Пограничник. Том 15: В погоне за камнем

Глава 10

Утро на заставе встретило меня привычным набором звуков и запахов. Где-то на КПП перекликались часовой с дежурным. Замкомвзвода Зайцев покрикивал на свободных бойцов на плацу, проводил с ними утреннюю физподготовку. Откуда-то несло соляркой.

Я вышел из каптёрки, застегнул воротник. Солнце уже оторвалось от горизонта и теперь висело над горами. Силы своей оно ещё не набрало и казалось каким-то злым и холодным. Свет резанул по глазам так, что пришлось сощуриться. Воздух ещё не успел раскалиться, всё ещё было прохладно.

Нужно было зайти в столовую, проверить, как там служба идёт. Завтрак скоро. После ночного боя у поваров дел прибавилось: кормить тех, кто не в наряде, приходилось в разные смены. Я пошёл по бровке плаца, чтоб не мешаться Зайцеву и остальным пограничникам.

Под навесом у заглушенного генератора сидели люди. Я заметил их не сразу — тень падала густая, и только сизые струйки дыма выдавали их присутствие. Там, на перевёрнутых ящиках и старых покрышках, устроились бойцы. Те, у кого сегодня был внеочередной выходной после ранений.

Громила сидел на ящике, положив перевязанную руку на колено. Рядом с ним — не гороховские, простые бойцы, Мельник и Сыч, оба легкораненые после боя, но Чеботарёв освободил их от службы как минимум на сегодня. Они курили, переговаривались вполголоса. Чуть поодаль, под навесом, нахохлившись, словно воробей на морозе, сидел Фокс.

Я окинул их мимолётным взглядом, спеша по своим делам. И прошёл бы мимо, как вдруг Фокса резко повело. Он дёрнулся, схватился за живот, и его вывернуло прямо под ноги, в пыль. Вывернуло с хрипом, с натугой, будто из него душу вытряхивали. Громила повернул голову, крякнул, но ничего не сказал. Только протянул руку, похлопал Фокса по спине. Фокс отмахнулся, утёр рот рукавом и замер, тяжело дыша. Остальные бойцы молчали. Косились на Фокса со смесью отвращения и понимания.

Я остановился. А потом направился к навесу.

Громила увидел меня первым. Дёрнулся, будто его током ударило, и вскочил. За ним, мгновенно забыв про свои сигареты, поднялись Мельник и Сыч. Вскочили и вытянулись по стойке смирно, как на плацу. Громила, несмотря на раненую руку, стоял ровно, только желваки на скулах его странно заиграли.

Фокс поднимался последним. Он опёрся рукой о ящик, попытался встать резво, но его ноги не слушались — его качнуло, и он едва устоял. Лицо его было бледным, на лбу выступила испарина.

Я подошёл ближе. Встал напротив.

— Здравия желаю, — вразнобой зазвучали несколько осипшие после недавнего сна голоса бойцов.

Я поздоровался в ответ.

— Лисов, — кивнул я на Фокса, — нездоровится?

Голос мой прозвучал ровно, без нажима. Я и так понял, что с ним. Пусть ни на лице снайпера, ни на голове не было следов побоев, взгляд солдата говорил сам за себя. Мда… Горохов… Что-то ты заигрался в «вождя индейцев». И всё же я понимал, что сейчас, когда особисты здесь, на заставе, поднимать бучу нельзя. Решить вопрос нужно быстро и тихо.

Фокс сглотнул. Кадык его дёрнулся. Он попытался изобразить бравый вид, даже плечи расправил, но вышло жалко.

— Всё в порядке, товарищ прапорщик, — просипел он. — Ночью, видать, чего-то не то съел. Видать, тушёнка не очень оказалась… — он покосился на Сыча. — Сыч вон тоже морщился. Я уже активированного угля полпачки сожрал. Скоро отпустит.

Сыч, поняв намёк, закивал:

— Ага, точно, товарищ прапорщик. Жирная попалась, аж мутит.

Я посмотрел на Фокса. На его серое лицо. На то, как мелко дрожат пальцы, сжимающие край кителя. На то, как он старается стоять прямо, но тело его не слушается, и его едва заметно покачивает.

— Свободен от нарядов? — спросил я.

— Так точно, — Фокс кивнул. — Товарищ старший лейтенант всем, кого в бою зацепило, выходной внеочередной дал.

— Голова болит?

Фокс нахмурился. Спрятал взгляд.

— Никак нет. Слабость немного и всё.

«Врёт», — подумал я.

— А ну, глянь на меня.

— Это ещё зачем, товарищ прапорщик?

