Пограничник. Том 15: В погоне за камнем

Глава 11

Я вышел из землянки фельдшера и остановился на пороге, щурясь от солнца.

Мда… Слухи про Чеботарёва расползались по заставе быстро. Чума сказал, что по заставе шепчутся: особисты угрожают начзаставы снятием с должности. Хотят сделать его крайним за потерю Стоуна. За ночной бой. За Тихого.

Я вобрал в грудь побольше утреннего, еще пока прохладного воздуха. Потом пошёл через плац. Ноги несли сами, а я думал. Думал о том, в какую «веселую» компанию и ситуацию попал в очередной раз.

Особисты — люди умные. Им нужен стрелочник, на которого можно повесить всё и сразу. Повесить, чтобы отчитаться перед начальством: «Вот, мол, командир оказался не на высоте, не справился, мы приняли меры».

А что касается Чеботарёва… Он не плохой человек, нет. Просто не на своём месте. Вернее сказать — не дорос до него. Слишком быстро он оказался в пламени войны. Так быстро, что даже не успел привыкнуть. Сначала не успел, а потом не смог. И сделал то, что велел ему его инстинкт самосохранения — решил не высовываться. Сделался пассивным.

Но армия штука сложная. И суровая. Здесь по шапке получить может не только инициатор. Но и тот, кто не может или не хочет себя защитить. Тот, кто пассивен.

Если подумать, что дедовщина, что уставщина — в сути своей очень похожие явления. Только в первом случае главенствует грубая сила и солдатский обычай, а во втором — устав и закон. А еще — зачастую выше ставки.

Я шёл по свободному от солдат плацу. Солнце уже припекало затылок, шея под воротником взмокла.

Чеботарёв, конечно, не подарок. Мягкий, нерешительный, вечно сомневающийся. Я видел таких. Они до последнего тянут, а когда приходит время принимать решение — ломаются. Но если его сейчас снимут, кого пришлют?

На ум сразу пришла занятная история из прошлого. Летом, перед последним классом школы, мой брат Саня загулял с девчонкой — городской, откуда-то из Ленинграда. Приехала она к сестре в нашу станицу на лето.

Любовь у них тогда была, хоть стой, хоть падай. Ну и что думаете? Под конец каникул, когда ей нужно было уезжать, притащил Сашка ее домой, к родителям. Ну и объявил всем, что следующим летом, перед армией, женится на этой девчонке.

Папка тогда только хмыкнул. А у мамани лицо побелело так, что сделалось, как мука.

Сашка-то девчушку эту от них все лето скрывал. Только я знал, с кем он гуляет.

А девчонка нам, деревенским пацанам, казалась каким-то инопланетянином: высокая, худенькая, широкие джинсы-варенки на бедрах болтаются. Волосы обесцвечены химией. На плечах — джинсовая жилеточка с нашивками AC/DC, Pink Floyd и USSR. На тоненьких запястьях самодельные фенечки.

И держалась она иначе. Не как наши, станичные девчонки: скромные, с особенной деревенской статью. С самого детства, казалось, готовые к тяжелой станичной жизни.

Эту девчонку звали Лерой, и она была другой. Казалась легкой и даже легкомысленной. Открытой.

Тогда именно эта ее инаковость и привлекла Сашку. Пусть он сам того не понимал.

Когда Сашка Леру увел, маманя принялась причитать, мол, Сашка хочет в хату городскую сумасшедшую привести. А папка ее успокаивал, мол, да детишки они еще. Лерка эта уедет, и забудет его. «А если даже и нет, — сказал он тогда, — то радуйся, что у этой хоть руки-ноги на месте. А следующая, вообще может хуже быть».

Вот и со следующим начальником заставы так же. Не поймешь, чего от него ожидать. Может быть и хуже.

К полудню я направился к землянке КП. Дверь была прикрыта неплотно — видно, что кто-то заходил последним и не прижал как следует. Изнутри доносились голоса.

