Пограничник. Том 15: В погоне за камнем

Глава 22

— Слышали⁈ — зашипел Клещ, перейдя на сдавленный шёпот. — Слышали⁈ Вот он, снова! Я же говорил!

Горохов тяжело вздохнул. На него я не смотрел, но мне показалось, будто я буквально кожей почувствовал, как старший сержант закатил глаза.

— И ты ради этого всех перебудил, Клещ? — проговорил он вполголоса, но с явной насмешкой и раздражением. — Ради этого мы сейчас жопы на холодной земле морозим?

— В каком смысле? — Клещ непонимающе уставился на него, хотя в темноте вряд ли мог разглядеть лицо. — Ты слышал же! Там, в зарослях, свистит кто-то! Вон, своими ушами слыхал!

Свист вдруг раздался вновь, и Клещ добавил:

— Ну вот же, опять!

— Ага… — Горохов сплюнул. — Тоже мне… Условные знаки… Это зверьё какое-то. Шакалы, птицы… Мало ли кто в ночи орёт. А ты панику развёл.

— Да я… Я не знаю… Ну кто так свистеть умеет? — принялся оправдываться Клещ. — Мне… Мне просто подозрительно стало… Ну вот я…

— Дури у тебя… полная башка… — прошипел Горохов раздражённо.

— Ну я ж хотел как лучше… А мало ли? А вдруг это были бы…

Тут Горохов, не сдерживаясь, замахнулся и дал Клещу лёгкого подзатыльника. Тот ойкнул, вздрогнул, дёрнулся.

— Да ты че, Дим⁈ — возмутился он, потирая затылок. — За что⁈

Я всё это время молчал. Смотрел в темноту, пытаясь различить источник звука. Услышав шлепок, резко обернулся.

— Горохов.

Голос мой прозвучал тихо, но в нём было достаточно стали, чтобы Горохов замер.

— Ещё раз такое увижу, Дима, будешь у меня месяц на кухне жратву раздавать. Понял?

Наступила тишина. Горохов молчал. Я чувствовал, как он напрягся, как в нём борется желание огрызнуться и понимание, что я не шучу. Секунды тянулись медленно, как патока.

— Понял, я спрашиваю? — повторил я, чуть повышая тон. Ровно настолько, чтобы стало ясно — шутки кончились. — Вопросы есть?

Горохов дёрнул головой. Он хотел возразить. Хотел сказать что-то резкое, злое. Но сдержался. Внутренняя борьба читалась в его молчании, в том, как раздражённо он засопел, не сводя с меня глаз.

Наконец он выдавил сквозь зубы:

— Понял. Вопросов нет.

Я не ответил. Отвернулся, снова уставился в темноту.

Разглядеть что-то в прицел в этих кустах было тяжело. Неудобства добавлял и очень малый угол обзора ночника. Сквозь него я видел лишь зеленоватое марево, в котором с трудом угадывались кусты, камни, корявые стволы. Я медленно водил прибором из стороны в сторону, стараясь не пропустить ни одной детали.

И вдруг кое-что увидел.

Метрах в сорока, на сухом стволе дерева, сидела птица. Крупная, расцветкой и текстурой оперения почти неотличимой от коры. Только два огромных, выпученных глаза поблескивали в окуляре, отражая слабый свет звёзд. Птица сидела неподвижно, а потом вдруг она раскрыла широкий, нелепый, какой-то лопатообразный клюв.

Раздался тот самый свист. Ритмичный, низковатый, троекратный.

Я опустил прицел. Хмыкнул.

— Клещ.

Он подполз ближе.

— На-ка, глянь.

Я протянул ему прибор. Клещ неуклюже приладил его к глазам, долго водил прибором, решительно ничего не понимая.

— На десять часов, на палке сидит. Видишь?

Он замер. Я видел, как напряглась его спина, как он вцепился в прицел обеими руками. Когда свист раздался снова, плечи его вдруг обмякли, поникли. Он опустил прибор, и даже в темноте стало видно, как вытянулось его лицо.

— Твою мать… — выдохнул он сипло. — Правда птица, что ли?

— Козодой, — сказал я. — Ночная. Давно уже такой не встречал.

Клещ посмотрел на меня круглыми глазами, не в силах вымолвить ни слова. Потом снова глянул сквозь прибор, потом опять на меня.

