Пограничник. Том 15: В погоне за камнем

Глава 3

Я так и стоял с пистолетом в опущенной руке.

Метрах в пяти от меня замер бывший специальный агент ЦРУ Уильям Стоун. Руки его были подняты, губы бывшего агента едва заметно искривились в каком-то странном подобии ухмылки. Ухмылки, которую Стоун, казалось, натянул не для того, чтобы насмехаться над нами. Он натянул ее, чтобы отгородиться от нас. Чтобы защититься ею.

Тишина во дворе стояла такая, что я слышал, как где-то в глубине заднего двора скребётся курица. Где-то за дувалами залаял, но почти сразу заткнулся пес.

Стоун первым нарушил молчание. Голос его тоже изменился. Стал хриплым, прокуренным, но в нём всё ещё слышалась привычная американцу насмешливая нотка, которую я запомнил ещё по Катта-Дувану.

— Ну надо же… — протянул он, разглядывая меня с каким-то странным, почти болезненным любопытством. — Как интересно распорядилась судьба, правда, Селихов? Вот мы снова встретились. Ты веришь в судьбу, старший сержант?

Стоун прищурил припухшие глаза. Засопел.

— Вижу, тебя повысили, да? В прапорщики заделался?

Я не ответил. Только смотрел в упор, оценивая обстановку. Фокс справа, Тихий слева. Карим за спиной, в доме. Стоун один, без оружия. Сарай приоткрыт.

— Ты один? — спросил я, не меняя позы.

Стоун усмехнулся. Усмешка вышла какой-то дерганой, нервной. Ненастоящей.

— Не веришь в судьбу, значит? — сказал он. — Зря. Я вот за эти полгода поверил во многое, от чего раньше, до Афганистана, просто бы отмахнулся. Посчитал бредом сумасшедшего.

— Ты один? Отвечай на вопрос, — повторил я жёстче.

Стоун колебался. Но колебался совсем недолго — бывший специальный агент ЦРУ понимал, что врать бесполезно. Да, признаться, мне казалось, что врать он и не собирался. А колебался по какой-то другой, пока что неизвестной мне причине.

Стоун кивнул в сторону сарая:

— Нет. Там ещё один. Раненый. Тяжело. У него инфекция. Возможно заражение крови.

Я обернулся к Тихому. Тот замер у меня за спиной, уставившись на Стоуна. Молодое, почти пацанячье лицо солдата ожесточилось. Казалось напряженным. Черты его, всё еще несколько округлые, обострились. В его взгляде больше не осталось ничего от взгляда скромного и тихого мальчишки. Он весь обратился в одну сплошную сосредоточенность.

— Тихий. Уведи гончара в дом, — приказал я. — Доложи начальнику, что мы нашли двоих. Один вышел сам, второй — в сарае, лежит раненый.

Тихий кивнул. Кивнул четко, но несколько нервно, как кивают, когда очень хочется, чтобы всё это поскорее закончилось. Он схватил Карима за плечо, что-то сказал ему и подтолкнул в дом. Карим не сопротивлялся — шёл, как слепой, спотыкаясь на ровном месте, будто не видел, куда ставит ноги.

Не прошло и минуты, как они скрылись за дверью, и из дома во двор вывалились Чеботарев, Коршунов, а за ними — старейшина с родственниками.

Старейшина, увидев пистолет в моей руке, взвился, будто его ужалили. Он ткнул в меня пальцем, голос его сорвался на фальцет:

— Вы! Вы обманщик! Вы сказали, что будете без оружия! А вы!.. — палец упёрся в меня. — С пистолетом! Шурави нельзя верить! Я требую!..

Я оборвал его, даже не глядя:

— Молчите. Сейчас не до вас.

Фокс, стоявший чуть в стороне, сделал шаг к старейшине. Голос у него был тихий, но стальной:

— Уважаемый старейшина. Прошу вас, освободите территорию. Здесь опасно. Пройдите в дом.

Старейшина раздул щёки, замахал руками:

— Ты мне не указ, шурави! Я здесь хозяин! Это мой кишлак! Я…

Стоун, наблюдавший за этой сценой, не выдержал. Хмыкнул. Потом усмехнулся вслух:

— Слышь, старик, — обратился он к старейшине, и в голосе его зазвенела откровенная издевка. — Иди уже, а? Побереги свою чертову бороденку. И другим на нервы не действуй. А у меня от твоих визгов уже изжога.

Старейшина замер с открытым ртом. Его родственники переглянулись.