Я замер. Нет, я не хотел подслушивать. Просто шаг замедлился сам собой, когда я услышал интонации. Один голос — срывающийся, усталый, почти отчаявшийся. Второй — глухой, сдержанный, но твёрдый.

Это были Чеботарёв и Зайцев.

— … всё, Иван. Я решил. Пишу рапорт, — голос Чеботарёва звучал так, будто у него вырвали что-то важное из груди. — Хватит с меня.

— Семён, не дури, — это был Зайцев. Он говорил спокойно, рассудительно, но с металлом в голосе. — Ты сейчас рапорт напишешь — и что? Думаешь, легче станет?

— Легче не легче, — Чеботарёв хмыкнул горько, безрадостно. — Этот майор мне прямо сказал: «Вы, товарищ старший лейтенант, либо берёте ответственность на себя и пишете объяснительную, либо мы помогаем вам освободить место для более решительного командира». Ты понимаешь? Он меня в угол загоняет.

— Ты не видишь, что ли? — голос Зайцева стал жёстче. — Он тебя пугает. Языка упустили, а теперь им нужен виноватый. Если ты сейчас рапорт напишешь, ты сам себя виноватым назначишь. И с концами.

— А я не виноват⁈ — Чеботарёв сорвался почти на крик. Я услышал, как что-то стукнуло о стол. — Я командир! Я принял решение ехать! Я не послушал Селихова! А он, умный мужик! Предлагал ждать БТР в кишлаке! Я… я…

— Ты принял решение в условиях неполной информации, — перебил Зайцев. — Мы все его приняли. И потеряли Тихого. И упустили Стоуна. Но если ты сейчас сломаешься, ты подставишь не только себя. Ты подставишь всех, кто был с тобой в том бою. Особисты начнут копать под каждого, кого сочтут подозрительным. А, сам знаешь, эти вечно всех подозревают. Служба у них такая.

Чеботарёв молчал. Я слышал только его дыхание — тяжёлое, с хрипом, будто он пробежал километр по жаре.

— Я ничего не хочу, Ваня, — сказал он наконец. Голос его стал тихим, почти безжизненным. — Я хочу, чтобы это всё кончилось. Я не гожусь для этой службы. Я всегда это знал. Мне бы в штабе бумажки перебирать, а не людьми командовать… Б-боюсь я… Понимаешь?

— Бояться не стыдно, Сеня, — Зайцев вздохнул. Я представил, как он сидит там, у стены, сцепив пальцы, и смотрит на Чеботарёва своими усталыми, но всё ещё твёрдыми глазами. — Стыдно — трусить. А ты не трусил. Ты в тот раз под пули полез вместе со всеми. Ты не спрятался за их спины. Это уже дорогого стоит… Не губи себя.

Я постоял ещё секунду. Потом подошёл к двери и стукнул три раза. Отрывисто, громко.

Внутри все мгновенно стихло. Немного погодя прозвучал как бы запоздалый голос Чеботарёва:

— Да… войдите!

Я толкнул дверь, пригнул голову в низком проёме и вошёл.

В землянке было душно. Пахло табаком, бумагой и человеческим потом.

Чеботарёв стоял у стола, опершись на него руками. Лицо его сделалось красным, на лбу выступила испарина. Китель начзаставы был расстегнут. Фуражк валялась на столе. Он смотрел на меня так, будто я застал его за чем-то постыдным.

Зайцев сидел у стены на табурете. На его усталом лице красовались большие мешки под глазами. Но взгляд все равно оставался спокойным. Он перевёл его с Чеботарёва на меня и обратно. Ничего не сказал.

Я взял под козырек.

— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться? Журнал учёта ГСМ за прошлую неделю на подпись.

Чеботарёв смотрел на меня несколько секунд, потом перевёл взгляд на журнал, который я положил перед ним. Рука его, когда он взял ручку, заметно дрожала. Расписался он криво, почти не глядя. Закрыл журнал, отодвинул ко мне.

— Всё?