— А я… я думал…

— Ты был бдителен. Это главное.

— Ну… Ничего ж там не было… — удивился Клещ. — Никаких душманов…

— А лучше, чтобы были? — хмыкнул я.

— Ну… Нет…

— Ну вот. — Негромким, спокойным тоном проговорил я. — В нашем деле лучше перебдеть, чем недобдеть. Сегодня ты хорошо постоял на часах. Молодец.

Он сначала не поверил. Уставился на меня с недоумением, будто я говорил на незнакомом языке. Потом на лице его медленно, неловко проступила глуповатая, но довольная улыбка. Он расслабился, выдохнул, и я увидел, как ушло из него всё напряжение последнего часа.

Клещ с улыбкой глянул на Горохова. Старший сержант закатил глаза, и мне показалось, что он борется с новым, очень сильным желанием опять дать Клещу увесистый подзатыльник.

Но Горохов сдержался.

— Спасибо, товарищ прапорщик… — проговорил Клещ сконфуженно.

— Сворачиваемся, — сказал я. — Возвращаемся в лагерь.

Я поднялся. Клещ вскочил первым, обернулся на мгновение и пошёл к лагерю. Я понимал — с души у него свалился камень. Горохов поднялся следом, но я жестом остановил его.

— Подожди, Дима.

Он замер. Глянул на меня с привычной настороженностью.

Я проводил Клеща взглядом. Он был уже на полпути к лагерю. Я повернулся к Горохову. Заговорил негромко, но весомо.

— Командиру надо уметь не только кнут использовать. Кнутом солдатской преданности не добиться. Ты можешь быть сколько угодно прав, но если будешь только унижать — они будут тебя бояться, а не уважать. И в самом тяжелом бою за тобой не пойдут. Понял?

Горохов молчал долго. Сопел, переваривал. Потом буркнул что-то неразборчивое, но в этом «что-то» не было прежней злобы. Только усталость и, кажется, задумчивость.

— Ладно. Пошли, сержантик, — сказал я. — Холодно тут стоять. Может, ещё поспим часик.

Мы пошли к лагерю. Впереди уже маячил силуэт добравшегося до БТР раньше нас Клеща, который, кажется, о чём-то оживлённо рассказывал проснувшимся бойцам. Я слышал обрывки фраз: «…птица, козодой, товарищ прапорщик сказал…», «…а я думал, душманы…».

Горохов шагал рядом, молчал. Но я чувствовал — он задумался. И это было хорошо.

Где-то в горах. Примерно в это же время

Отряд Мэддокса выбрался из пещеры, где случилась перестрелка на рассвете позапрошлого дня.

Шли весь день. Шли тяжело, часто останавливались. Прятались, когда где-то вдали появлялся гул советского вертолёта.

Один раз винтокрылая машина прошла прямо над ними. Мэддокс успел спрятать группу буквально в последнее мгновение. Потом видели ещё один вертолёт. Но тот шёл достаточно далеко. Где-то над вершинами гор.

Так они двигались несколько дней. Мэддокс нервничал, они запаздывали к Махди. За день им удавалось пройти едва ли пятнадцать километров по горам. Сказывались усталость, чувство постоянной опасности, а ещё ранения, что нанесли личному составу духи в той краткой, но яростной перестрелке.

Сегодня же, после непродолжительного отдыха в несколько часов, Мэддокс погнал всех в путь на ночь глядя. Но прошли и того меньше. Даже по дну ущелья идти было почти невозможно. Слишком велик риск переломать ноги.

Злой, как голодный медведь-шатун, Мэддокс всё-таки отдал приказ остановиться на ночлег.

Лейтенант Гаррет быстро нашёл укрытие — расщелину под скальным козырьком. Место тесное, каменистое, ветер задувает в щели, но сверху не видно, и это сейчас главное.

Вертолёты, казалось, без устали кружили над горами и унимались только ночью. Они появлялись с рассветом, уходили к обеду, возвращались под вечер. Иногда проходили совсем рядом — тогда все замирали, вжимались в камни, старались даже не дышать. Мэддокс матерился сквозь зубы, считал минуты, но ничего не мог поделать.

Из двадцати двух человек, что ушли от дороги, осталось двенадцать. Трое пакистанцев полегли в перестрелке с повстанцами предателя Абдул-Вахида.