Чеботарев, видя этот цирк, наконец включился. Он подошёл к старейшине, положил руку ему на плечо — жест вроде бы дружеский, но достаточно жёсткий.

Старейшина аж вздрогнул, да так, что казалось, он вот-вот подпрыгнет, показав нам голые щиколотки.

— Уважаемый Мухаммед-Рахим, — начал Чеботарев удивительно спокойным, даже несколько бархатным голосом. — Прошу вас вернуться в дом. Мои люди обеспечат вашу безопасность.

В этот момент за его спиной, в дверном проеме, появились двое пограничников из подкрепления. Вооружённые автоматами, сосредоточенные, они встали по обе стороны от двери.

Старейшина увидел их. Гонор его улетучился мгновенно. Он что-то пробормотал себе под нос, но покорно развернулся и, поддерживаемый родственниками, скрылся в доме.

Чеботарев обернулся ко мне. Взгляд его метался от меня к Стоуну, к сараю. Он явно не знал, как действовать дальше. Сделал шаг к нам, открыл рот, чтобы что-то сказать…

Я поднял пистолет. Не целясь в Стоуна, но так, чтобы американец видел: ствол смотрит ему в грудь.

— Три шага в сторону, — приказал я Стоуну. — Отойди от входа.

Стоун поднял бровь, усмехнулся:

— Слушай, я безоружен. Тыкать в меня железкой нет никакой нужды. Просто…

— Молчать, — оборвал я. — Три шага в сторону.

Он пожал плечами — дескать, как скажешь — и сделал три шага в сторону. Теперь он стоял метрах в двух от стены сарая, открытый, без укрытия.

Я кивнул Фоксу:

— Фокс, арестуй его. Потом обыскать.

Фокс шагнул к Стоуну, стянул свой ремень, перепоясывавший китель, чтобы было чем связать американцу запястья.

И в этот момент в дверях сарая возникла другая, новая фигура.

Это был немолодой мужчина, лет пятидесяти. Он стоял, вцепившись обеими руками в косяк. А ещё — едва держался на ногах — тело его сотрясала дрожь, лицо было белым, как мел. На его фоне косматая, седеющая борода казалась угольно-черной. На высоковатом лбу старика, под реденькими волосами, блестела испарина. Он был одет в грязные шаровары и длинную белую рубаху. Я заметил на ней коричневато-красное пятно от сукровицы. Стоун не солгал. Старик и правда был ранен.

А ещё незнакомый мне старик казался немощным. Исхудавшим, почти совсем обессилившим. Но в глазах горела безумная, дикая решимость.

А в правой руке, судорожно сжатой, костлявой, он держал гранату. Это была Ф-1.

— Брось! — среагировал я, указав пистолетом на незнакомца, пока остальные, и даже Стоун, застыли в настоящем ступоре. — Брось гранату!

Старик что-то крикнул на дари. Слова его оказались хриплыми, срывающимися от напряжения всех его оставшихся сил. Но смысл их, этих слов, был ясен без перевода — это был предсмертный крик.

Душман весь напрягся. Пошатнулся, но вцепился левой рукой в кольцо чеки.

Я мгновенно вскинул пистолет, целясь ему в голову.

Чеботарев и Коршунов тоже схватились за кобуры, выхватывая табельное.

Кто-то из пограничников закричал:

— Брось! Брось гранату!

Старик не реагировал. Его пальцы напряглись, готовые выдернуть чеку.

Стоун, забыв про всё, резко обернулся и закричал на дари — гортанно, отчаянно:

— Накар макун! Забиулла, баз ист!

Потом повернулся ко мне. В его глазах я увидел не страх — отчаяние.

— Убери оружие! — голос его подрагивал. — Дай мне поговорить с ним! Он послушает меня! Только не стреляйте!

Чеботарев заорал:

— Никаких разговоров! Брось гранату, кому сказано!

Я слышал всё это краем сознания. Адреналин ударил в голову так, что время, казалось, потекло совсем иначе. Медленно, вязко, словно формалин. Но мой взгляд по-прежнему был прикован к человеку, которого Стоун назвал Забиуллой. К его пальцам. К тому, как напрягались мышцы его руки.

Вдруг Забиулла сделал глубокий вдох. Всё его тело собралось в пружину для последнего, решающего движения.

Мне показалось, что я вижу, как сухожилия на тыльной стороне ладони старика заиграли струнами, когда он приложил силу, чтобы вырвать чеку.

Я нажал спуск.

Выстрел во дворе прозвучал оглушительно. Гулко. Казалось, он изгнал все остальные звуки, что могли раздаваться здесь, во дворе. Нет, во всём кишлаке Чахи-Аб.