Я забрал журнал, но не ушёл. Стоял, смотрел на него в упор.

— Товарищ старший лейтенант, разрешите вопрос не по службе, — проговорил я спокойно.

Чеботарёв поднял глаза. В них была настороженность и усталость. Такая глубокая, что дна не видно.

— Разрешаю, — нехотя ответил он.

— Значит, правда, что особисты жмут вас к стенке? Хотят крайним сделать.

Чеботарёв отвёл взгляд. Молчал долго, очень долго.

— Семён, — тихо сказал Зайцев. — Он имеет право знать. Он там был.

Чеботарёв выдохнул. Шумно, как после бега. Но ничего не сказал.

— Ты ж знаешь, на заставах всегда слухи быстро расходятся, — едва заметно улыбнувшись, добавил замбой.

— Да, Селихов, — решился наконец Чеботарёв. — Жмут. Майор этот… он ясно дал понять: либо я беру ответственность на себя, либо, если буду упираться, они «помогают» мне освободить место. И я… я уже решил. Напишу рапорт о переводе. Сам. Так хоть не со скандалом.

Я посмотрел на начзаставы. На этого сгорбленного, раздавленного человека, в котором, казалось, не осталось ничего от командира.

— Дело ваше, товарищ старший лейтенант, — сказал я спокойно. — Писать или не писать — решать вам.

Он дёрнулся, будто я ударил его. В глазах мелькнуло что-то — обида? злость? — но тут же погасло.

— Ты считаешь, я должен остаться? — спросил он тихо. — После всего?

Я помолчал. Потом заговорил — негромко, но веско. Со значением.

— Я год назад на границе служил. Попал сразу, как признался. Начальник заставы у меня был — капитан Анатолий Таран.

Зайцев кивнул:

— Слышал. Грамотный офицер. Сейчас в штабе Пянджского ПО служит, — кивнул Зайцев.

— Так вот, — продолжал я. — У него тоже были проблемы. Покруче ваших. Слыхали про вторжение на Шамабад?

Чеботарёв не опроверг, но и не подтвердил. Лишь отвел взгляд. По лицу его ясно можно было прочесть — знает.

— Таран тогда, — продолжил я, — стоял в первых рядах. У дувала, с первым стрелковым взводом. Получил осколок, а все равно стоял. Пока ноги держали. До последнего не хотел к раненым отходить. Хотя его наш тогдашний старшина, прапорщик Черепанов, уговаривал изо всех сил. И не уговорил. Знаете почему?

Чеботарёв слушал, смотрел в стол. Пальцы его, лежащие на столешнице, чуть заметно подрагивали.

— Потому что он понимал, что должен оставаться со своими бойцами, что бы ни случилось, — продолжал я. — Каждый боец тогда знал: сгорит застава, так он сгорит первым, вместе с ней. И потому все дрались отчаянно, в крепком кулаке. И никто не отступал. А Тарана в его квартиру солдаты уговорили вернуться. Потому что он от потери крови уже держаться не мог. Вот так: он стоял, потому что пёкся о них. Они стояли, потому что защищали его, всю заставу и Границу.

— Селихов дело говорит, Семён, — поддержал Зайцев. — Ты посмотри, что на дороге было. Когда засада случилась, кто нас вытащил? Селихов. Он под пули полез, он на себя огонь оттянул, он со Стоуном поменялся, чтобы тех отвлечь. Если бы не его решение — вы бы там все, может, и остались. А он ведь не обязан был. Он мог бы в кювете отсидеться. Но не захотел.

Чеботарёв поднял глаза на меня. В них читалась смесь удивления и горечи.

— Я не ты, Селихов, — тихо сказал он. — И не Таран. Я другой.

— Вы правы, товарищ старший лейтенант, — ответил я. — Вы другой. И никто за вас вашу службу не понесет. Но выбор у вас есть всегда. Можно уйти, бросив людей. Можно остаться и попытаться все исправить. Только помните: если вы уйдёте, на ваше место поставят кого-то другого. А мы — те, кто здесь останется, — будем под этим другим служить. И если этот другой окажется хуже вас, пенять будет не на кого.