Ещё двое пакистанцев были ранены, один тяжело. Пуля задела лопатку, застряла где-то внутри. Он лежал в углу расщелины, укрытый старым одеялом, и тихо скулил сквозь зубы. Люди Мэддокса косились на него с плохо скрываемым раздражением — раненый тормозил движение, привлекал внимание.

Стоун сидел у самого выхода, прислонившись спиной к холодному камню. Руки за спиной стянуты пластиковым хомутом — туго, до онемения в пальцах. Лодыжки стянуты таким же. Металлическая цепочка наручников больше не звенела — Мэддокс сменил тактику после того, как Стоун едва не освободился во время перестрелки. Теперь только пластик, только туго, только боль, если дёрнешься.

Холод пробирался под куртку, холодил спину, забирался в рукава. Стоун ёжился, но старался не подавать виду. Зябко поводил затёкшими плечами. Сжимал и разжимал пальцы, которые уже почти ничего не чувствовали.

Мэддокс сидел у костерка, разведённого в глубине расщелины. Огонь жгли маленький, экономя топливо, — только чтоб вскипятить воду и хоть немного согреться. Майор смотрел на угли, и лицо его в красноватых отблесках казалось вырезанным из камня. Рана, тянувшаяся через всю его щеку, подзатянулась, превратившись в уродливый, наспех заштопанный струп. Заплывший глаз прошёл. На лице Мэддокса теперь красовался шикарный, уже начавший желтеть синяк.

Гаррет сидел рядом с Мэддоксом, крутил в руках флягу, поглядывал то на командира, то на пленного Стоуна. Остальные американцы жались к стенам, кто-то дремал, кто-то молча жевал сухой паёк. Пакистанцы сбились в кучу у противоположного входа, переговаривались вполголоса.

Раненый застонал громче обычного. Мэддокс дёрнулся, резко повернул голову.

— Заткните его, — бросил он в сторону пакистанцев. Те засуетились, один наклонился к раненому, что-то зашипел по-урду. Стоны стихли, сменились тяжёлым, сдавленным дыханием.

Мэддокс снова уставился в огонь. Молчал долго, минуты три. Потом поднялся, подошёл к Стоуну.

Остановился в полуметре, глядя сверху вниз. Стоун поднял голову, встретил его взгляд. На лице его сама собой появилась кривая усмешка.

— Чего уставился? — спросил он сипло. Горло пересохло, язык еле ворочался. — Сплясать мне хочешь? Или песню спеть? Ну давай. Мне нравится… Нью-Йорк-Нью-Йорк…

Мэддокс молчал. Смотрел. Потом присел на корточки напротив, так, чтобы их глаза были на одном уровне.

— Стоун, — сказал он негромко. Голос его был вкрадчивый, почти ласковый. — Мне тут птичка напела… будто местные на нас напали не просто так. Будто кто-то их подговорил.

Стоун усмехнулся шире. Треснувшая губа саднила, во рту чувствовался привкус крови.

— А мне твоя жена напела, — он ехидно прищурился, — что у тебя маленький член.

Мэддокс не шелохнулся. Только желваки на скулах заиграли.

— Заткни хайло, Стоун, — сказал он всё так же тихо. — Не то отрежу тебе язык. Там, куда я тебя веду, он тебе не понадобится.

— Боюсь-боюсь, — проворчал Стоун. — Ты главное пальцы мне не ломай, чтобы я мог черкануть телеграмму твоей благоверной, когда дойдём.

— Я видел, что ты разговаривал с их главарём, Стоун, — резко сказал Мэддокс.

— Я с ними разговаривал? — Стоун изобразил искреннее удивление. — Мэддокс, ты бредишь. Что я им мог сказать? — Он на секунду задумался, потом выдал с дурашливым пафосом: — «Аллах акбар, братья, порежьте этого придурка со шрамом»? Ну да, ну да… Они так и кинулись.

Гаррет, сидевший у костра, напрягся. Он слышал каждое слово, и лицо его делалось всё более встревоженным.

Мэддокс не повёлся. Только пальцы, лежащие на колене, чуть заметно сжались.

— Ты меня за дурака держишь? — спросил он. Голос его стал жёстче, в нём прорезались металлические нотки. — Эти дикари сидели тихо, пока тут не появился ты. А напали как раз после того, как их вожак что-то у тебя спрашивал. Или ты позабыл?

Стоун вздохнул. Устало, театрально.