Я заметил, как Громила как-то виновато отвёл глаза. Принялся переминаться с ноги на ногу.

— Давай. Это приказ.

Фокс как-то нехотя уставился на меня. Я заметил, что один зрачок снайпера немного больше другого. У Фокса было лёгкое сотрясение мозга.

— Значит, так, — начал я, когда Фокс снова опустил взгляд. — Шагом марш к фельдшеру. Немедленно. Чтоб через десять минут доложил, что был у него.

Фокс удивлённо приподнял брови. Потом переглянулся с Громилой. Даже открыл рот, чтобы возразить. Я видел это по тому, как дёрнулись его губы, как набрал он воздух в грудь. Но под моим суровым взглядом он сник.

— Так точно… — выдохнул он. Помялся секунду, потом, собрав остатки достоинства, добавил: — Разрешите идти?

— Иди.

Фокс сделал шаг. Потом другой. Пошёл неровно, слегка пошатываясь, но спину держал прямо. Упрямый мужик. До последнего будет доказывать, что он в норме.

Я проводил его взглядом. Потом посмотрел на остальных.

Громила, Мельник и Сыч стояли всё так же по стойке смирно. Громила смотрел куда-то в сторону, в землю. Мельник переминался с ноги на ногу. Сыч старательно разглядывал облака.

Я молча кивнул им — вольно, мол, сидите. И пошёл дальше, к столовой.

Когда Фокс вернулся от Васи-фельдшера, у генератора курил только Громила. Остальные разошлись.

Фокс медленно, без слов опустился на ящик, но на другой, подальше от своего, оставшегося на земле ужина.

— Закуришь? — предложил ему Громила.

— Не. От курева мутит.

Они сидели молча. Смотрели, как пограничники строятся на завтрак.

— Ну жрать-то хоть пойдём?

— Пойдём, — выдохнул Фокс. — Минуту, и пойдём.

— Селихов догадался, — не спросил, а констатировал Громила, сжимая и разжимая пальцы раненой руки. — Умный мужик. Не обдуришь его.

— Догадался, — кивнул Фокс.

— Если начальнику расскажет, тот всё равно ничего не сделает. Не докажет, — сказал Громила, и непонятно было: произнёс ли он это с сожалением или же, напротив, радуется такому факту. Голос его был монотонным, негромким. Усталым.

— Не расскажет, — буркнул снайпер.

— Думаешь? — неуверенно спросил Громила.

— Знаю. По Селихову сразу видать. Порядочный мужик. Соображает, что если закрутится из-за того, что ночью было, всем херово будет. Это только у Горохова дури хватает нас бить, пока особисты рядом крутятся.

Громила ему не ответил. Зато снова заговорил Фокс:

— Спасибо, — тихо сказал он.

Громила удивлённо уставился на снайпера.

— Это ещё за что?

— За то, что смог Горохова остановить. Если б не ты, он бы меня не шлангом через тряпку по голове отделал, а табуретом. Может быть, и убил бы.

Громила молчал долго. Потом наконец сказал:

— Кажется мне, что мы теперь в первом стрелковом не свои, Тёма. Ой не свои. Не доверяет нам больше Димон.

— Не свои, — ответил Фокс, уставившись куда-то вдаль, на горы. — Но знаешь что я тебе скажу, брат? Свои своих не бьют. Свои своих, наоборот, в обиду не дают.

— Как Селихов? — помедлив немного, сказал Громила.

— Как Селихов, — тихо ответил Фокс.

Землянка фельдшера стояла не слишком далеко от КПП, у площадки, где покоился не загнанный в капонир БТР.

Примерно через час после завтрака я решил зайти к фельдшеру.

Я толкнул кривенькую дверь. В лицо ударил спёртый, нагретый воздух.

Внутри землянки пахло йодом, спиртом и ещё чем-то кислым — то ли лекарства, то ли от земляной сырости.

— … ты мне главное скажи, — бубнил фельдшер Васька, не оборачиваясь, — ты её чувствуешь сейчас или нет? Вот здесь, когда я давлю?

Он сидел ко мне спиной, склонившись над топчаном. На топчане, задрав ногу на ящик из-под патронов, сидел боец. Лица не видно, только затылок стриженый и широкая спина в мокрой от пота майке.

— Да вроде чувствую, — отвечал боец голосом тягучим, с украинским говорком. — А может, она ядовитая была? Може, вкусила, а я и не змитыв?

Васька обернулся на скрип двери. Лицо у него было заспанное, красное от духоты, но взгляд оказался внимательным, собранным. Сержант-фельдшер профессионально окинул меня с ног до головы.