Я договорил и замолчал. В землянке стало тихо. Чеботарёв смотрел на меня, и в глазах его что-то менялось. Медленно, трудно, но менялось.

И в этот момент дверь распахнулась без стука. Мы все почти синхронно обернулись.

На пороге стояли трое.

Тот, кто шёл первым, был майор. Я сразу понял — по погонам, по выправке, по тому, как двое других держались чуть позади.

Это был мужчина лет сорока пяти, сухой, подтянутый. Форма сидела на нём идеально, будто с иголочки — на заставе это выглядело почти вызывающе. Лицо у него было гладко выбрито, с резкими, будто вырубленными в камне чертами. Офицер уставился на нас взглядом своих глаз светлых, холодных. А еще — цепких. Такой взгляд бывает у людей, которые привыкли задавать вопросы и получать на них ответы. Всегда.

За его спиной стояли двое капитанов. Один — коренастый, широкоплечий, с тяжёлой челюстью и мясистым носом. Форма сидела на нём мешковато, будто он в ней спал. Смотрел он на нас исподлобья, зло, как-то настороженно.

Второй капитан оказался моложавым, подтянутым, в очках. У него были аккуратные, небольшие усики и тонкие пальцы. Смотрел он внимательно, изучающе, но без всякой агрессии. А вот такие, по моему опыту, обычно слушают больше, чем говорят.

Майор оглядел землянку, задержал взгляд на мне. Потом шагнул вперёд.

— Товарищ старший лейтенант, — голос его звучал ровно, без эмоций. — Разрешите?

Чеботарёв выпрямился, надел фуражку. Потом застегнул и одёрнул китель. Видно было, как он напрягся — плечи поднялись, спина вытянулась.

— Проходите, товарищ майор.

Майор прошёл к столу, но не сел. Остановился, чуть склонив голову.

— Мы хотели бы начать опрос личного состава, участвовавшего в ночном боестолкновении на дороге. Когда это возможно?

Чеботарёв сглотнул. Кадык его дёрнулся.

— Раненых можете допросить хоть сейчас. Они в расположении. Остальных я сегодня в наряды ставил так, чтобы всех можно было опросить до боевого расчёта.

Майор кивнул. Коротко, сухо.

— Хорошо. Работаем.

Он перевёл взгляд на меня. Посмотрел несколько секунд, так будто сканировал. Потом спросил:

— Прапорщик Селихов?

— Так точно.

— Тогда начнём с вас. Остальные, — он кивнул Чеботарёву и Зайцеву, — могут быть свободны. Мы вызовем, когда будет нужно.

Чеботарёв открыл рот, хотел что-то сказать. Подошедший Зайцев легонько тронул его за локоть — мол, пойдём. Они вышли. Дверь за ними закрылась, отсекая уличные свет и звуки.

Я остался один на один с тремя особистами.

Майор обошёл стол и сел на место Чеботарёва — опустился на стул деловито, будто это его кабинет. Коренастый капитан остался стоять у двери, скрестив руки на груди. Второй, в очках, сел на место Зайцева, достал блокнот и ручку, приготовился записывать.

Я стоял перед ними. Никто не предлагал мне сесть.

Майор поднял на меня глаза. Взгляд его был спокойным, даже каким-то скучающим. Но я ясно видел — с ним нужно держать ухо востро.

— Ну что, прапорщик, — сказал он негромко. — Поговорим?

Первым делом все трое представились. Майор носил фамилию Градов, а звали его Александром Петровичем.

Коренастый, прислонившись плечом к косяку, капитан оказался Хромовым Дмитрием Сергеевичем.

Третий, в очках, представился Ветровым Игорем Николаевичем.

Никто не предложил мне сесть. Я и не ждал.

— Прапорщик Селихов, — начал, поправляя очки, Ветров. Он сказал это мягко, даже как-то душевно. — Вы не стесняйтесь, присаживайтесь. Разговор долгий будет.

