, скуластое, с жёсткой складкой у губ. Человек коротко перебежал от одного валуна к другому, припал на колено, дал длинную очередь, сменил магазин. Движения чёткие, выверенные, без лишней суеты. Без страха.

Тогда он рассмотрел его лицо. Лицо, которое Стоун никогда не забудет.

Лицо Селихова.

Вдруг Забиулла дёрнул его за рукав:

— Посмотри. Они обходят.

Стоун видел.

Преследователи начали обходной манёвр. Пытались зайти десантникам с фланга. Те крепко упирались, но опытный взгляд Стоуна видел — удача не на стороне красных.

— Им конец, — проговорил Забиулла монотонно, словно вынося приговор.

— Похоже на то, — согласился Стоун бесстрастно.

— Уходим, — прохрипел Забиулла и принялся отползать. — Пока они заняты.

— Я тогда очень удивился, — хмыкнул Стоун, закончив свой рассказ, — думал — ты. В десантника переквалифицировался. Та же рожа, та же манера держаться. А потом вспомнил — у тебя же брат-близнец. Ты говорил. В ВДВ служит.

Он смотрел на меня в упор. Ждал реакции.

Я молчал. Ни одна мышца не дрогнула на моем лице. Только внутри всё сжалось в тугой, холодный узел.

— Финал боя я не видел, — продолжал Стоун. — Нужно было сматываться. Но судя по тому, сколько там было этих ублюдков, и как они работали… — он покачал головой. — Твоим десантникам пришлось тяжко. Если их не добили, то, скорее всего, взяли живьём. В лучшем случае, они разбежались кто куда.

Он замолчал. Я слышал, как в тишине запел сверчок. Где-то далеко-далеко залаял шакал.

— Почему ты мне это говоришь? — спросил я холодно.

Стоун пожал плечами. Движение вышло скованным — руки-то связаны.

— Сам не знаю. Может, потому что ты единственный из ваших, кто согласился бы выслушать меня всерьез. Может, потому что мы с тобой когда-то… как это говорят?.. Стали «вынужденными союзниками». — Он криво усмехнулся. — В общем, считай это платой за то, что ты меня не пристрелил. Тогда, на Катта-Дуване.

Я молчал. Стоун смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах не было насмешки. Только усталость и что-то похожее на… сочувствие?

Я развернулся, чтобы уйти.

А в голове тем временем стучало: «Два с половиной месяца. Саша не отвечает на мое письмо два с половиной месяца. Нет, такое бывало и раньше. Служба. Но что-то…»

— Товарищ прапорщик, — из собственных мыслей меня вырвал голос Громилы. Я обернулся.

Пограничник вышел из темноты на робкий свет керосинки, горевшей в доме.

— Всё нормально? Этот гад…

— Нормально, — перебил его я. — Смотреть за ним в оба. Скоро выдвигаемся.

— Есть.

Я вышел на задний двор, где меня уже ждали Чеботарев и замполит Коршунов. Оба вышли из душной, прокуренной комнатки, чтобы подышать. Начальник заставы курил, стряхивая пепел прямо на землю. А еще — нервничал — это было видно по тому, как он мял в пальцах фуражку.

— Селихов, — окликнул он. — Старейшина требует, чтобы мы убрались немедленно. Местные мужики собираются у мечети, настроены агрессивно. Ещё полчаса — и… И черт знает, что им в голову придёт.

Я подошёл ближе. Встал так, чтобы видеть обоих.

— Пленный говорит, что за ним охотятся профессионалы. Группа ликвидаторов. Пакистанцы, вперемешку с местными. Возможно, там же американские советники.

Офицеры несколько недоверчиво переглянулись.

— Они могут напасть на колонну, — закончил я.

Чеботарев тихо чертыхнулся. Коршунов пожал плечами.

— Вы ему верите, товарищ прапорщик? — спросил замполит, — он же враг. Что угодно скажет, чтобы выкрутиться. Может сбежать хочет.

— Я ему верю, товарищ лейтенант.

— С чего бы вдруг? — Чеботарев странно дёрнул щекой. — Он враг, Селихов. Агент ЦРУ. Я согласен с товарищем замполитом. Может, специально голову нам дурит, чтобы мы здесь задержались, и местные…

— Товарищ старший лейтенант, — перебил я. Голос мой прозвучал жёстче, чем я хотел. — Я говорю: ему можно верить в этом. Нужно усилить охрану, вызвать БТР с заставы, и дождаться его здесь.

Чеботарев покраснел. Даже в полутьме, которую ослаблял лишь отсвет лампы, я заметил, как его уши налились кровью.

— Здесь? Под носом у толпы, которая готова нас камнями закидать? Ты с ума сошёл? Мы и так на пороховой бочке сидим!

— Долго ждать здесь нельзя, — поддакнул Коршунов. — Атмосфера накаляется и требует разрядки. А лучшая разрядка… — он кашлянул, глянул на начзаставы, — поскорее убраться из кишлака.