— Товарищ прапорщик, — кивнул он и снова уставился на ногу бойца. — Щас, минуту.

Я прошёл к стене, присел на краешек стола, заваленного ампулами, бинтами, какими-то журналами.

Боец на топчане дёрнулся, хотел встать.

— Сиди, — бросил я.

Он замер, только голову повернул. Было ему лет девятнадцать — двадцать. Глаза у бойца были круглые, испуганные. Это оказался рядовой, может ефрейтор, которого я не знал.

— Так, погодь, Казак, — сказал Васька. — А тут? Тут чувствуешь?

— Чувствую, — мычал Казак.

— Так, — Васька выпрямился, встал. — Колено сгибай.

Казак согнул. Разогнул. Потом снова согнул и замер, глядя на фельдшера с надеждой и ужасом одновременно.

— Ну что тебе сказать, Казак, — Васька снял очки, протёр их о китель, нацепил обратно. — Жить будешь. Полоз он, понимаешь? Не ядовитый. Просто местный, длинный только.

Казак выдохнул. Шумно, как паровоз. Потом до него дошло.

— Так чего ж он ко мне полез⁈ — Глаза его снова округлились. — Я ж сидел, не шевелился! Зачем я ему сдался⁈

— А ты тёплый, — пожал плечами Васька. — Ночь холодная, земля сырая, а у тебя под курткой — плюс тридцать шесть и шесть. Курорт. — Он хмыкнул, полез в ящик стола, достал пузырёк с йодом. — Давай сюда ногу, помажу на всякий случай.

— Слышь, Чума, так може, он того? Все ж… Ядовитый? С чего тебе знать, что то полоз был? Ты ж не видал, — нахмурился Казак.

— Ты на ранку посмотри, — наморщил лоб фельдшер. — Видишь, много зубков?

— Ну!

— А если б ядовитая, было б два!

Казак немного помедлил, но потом послушно вытянул ногу. Васька «Чума» мазнул йодом. Казак даже не дёрнулся, только посмотрел на свою ногу, будто ожидал, что из неё сейчас полезут змеи.

— А если б она… ну, эта… — заикнулся он.

— Говорю ж, если б гюрза, то было б два! Да и ты б уже или того… — Васька сделал выразительную паузу, покосился на меня, сдержал усмешку. — … или орал бы так, что в Кабуле слышно. А ты вон, живой. И нога на месте. Иди, свободен.

Казак спустил ногу с ящика, опустил штанину. Потоптался, всё ещё будто не веря, что всё закончилось. Потом до него дошла вторая часть сказанного.

— В смысле «инкубировал»? — спросил он подозрительно. — Это как?

— А так, — Васька уже рылся в бумагах, делая вид, что занят. — Теперь, если он к тебе привык, может, и завтра приползёт. Ты ему понравился, Казак. Любовь у вас.

— Да на фиг! — Казак аж подскочил. — Чума, ты чего⁈

— Иди-иди, — махнул рукой Васька Чума. — Ничего с тобой не будет.

Казак постоял секунду, глядя на него с укоризной, потом перевёл взгляд на меня, как бы чего-то ожидая.

— Иди, свободен, — сказал я.

Казак торопливо натянул панаму, взял под козырёк и быстро выбрался наружу.

Васька посмотрел ему вслед, потом на меня. Усмешка его сползла с лица, сменилась привычной усталой серьёзностью.

— На посту сидел. Ему в сапог змея заползла, — пояснил он. — Думал, гюрза. Даже паренька, что с ним был в наряде, «яд» отсасывать заставил.

— И что? Тот согласился? — хмыкнул я.

— Да бог его знает, — едва заметно улыбнулся фельдшер.

Я кивнул. Поднялся со стола, подошёл ближе. В нос ударил резкий запах йода — Васька только что обрабатывал Казаку укус. Я нащупал взглядом какой-то низенький табурет. Подставил себе, сел.

— А вы что-то хотели, товарищ прапорщик? — спросил Чума.

— А почему Чума? — улыбнулся я.

Фельдшер хмыкнул.

— Чумаков я, товарищ прапорщик. Василий Ильич. Да вы не представляйтесь, не представляйтесь. Не надо. Пусть мы с вами ещё не познакомились, но я про вас много слышал.

— Про ночной бой и кишлак?

— Много про что, — вздохнул он. — Я сюда недавно перевёлся. До этого в Пянджском ПО служил. Капитан Таран кое-что рассказывал мне про вас.

— Ты с Тараном знаком? — удивился я.

Фельдшер покивал.

— В моей прошлой мангруппе, в штабе служит, — сказал он. — Я как фамилию вашу услыхал, сначала не понял: вы, не вы. А после той ночи уж всё на свои места встало.