— Я постою, — ответил я. — Привык на ногах.

Ветров чуть заметно прищурился, но улыбку сохранил. Хорошая улыбка, открытая. Как раз, чтобы сбивать с толку простаков.

— Ну, как хотите. Скажите, — начал он без предисловий, — вам знаком некий гражданин США Уильям Стоун?

— Так точно.

— Вам известно, что он бывший резидент иностранной разведки?

— Известно.

— Откуда?

— Он мне сказал, — я хмыкнул, пожал плечами. — Когда я бил ему морду у душманской колонны.

Ветров ничего не ответил. Только слегка поджал губы.

— Расскажите нам, — наконец спросил он, — как вы познакомились с гражданином Стоуном? В первый раз, на Катта-Дуване.

— Мы взяли его в плен во время засады душманской колонны. — Я говорил коротко, без эмоций, просто факты. — Он пытался бежать, я его остановил. Стоун вёл себя нагло, пытался наладить контакт. Я пресекал. Позже его забрал капитан КГБ Орлов. Имя и отчества не помню. Всё.

Ветров кивнул, что-то записал в блокнот. Ручка у него была тонкая, тонкая, я бы даже сказал — утонченная. Его длинные пальцы держали её аккуратно и даже бережно.

— И вы с ним общались?

— Я уже сказал: он пытался наладить контакт. Я не поддерживал.

По правде сказать, я ожидал вопросов о «Зеркале» или «Пересмешнике», но сам забегать вперед не спешил. Решил выжидать, в какую сторону пойдет допрос.

Ветров записывал, не поднимая глаз. А у двери Хромов хмыкнул — то ли усмехнулся, то ли не сдержал раздражения. А может быть, это был намеренный жест, чтобы заставить нервничать меня. Ну что ж. Удачи.

— Капитан Орлов, — продолжил Ветров, — в своем отчете докладывал, что спецгруппа нашла вас и Стоуна вместе. Вы вдвоем вступили в стрелковый бой с местным бандформированием. Значит, наладить контакт он с вами все же смог?

— А вам больше хотелось бы, чтоб мы остались там, на Катта-Дуване мертвыми? — сказал я беззлобно, но с едва заметным укором.

Ветров и Градов переглянулись.

— Хотите сказать…

— Да. Мы боролись за выживание. Потом Стоун добровольно сдался, — кивнул я. — Знал, что без нас ему труба.

Ветров снова уткнулся в блокнот. Что-то долго писал.

— А в этот раз, в кишлаке Чахи-Аб, вы с ним говорили наедине. — Особист, наконец, поднял глаза. Теперь в них не было улыбки. — О чём?

— Он попросил встречи. Сказал, что за ним охотятся профессионалы, что нападут на колонну. Предупредил.

— И вы ему поверили?

Я посмотрел прямо особисту в глаза.

— Как показало дальнейшее развитие события — он не врал. И не предупреди он нас о засаде, нашу группу размазали бы по всей дороге, а на заставе об этом даже не узнали бы.

Повисла пауза. Ветров молчал, но ручка его замерла над бумагой.

— Если вы считаете, что верить врагу — преступление, — добавил я, — тогда скажите: мне надо было проигнорировать предупреждение и положить моих людей? Вы бы на моём месте что сделали?

Ветров открыл рот, но не успел ответить.

— Вопросы тут задаем мы, прапор! А ты, давай, отвечай. Не закапывай себя еще глубже.

Хромов отлепился от косяка и шагнул ко мне. Шагнул тяжело, грузно. Остановился в двух шагах, навис. От него пахло табаком и ещё чем-то кислым.

— А кто меня решил прикопать? — обернулся и ухмыльнулся я. — Вы, что ли?

— Мы здесь задаём вопросы! — рявкнул он снова. Голос у капитана Хромова был густой, с хрипотцой. — Ты на кого работаешь, вообще? На Советскую власть или на своего дружка-американца?