Пуля вошла точно в лицо незнакомцу. Угодила под глаз, чуть левее носа. Забиулла упал на спину, не издав ни звука. Граната выскользнула из разжавшихся пальцев и покатилась по земле.

— Ложись! — истошно заорал замполит Коршунов и нырнул в пыль, потеряв фуражку. Чеботарев аж присел, не зная, что делать.

— Нет нужды, — холодно проговорил я, не сводя взгляда с опешившего Стоуна.

Я сделал несколько шагов вперёд, поднял гранату. Чека была на месте. Лишь на пару миллиметров сместилась в сторону. Я вернул ее в полностью безопасное положение.

Забиулла лежал у порога сарая, раскинув руки. Кровь медленно растекалась по пыльной земле. Сразу впитывалась в нее, тёмная, почти чёрная в сумерках.

Стоун стоял, не двигаясь. Он смотрел на тело. Лицо его было каменной маской. Но мне показалось, что я видел, как дёрнулась мышца под его глазом. Как он едва заметно сжимает и расслабляет кулаки. Он был в шоке.

Потом перевёл взгляд на меня. В глазах бывшего специального агента ЦРУ царила пустота. Вдруг он заговорил. Голос его стал глухим, будто доносился из бочки:

— Зачем, Селихов? Почему ты не дал мне поговорить с ним?

Я посмотрел на него в упор. Потом сунул гранату в карман.

— А ты бы смог его утихомирить?

Стоун вздрогнул. Казалось, он хочет сказать ещё что-то. Хочет возразить, но он промолчал. В его глазах появилось понимание. Тяжёлое, горькое понимание.

Он отвёл взгляд. Не проронил больше ни слова.

Я кивнул Фоксу, ждущему у стены дома:

— Арестуй. Обыщи и держи его, Фокс.

Прошло около часа. Может, больше. Сейчас нам было не до счёта времени.

Тело Забиуллы уложили на заднем дворе, накрыв его каким-то старым пологом, найденным в сарайчике. Когда из мечети пришла остальная моя группа, совместными силами мы крепко оцепили двор.

Старейшина порывался уйти домой, но я настоял, чтобы он остался дать подробные показания. Чеботарев не упирался. Он казался уставшим. Выглядел так, будто не хочет ничего решать.

Тогда старейшина вместе со своими родственниками и семьёй Карима остался во второй комнате гончарского дома. Судя по всему, они там молились все вместе. Я слышал тихое, едва уловимое бормотание сквозь разделявшую комнаты занавеску.

Лишь после моего напоминания Чеботарев распорядился выйти на связь с заставой и приказать организовать конвой. Сейчас, в этот самый момент, за нами должна была ехать заставская Шишига, чтобы забрать Стоуна и тело Забиуллы.

Я сидел на табурете у стены в первой комнате, которая, судя по всему, была мужской. Передо мной на низком столике стояла пиала с водой — я так и не сделал ни глотка.

Чеботарев ходил из угла в угол, нервно затягиваясь сигаретой. Он курил одну за другой, и в комнате уже было не продохнуть. Керосиновая лампа коптила, отбрасывая на стены пляшущие, уродливые тени.

Он остановился, резко затоптал окурок о подошву сапога и повернулся ко мне.

— Селихов. Ты хоть понимаешь, что сегодня произошло?

Голос его дрожал — от злости, от страха, от бессилия. Я видел, как подрагивают его пальцы, когда он доставал новую сигарету.

— Ты просто игнорируешь мои приказы. Любые, — продолжал он, зло и нервно. — Сегодня ты не выполнил ни одного! Ты… ты действовал самовольно, игнорируя все мои распоряжения!

Я поднял на него взгляд. Сказал спокойно, без вызова, но твёрдо:

— Товарищ старший лейтенант, вы знаете, кого мы сегодня взяли? Знаете, кто этот человек?

Чеботарев с трудом прикурил. Обжёгся догоревшей до самого хвостика спичкой и, чертыхнувшись, выкинул ее в угол. Кажется, эта мелочь стала для него последней каплей.

Чеботарев взорвался. Он подскочил ко мне, навис всей своей не слишком внушительной фигурой. Его лицо пошло красными пятнами.