— Может, у тебя в отряде свои кроты есть? — Он скосил глаза на Гаррета. — Вон, лейтенант Гаррет, например, больно умный. Всё записывает, наверное, в блокнотик. Докладную начальству строчит. А ты и уши развесил.

Гаррет дёрнулся, вскочил было, но Мэддокс жестом остановил его. Не оборачиваясь, бросил:

— Сидеть.

Гаррет сел. Лицо его пошло красными пятнами.

Мэддокс снова уставился на Стоуна. В глазах его появилось что-то тёмное, тяжёлое.

— Или может быть, — Стоун не отвёл взгляда, — им осточертело, что майор-расист обращается с ними, как с животными, а? А с их точки зрения, ты, Мэддокс, и есть животное. Большое, тупое и белое. Как баран.

— Ты думаешь, ты самый умный, да? — процедил Мэддокс сквозь зубы. — Думаешь, я не рискну тебя тут прикопать и сказать начальству, что ты не пережил переход?

Стоун смотрел ему в глаза. Усмешка не сходила с его лица, хотя внутри всё сжалось в тугой комок. Он знал этот взгляд. Так смотрят люди, которые уже перешагнули черту и ищут, кого бы перешагнуть следующим.

— Ты упиваешься своей безнаказанностью, да, Мэддокс? — посерьёзнел Стоун. — Считаешь, что тут, в этом хрен-знает-где-стане, тебе всё можно? Так знаешь что? Я думал ровно точно так же, когда прибыл сюда. А потом оказался вот здесь, прямо перед тобой.

Мэддокс молчал. Только оскалился, словно зверь. Сжал кулаки так, что хрустнуло.

— Ты уверен, — продолжал Стоун, — что завтра не будешь так же, как я сейчас, сидеть в кандалах, а идиот-офицер станет втирать тебе какой-то бред, потому что у него задница полыхает огнём от того обстоятельства, что советы наступают ему на пятки, а?

Мэддокс взорвался.

Он вскочил, сделал знак своим. Двое американцев, сидевших у стены, поднялись, подошли. Схватили Стоуна под мышки, рванули вверх, оттащили от камня, заставили подняться и выпрямиться. Пластик на запястьях впился в кожу до крови, но Стоун даже не охнул.

Гаррет вскочил, шагнул к Мэддоксу:

— Сэр! Не надо! Он специально вас провоцирует! Если вы его убьёте, мы останемся ни с чем!

Мэддокс отмахнулся, будто от назойливой мухи:

— Заткнись.

Он подошёл вплотную к Стоуну, навис над ним. Стоун отвёл лицо, поморщился. Усмешка всё ещё держалась на губах, хотя внутри всё кричало от боли в вывернутых руках.

— Ты б хоть зубы почистил, майор, — просипел Стоун с трудом, — а то несёт, как из выгребной ямы.

Мэддокс ударил.

Кулак гулко врезался Стоуну под рёбра. Стоун согнулся. Голова его упала на грудь. Ноги подкосились. Но его держали, не дали упасть.

— Это за О'Коннела, — выдохнул Мэддокс.

Второй удар пришёлся в челюсть. Хрустнуло. Стоун сплюнул кровь и куски раскрошившегося зуба. Усмешка сползла с лопнувших губ, но глаза остались холодными, насмешливыми.

— Слабо, Мэддокс, — просипел он. Говорить было трудно, прикушенный язык опух. — Совсем слабо. Даже твоя ма… мамаша била меня сильнее… когда узнала, что я изменяю ей с твоей женой…

Мэддокс занёс кулак для нового удара. Лицо его перекосилось, шрам налился кровью, стал багровым. Но Гаррет повис на его руке, вцепился мёртвой хваткой.

— Сэр! — закричал он в самое ухо. — Хватит! Он нужен живым! Если он сдохнет, мы все сядем за это! Вы слышите меня⁈

Мэддокс тяжело дышал. Грудь его ходила ходуном, ноздри раздувались. Он смотрел на Стоуна, на его разбитое, но всё ещё насмешливое лицо, и в глазах его мешались ярость, усталость и что-то похожее на уважение.

Медленно, очень медленно он опустил руку. Гаррет отпустил его, отступил на шаг, тяжело дыша.

— Отпустите, — бросил Мэддокс своим людям.