Я даже не шелохнулся. Посмотрел прямо в его маленькие, злые глаза. Голос мой остался ровным — наверное, это бесило его больше всего.

— Товарищ капитан, — проговорил я с ухмылкой, — мож вам успокоительного? У фельдшера нашего спросите, он даст.

Хромов побагровел. Кулаки его сжались сами собой — я видел, как побелели костяшки его пальцев. Он шагнул ещё ближе, и я почувствовал его дыхание — горячее, злое.

— Ты… да я тебя…

— Дмитрий Сергеевич, не надо.

Ветров вклинился быстро, будто только этого и ждал. Голос его потерял прежнюю доброжелательность. Он стал суше, как-то официальнее. Ветров повернулся ко мне, и очки его блеснули в робком дневном свете, пробивавшемся сюда сквозь крохотное оконце.

— Товарищ прапорщик, вы переходите границы. Мы выполняем свою работу. Ваша задача — отвечать.

— Я отвечаю. — Я смотрел на него, но краем глаза видел, как Хромов, тяжело дыша, отступает к двери. — На все вопросы. Но если ваша работа — искать врагов там, где их нет, то вы зря тратите время. И своё, и моё. А время, между прочим, военное.

Ветров промолчал. Только ручка его снова заскрипела по бумаге.

А Хромов не выдержал.

— Да ты, прапор, вообще понимаешь, кто перед тобой⁈ — Он снова рванул ко мне, и теперь в голосе его звенела настоящая ярость. — Ты подозреваемый! Мы тебя за хвост держим, а ты ещё и вы*бываешься! Переоделся в одежду врага, отдал ему свою форму — это не измена⁈

Он стоял надо мной, сжимая кулаки. Я смотрел на него снизу вверх. Смотрел холодно, пристально, не мигая.

— Сегодня вы будете допрашивать раненых пограничников, — сказал я. Голос мой звучал так, будто мы обсуждали погоду. — Можете спросить у них, зачем я переоделся. И они вам ответят. Потому что остались живы.

— Но американец ушел, — оскалился Хромов. — Потому что ты дал ему уйти!

— Американец ушел, — невозмутимо ответил я, — потому что те, кто за ним охотился, в этот раз оказались подготовлены лучше, чем мы.

— Или потому что он был с ними в сговоре! А может быть, и с тобой тоже! Вы ж, мля, боевые товарищи со Стоуном! — проревел Хромов.

— Вы, товарищ капитан, в бою были? — Я вздохнул. — Под пулями? Нет?

Он молчал. Только желваки ходили на скулах.

— А в горах, мёрзли в секрете, каждую минуту ожидая, что сейчас прилетит? Тоже нет?

Крупная челюсть Хромова напряглась так, что скрипнуло.

— А я сидел. И видел, как выглядят люди, дерущиеся за собственную жизнь. Стоун дрался за жизнь. Он понимал, что его ждет, попадись он тем наемникам. А в нас, в советских пограничниках, американец видел спасение. И потому добровольно сдался нам в кишлаке.

Хромов выдохнул. Крупные его ноздри сделались еще крупнее. Он хотел что-то сказать, но на несколько мгновений задумался, как бы подбирая слова.

— Под пулями не был? — злобно прошипел он сквозь зубы, а потом начал громче: — В горах не сидел⁈ Да я тебя, прапор, в дисбат закатаю! — наконец заорал он, теряя контроль окончательно. — Ты у меня…!

— Капитан Хромов.

Голос майора Градова прозвучал тихо. Но перекрыл крик капитана. Казалось, он перекрыл всё.

Хромов застыл. Руки его всё ещё были сжаты, но он замер, будто наткнулся на стену. Потом он посмотрел на майора, потом на меня, снова на майора. Медленно, очень медленно разжал кулаки.

— Выйдите, — сказал Градов. — Покурите.

Хромов выдохнул — шумно, как паровоз. Развернулся и вышел. Дверь хлопнула так, что с потолка посыпалась земля. Несколько секунд мелкие комочки стучали по столу, по бумагам, по полу.