— Я знаю⁈ Я ничего не знаю! Я знаю только, что на меня ляжет вся ответственность! За труп, — он ткнул пальцем в сторону двора, — за этого, — кивок в сторону, где держали Стоуна, — за переполох в кишлаке! А ты… ты всем скажешь, что просто действовал по обстоятельствам! Так⁈

— Мы взяли Вильяма Стоуна, — проговорил я безэмоционально, холодно, — бывшего специального агента ЦРУ. Бывшего резидента пакистанской ISI, участвовавшего в организации операции «Пересмешник», если вам что-нибудь говорит это название.

Пятна на лице Чеботарева как ветром сдуло. Теперь он побледнел. Сглотнул, округлив глаза, ставшие немногим меньше чайных блюдец от удивления.

— Чего?.. — проговорил он, отступая на два шага. — Селихов, ты головой ударился?

— Не верите мне, — пожал я плечами, — поверите КГБ, которые непременно явятся сюда, как только вы доложите о том, кого поймали.

Чеботарев медленно, очень медленно отвернулся. Потом отошёл к противоположной стене. Долго искал взглядом, куда присесть. Наконец тяжело опустился на какие-то подушки. Прижался спиной к стене. Когда начальник заставы провёл ладонью по лицу, я заметил, как дрожит его рука.

— Ты думаешь, я не хочу как лучше? — тихо проговорил он глухим, хрипловатым голосом. — Думаешь, мне нравится тут сидеть и гадать, что правильно, а что нет?

Он замолчал. Я молчал тоже. Только смотрел на него.

Он вдруг снял фуражку. Приложил ладонь ко лбу. Потрогал его, будто бы ощупывая, нет ли где-нибудь в нем дыры.

— Я ведь не сюда хотел… — проговорил он. — Я в академию готовился, в штабную работу. Офицером-воспитателем. У меня семья в Москве, дочка маленькая. А тут… война, горы, эти кишлаки… Я каждый день просыпаюсь и боюсь, что сегодня ошибусь. Что из-за моего решения кто-то погибнет.

Он поднял голову. В свете коптящей керосиновой лампы его лицо казалось старым, измождённым. Глаза блестели — то ли от желтоватого света, то ли от чего-то другого.

— Это ты, Селихов, знаешь, что делаешь. У тебя чутьё, опыт… А я — я бумажная крыса, которую засунули не в ту дыру. И теперь каждый мой шаг может стать последним для моих же людей.

Я смотрел на него. На этого сгорбленного, измождённого человека, в котором не осталось ничего от командира. Только страх и усталость. Смотрел и думал о том, что благо все бойцы остались во дворе. Никто не видит немой, тихой истерики Чеботарева, который, по всей видимости, сломался раньше, чем смог повидать настоящую войну.

Я заговорил негромко, но каждое слово старался вбить чётко на своё место, как вбивают гвозди:

— Товарищ старший лейтенант. Вы здесь. И отсюда никто не уедет, пока война не кончится. Вы можете бояться — это нормально. Но показывать свой страх подчинённым — нельзя. Потому что они на вас смотрят. И если вы колеблетесь, они начинают сомневаться. А сомнения на войне убивают быстрее пули.

Я помолчал. Чеботарев тихо проговорил:

— Я всегда, с первого дня здесь, на заставе, знал, что не подхожу для этой службы… Я…

— Подходите или нет, это уже не важно, — покачал я головой. — Выбора у вас нет. Тихонько отсидеться не выйдет. От вас зависят люди. Зависят их жизни. И вам придётся принимать решения. Даже если они ошибочные. Но вам придётся. Потому — принимайте. Вас этому учили. И отвечайте за них. Как сегодня.

Чеботарев поднял голову. Посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то — не злость и не обида. Удивление. И… Может, благодарность?

Он молчал долго. Потом, наконец, открыл рот, чтобы что-то сказать. И не успел.

Дверь скрипнула. В комнату заглянул пограничник — молодой боец из тех, что пришли вместе с Чеботаревым. Его я не знал. Лишь видел пару раз на заставе, и то мельком. И тем не менее лицо у него было растерянное.

— Товарищ старший лейтенант, товарищ прапорщик… Там это… — проговорил он негромко.

Чеботарев медленно обернулся к бойцу.

— Ну? — проговорил он негромко. — Что там? Докладывай.

Боец сглотнул. Его кадык дёрнулся.

— Пленный… этот, американец… Он просит поговорить с товарищем прапорщиком. Говорит, дело есть. Важное.

От автора:

Дорогие читатели! Решил выкатить вам внеочередную проду в свой выходной. Буду рад, если вы найдете время написать под этим, а так же 14 томом свой комментарий. Ну и, конечно, ставьте лайки и добавляйте 15 том в библиотеку. Приятного чтения)