Те разжали хватку. Стоун завалился набок, уткнулся лицом в холодные камни. Лежал, не шевелясь, только спина его ходила ходуном при каждом вздохе.

— Заткните ему рот, — приказал Мэддокс, уже отворачиваясь. — И привяжите покрепче. Чтоб не рыпался. Я устал слушать его бредни.

Он ушёл в глубь расщелины, к костру, сел спиной ко всем. Плечи его были напряжены, руки сжимались в кулаки.

Гаррет постоял минуту, глядя то на командира, то на пленного. Потом подошёл к Стоуну, наклонился.

— Живой? — спросил он тихо.

Стоун приоткрыл единственный не заплывший глаз. Посмотрел на Гаррета снизу вверх. И — Гаррет готов был поклясться, что не показалось — Стоун подмигнул ему.

Гаррет выпрямился. Отвернулся. Пошёл к своим.

Раненый пакистанец в углу снова застонал. Костерок догорал, красные угли тускнели. Стоун лежал на камнях, прижимаясь щекой к холодной поверхности. Во рту было солоно, челюсть ныла, рёбра, кажется треснули. Но внутри, где-то глубоко, теплилось странное чувство.

Они его не убьют. Мэддокс мог бы, но Гаррет не даст. А Гаррет не даст, потому что боится. Боится ответственности, боится начальства, боится всего, чего только можно бояться.

А значит, у него, Стоуна, есть время. А ещё — есть надежда.

Никогда в жизни Стоун не подумал бы, что будет уповать на надежду. Тем более на надежду на то, что группу Мэддокса перехватят русские.

Где-то в горах снова завыли шакалы. Или козодои. Стоун уже не разбирал.

Он закрыл глаз и провалился в тяжёлую, чёрную пустоту.

БТР привычным делом урчал двигателями. Полз по дороге, поднимая пыль своими могучими колёсами.

Я сидел у края брони и смотрел, как горы медленно отползают назад, уступая место пологой степи. Солнце уже поднялось, но грело пока слабо — только щёки пощипывало, а спина в кителе всё ещё помнила ночной холод.

Зайцев устроился рядом, положил автомат на колени, достал папиросу. Прикурил, затянулся, выпустил дым в утреннее небо.

— Ну, слава те господи, мы почти дома, — сказал он. Голос у него сел после бессонной ночи, звучал хрипло, но с облегчением. — Сейчас языка сдадим — и можно будет выдохнуть.

Я промолчал. Смотрел на дорогу, на пыль, что тянулась за нами шлейфом, на редкие кусты, росшие над обочиной.

— Выдыхать рано, — ответил я наконец. — Его ещё допрашивать надо. Он был с американцами. А американцы знают, где держат моего брата. Это значит, нам нужно из него всё вытрясти.

Зайцев повернулся ко мне. В глазах его мелькнуло что-то — то ли понимание, то ли сомнение.

— Ты думаешь, он расскажет нам ещё что-нибудь новенькое? — спросил он. — Мне кажется, он выдал всё, что знал. А теперь брехать будет. Сам понимаешь, языки — они такие. Расскажут тебе всё, что хочешь, чтобы жить.

Я покачал головой.

— Душман сказал, что они взяли двух десантников и отдали их работорговцу по имени Махди. Это бьётся с историей американца. Мой брат у работорговца. Таких совпадений не бывает.

— И ты… Ты надеешься его вызволить? — спросил Зайцев опасливо.

— Я не надеюсь. Я это знаю.

Зайцев вздохнул.

— Мне очень жаль твоего брата, Саня, — начал он, — но ты парень тёртый. Жизнь знаешь. Нюни перед тобой распускать нет смысла. Ты и сам прекрасно понимаешь, сколько наших гибнет в этих горах каждый день. Сколько из них без вести пропадают. И ищут далеко не всех. Иногда их просто невозможно найти. И потом… Как? Как ты вообще себе это представляешь? Застава снимется с места и покатит выручать твоего брата? Или, может, ты уйдёшь в самоволку?

Я глянул на Зайцева. Замбой посерьёзнел.

— Да-да. Я слыхал, чего ты на Катта-Дуване вытворял, когда охотился за этим твоим американцем. И знаю, на что ты способен, Саня, — покивал он.

— Время покажет, командир, — кратко ответил я. — Время покажет.