Чума отвернулся. Сделал вид, что перекладывает какие-то бумажки.

— Так, а чего вы хотели-то, товарищ прапорщик? — через плечо спросил он.

— Фокс к тебе приходил. Осмотрел его?

Васька сразу подобрался. Как-то напрягся. Насторожился.

— Приходил, товарищ прапорщик, а что такое?

— И что скажешь?

Фельдшер пожал плечами. Как-то замешкался, стал тянуть с ответом.

— Ну…

— Слушай, Василий, — подался я ближе к нему, понимая, что тот сейчас будет врать. Фельдшер, видать, и сам побаивался Горохова. Побаивался, но знал, что происходит. — Только не нужно мне рассказывать про пищевое отравление. Я этого уже наслушался.

Я проговорил эти слова спокойно, без укора, без нажима. Не хотел ещё сильнее напугать фельдшера.

Чума, казалось, удивился. Округлил свои небольшие глаза. Потом замялся:

— Ну… Я…

— Ты прекрасно знаешь, что у него было сотрясение мозга, Вася. И он знает. Отпираться не стоит, — я замолчал, внимательно глядя в глаза фельдшеру. Тот спрятал взгляд. Отвернулся. — Если ты считаешь, что я доложу всё начзаставы, то нет. Обещаю, это останется между нами.

Чума сглотнул. Нервно задумался, постукивая пальцем по колену.

— Вы Горохову прямо-таки войну объявили, да? — сказал он негромко.

Я молчал, ждал. Фельдшер вздохнул.

— Если начальство узнает, ничего не сделают Горохову. Он знает, как бить надо. Как делать так, чтобы видимых следов не осталось. Чтоб на глаз понять было нельзя.

Фельдшер ещё немного помолчал. Потом добавил:

— Если кто узнает, что я с вами об этом говорил, жизни мне тут, на Рубиновой, не будет.

— Не узнает. Даю честное слово.

Чума вздохнул. Немного помедлил.

— Зрачки не реагируют как надо, правый шире левого. Тошнота, слабость, координация нарушена, — Васька говорил сухо, по-врачебному, но в голосе чувствовалось что-то похожее на тревогу. — Я ему укол сделал, кофеин с бромом, таблеток дал — анальгин с димедролом, велел три дня пить. Сказал больше лежать. А то голова ещё неделю трещать будет.

Он помолчал, потом добавил тише:

— Мужик он упёртый, товарищ прапорщик. Сказал, отлежится и всё. Но я бы за ним последил. Если через пару дней хуже станет — надо в госпиталь, в Кабул. Там аппаратура, могут томограмму сделать. У нас тут — только пальцем тыкать.

Я слушал, смотрел, как за открытой дверью солнце плавит пыльный воздух.

— Наблюдай, — сказал я. — Если что — сразу ко мне.

— Есть.

— И ещё скажи: часто Горохов такие фортеля выкидывает?

Чума ещё немного помялся. Потом, видимо, решил, что раз уж сказал «А», придётся говорить и «Б», и начал:

— Со стариками — почти никогда. С Фоксом — первый раз. А молодых да, воспитывает иногда. Я тут полгода. При мне трижды бойцы приходили. Жаловались. И почерк всегда один и тот же — на теле почти ничего. Синяки такие, какие тут каждый по десять штук в нарядах получает. Иногда — на головную боль. Но так, чтоб конкретно можно было указать на побои, прям сразу, без тщательного осмотра, такого ни разу не было.

Васька убрал какие-то бумаги в ящик стола. Закурил, протянул было пачку мне, но я головой покачал. Он затянулся глубоко, с наслаждением, выпустил дым в потолок. В санчасти сразу запахло табаком вперемешку с йодом.

— Спасибо, Вася, — сказал я и встал. Собрался было уходить.

— Это хорошо, что вы Горохова не боитесь. Его даже офицеры побаиваются. Знают, что в меньшинстве. А вы — нет. Не боитесь совсем.

Я обернулся.

— Это ты к чему?

— К тому, — фельдшер сунул бычок в банку из-под тушёнки, — что на заставе у всего личного состава настроение приопущенное. Они там, за забором, всегда как на иголках. Смерть за каждым камнем ждут. Тут, выходит, что и на заставе полной грудью не подышишь. Гороховские не дают.

Фельдшер отвернулся.

— А начальник наш ничего с этим не делает. Боится. Ну ничего, может, вы чего сделать сможете. Или, может, как начальника сменят, так дело лучше пойдёт.

— Что значит, сменят? — спросил я, вопросительно глянув на Чумакова.