— Товарищ старший лейтенант, — я даже не посмотрел на замполита, — вы тут командуете.

Чеботарев засопел. Снова привычным жестом провёл ладонью по лицу.

— И решить должны вы, — проговорил я, выделяя слово «решить».

Старлей поджал губы. Я видел, как он колеблется.

— Товарищ лейтенант прав, — продолжал я, только сейчас мельком глянув на замполита, — оставаться здесь может быть опасно. Но если американец прав, и по дороге на заставы нас может поджидать засада, то идти вот так, без прикрытия — смертельно опасно.

— Это враг, Селихов, — с нажимом сказал Коршунов, — и вы ему верите! А хочет он одного — чтобы мы задержались, еще чуть-чуть подействовали афганцем на нервы, и начался переполох. Тогда у него будет шанс сбежать.

— Мне уже приходилось встречаться со Стоуном, — проговорил я, покачав головой. — Приходилось видеть, как он действует. И хочет он лишь одного — выжить. А еще — знает, в одиночку выжить ему не удастся.

Коршунов хотел еще что-то сказать, но я его опередил. Обратился к Чеботареву:

— Ну так что, товарищ старший лейтенант, какой будет приказ?

— Ладно, — выдохнул он наконец. — Свяжемся с заставой. Но БТР выдвинется нам навстречу. Садимся и едем к нему. Маршрут открытый, километров пять. Проскочим быстро.

Он посмотрел на меня.

— Я сам веду головную машину. Ты, Селихов, со мной и замполитом в УАЗе. Пленный и основные силы — в «шишигу».

Чеботарев уставился на меня, как бы ожидая одобрения. Потом несколько запоздало добавил:

— Вопросы?

— Пулемётчика в голову, — сказал я. — И двоих бойцов с автоматами.

— Добро. Селихов, распорядись.

— Есть.

— Коршунов, прикажи связаться с заставой.

— Есть, товарищ старший лейтенант.

Колонна собиралась в темноте, при свете фар и пары фонарей. Бойцы грузились молча, без обычных шуточек. Атмосфера давила — и от близости возможного врага, и от того, что творилось за дувалами.

Местные мужчины стояли вдоль улиц. По одному, по два. Стояли молча. Наблюдали с каменными лицами. Я заметил, как некоторые прячут за спинами камни или палки. Кто-то сплюнул под ноги пробегающему мимо Ветру. Тот дёрнулся, но сдержался, только ускорил шаг.

Где-то в центре кишлака, у мечети, шумело. Раздавался зычный, сердитый голос народного оратора. Другие, не менее злые голоса одобрительно галдели в ответ.

Стоуна вывели с гончарского двора. Он шёл спокойно, но окинул афганцев быстрым, цепким взглядом. На секунду его глаза задержались на одном из мужчин. Я не видел, на ком именно, но заметил, как дрогнуло лицо Стоуна. Чуть-чуть. Почти незаметно.

Он ничего не сказал. Только усмехнулся одними губами и полез в кузов «шишиги».

Я проводил его взглядом. Потом повернулся к Чеботареву.

— Готовы.

— По машинам.

Я забрался в УАЗ. Рядом сел Чеботарев, за руль — Ветер. На первое сиденье уселся Коршунов. Третьим с нами сел Громила, с трудом примостив свой пулемет. На задних, неудобных и мелких сидениях — два стрелка, что прибыли с Чеботаревым.

Тесно, как в банке. Но если что — успеем выгрузиться и организовать у машины стрелковую позицию. Плотности огня будет достаточно.

Колонна тронулась.

Улица кишлака, большая, древняя каменная арка, выезд из кишлака — и вот уже дорога, пыльная, желтоватая в свете фар, уходящая в темноту. Фары выхватывали рыжую землю обочин, редкие кусты, валуны. Слева и справа — холмы. Низкие, пологие, но достаточно высокие, чтобы организовать засаду.

Я смотрел в окно, но ничего не видел. Перед глазами стояло лицо Стоуна. И слова: «Твоим десантникам пришлось тяжело. Если их не добили, то, скорее всего, взяли живьём…»

— Селихов, — Чеботарев тронул меня за плечо. — Ты как?

— Нормально.

— Смотри в оба. Место здесь открытое. Если нападут…

— Знаю.

Мы проехали ещё километр. Дорога сделала плавный поворот, огибая большой валун. Слева — холм, справа — холм. Идеальное место для засады.

— Ветер, дай газу, — сказал я, — пройдем это место шустрее.

— Есть.

— Побыстрее? — обернулся Коршунов, — товарищ прапорщик, дорога петляет. Не видно ничего. Улетим же…

Внезапно сзади хлопнуло. Все в кабине Уазика опешили, ничего не понимая.

И тогда я обернулся.

В маленькое, запыленное заднее стекло уазика, между голов стрелков, я увидел, что Шишига успела отстать. Более того, она накренилась на левое колесо. Световые пятна от фар казались неровными — левое ниже правого.

— Головы вниз! — закричал я. — Пригнуться! Быстро!