Я снова уставился вперёд. Мысли крутились вокруг одного: успею ли я допросить Седого до того, как его заберут. Особисты — народ быстрый, когда не надо. И медленный, когда надо. Если пленный уйдёт к ним, доступ к нему закроют. А значит, информация о брате ляжет под сукно, пока будут оформлять бумаги, согласовывать допросы, писать отчёты.

Времени мало. А я должен узнать ещё хоть что-то, чтобы понять, что вообще могу сделать.

БТР выбрался на ровный участок, прибавил ходу. Мелькнул знакомый поворот, потом ещё один. Я уже видел вдалеке серые землянки заставы, маскировочные сети. Таблички заградительных минных полей.

Но когда мы подъехали ближе, увидел ещё кое-что.

За КПП, на площадке, где обычно ставили нашу технику, стоял чужой БТР. Не наш, с незнакомыми номерами на броне, пыльный, явно только что с дороги.

Зайцев тоже заметил его. Привстал на броне, вглядываясь.

— Это кто ещё? — спросил он как бы у самого себя.

Я молчал. Смотрел, как фигурки у ворот засуетились, заметив нас. Как часовые принялись оттягивать спираль. Кто-то побежал к КП.

— Гости, — сказал я. — Похоже, конвой из штаба. Раньше нас пришли.

Зайцев глянул на меня.

— Мда… Быстро они.

Я ничего не ответил. Только сжал автомат крепче.

БТР вкатился на территорию заставы. Затормозил у чужой бронемашины, взвизгнув тормозами. Пыль, поднятая колёсами, медленно осела, покрывая сапоги серым налётом.

Я спрыгнул с брони. Поправил автомат.

Дежурный по заставе — молодой сержант, которого я знал только в лицо — подбежал, запыхавшись.

— Товарищ прапорщик! Товарищ лейтенант! — выпалил он. — Вас начальник заставы требует на КП. Немедленно!

— Вижу, — кивнул Зайцев, глянув в сторону чужого БТР. — Кто там?

— Из штаба мангруппы, товарищ лейтенант. Прапорщик какой-то, с бойцами. Ещё с час назад приехали, ждут.

Зайцев переглянулся со мной.

— Ладно. Идём.

Мы пошли через плац. Я краем глаза заметил, как бойцы нашего отделения выгружаются из БТР, как Мельник и Казак ведут пленных — Седого, который еле переставлял ноги, и молодого, трясущегося. Горохов стоял у брони, смотрел им вслед. На меня он даже не глянул.

В землянке КП было душно, как всегда. Пахло табаком, бумагой и пылью. Чеботарёв сидел за столом. Китель на нём сидел мешковато, но вид начзаставы был более собранней, чем в прошлый раз. Рядом с ним пристроился Коршунов — хмурый, с красными от недосыпа глазами.

Напротив них, на табурете, сидел прапорщик.

Молодой, лет двадцати пяти, не больше. Подтянутый, форма сидит аккуратно. Лицо чисто выбрито, взгляд цепкий, спокойный. Такие в штабах обычно бумаги перебирают, но этот, похоже, не из кабинетных — руки крупные, в мозолях, на скуле свежий порез.

Я его узнал. Видел в крепости Хазар-Кала, когда служил в разведвзводе. Там, кроме штаба мангруппы, базировалось ещё несколько подразделений — связисты, миномётчики, взвод обеспечения. Этот, кажется, как раз из взвода обеспечения. Или из связи. Когда я его видел, помню, он с каким-то офицером у штабной башни стоял, курил.

Мы вошли, Зайцев шагнул к столу, взял под козырёк.

— Товарищ старший лейтенант, группа вернулась. Пленных доставили.

Чеботарёв кивнул. Глянул на меня, потом на Зайцева.

— Докладывайте.

— Один пленный, раненный в живот, скончался прошлой ночью, — сказал Зайцев. Голос его звучал ровно, по-уставному. — Двое — живы, под охраной. Доставлены на заставу. Среди личного состава потерь не имеется.

— Хорошо, — Чеботарёв перевёл взгляд на прапорщика. — Передадите их товарищу…

Прапорщик поднялся. Кивнул нам, представился:

— Прапорщик Качалов, взвод обеспечения штаба мангруппы. Приказано принять пленного и доставить в распоряжение штаба мангруппы до прибытия офицеров особого отдела. Сдать мне с рук на руки, с документами и описью вещей. Немедленно.