Тишина повисла в землянке густая, как патока.

Градов смотрел на меня. Я смотрел на него. Ветров сидел не двигаясь, ручка замерла над блокнотом.

— Вы умеете держать удар, прапорщик, — сказал наконец Градов. Голос его был спокоен, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — И за словом в карман не лезете. Но теперь давайте без игр.

Он чуть подался вперёд, и свет из окошка упал на его лицо.

— Вы знаете такого — Муаллим-и-Дин?

Я удивился, однако удивления своего не выдал.

— Знаю, — ответил я. — Проповедник. Агитировал против советской власти в кишлаках. Вербовал детей. Захватил нашу группу в плен, когда я служил в разведвзводе старшего лейтенанта Мухи. Я его ликвидировал.

Градов кивнул. Чуть заметно, будто ставил галочку в уме.

— И вы оказались у него в плену вместе с группой бойцов, среди которых был ефрейтор Суворов. Евгений Суворов. Так?

— Так.

— А вы знаете, что этот Суворов три месяца назад, во время выполнения боевой задачи, застрелил своего командира, а потом сам погиб от пуль товарищей?

Я нахмурился. Суворов явно был парнем нестабильным. Горячим, плохо владел собой. Тогда, в тех пещерах, это проявилось очень хорошо. Однако информация о его поступке и смерти заставила меня насторожиться. Особист явно пытался представить предательство Суворова как «особым образом» макетированный поступок. Не личные счеты, не импульсивный характер. Не проблемы с сослуживцами. А очевидное предательство. Майор решил, что получил рычаг давления. Ну пусть попробует надавить.

— Никак нет. Не знал, товарищ майор, — невозмутимо сказал я.

Градов смотрел на меня. Ждал чего-то. Может, дрожи в голосе. Может, растерянности. Не дождался.

— Мы выясняем все обстоятельства того дела, — ответил он. — И выясняем также, не было ли у Суворова связи с Муаллим-и-Дином. Не был ли он завербован тогда, в плену. И не было ли у вас, Селихов, с ним каких-то особых отношений. Вы вместе были в плену, вместе вышли. Он вам ничего не рассказывал? Не делился планами?

— Суворов был горячая голова, — сказал я. — В плену рвался в бой, хотел прорываться. Конфликтовал с остальными пленными. Я его удерживал. Мы не дружили. Просто выживали рядом.

Я помолчал. Потом посмотрел прямо в глаза Градову.

— Товарищ майор, разрешите спросить?

Он чуть приподнял бровь.

— Разрешаю.

— Вы уверены, что это была вербовка, а не личный конфликт? Суворов — парень с характером. Командир у него, наверное, тоже не сахар был. Может, у них свои счёты накопились? Вы это проверили? — я выдержал паузу. — Или вы просто решили, что сможете надавить на меня самим фактом связи с этим человеком?

Ветров перестал писать. Ручка снова замерла в воздухе. Он смотрел на меня так, будто увидел впервые. Градов молчал. Долго. Очень долго.

— Вы, прапорщик, либо очень смелый человек, либо очень глупый, — сказал он наконец. — И то, и другое для нас — информация к размышлению.

— Я просто солдат, товарищ майор. — Голос мой звучал ровно. — Но привык сначала думать, а потом стрелять. А вы, я смотрю, стреляете сначала, а факты потом подбираете.

Градов поднялся из-за стола. Медленно, плавно, будто время для него текло иначе. Подошёл ко мне вплотную. Остановился в полуметре.

— У вас есть брат, Селихов, — сказал он внезапно, но тихо. Почти доверительно. — Павел Селихов. Старший сержант, ВДВ. Служит в отдельном разведбатальоне. Вы с ним близнецы, я знаю. Переписываетесь?

Я нахмурился.

— Переписываемся, — сказал я. — Когда получается.

— А когда в последний раз получалось?

— Месяца два с половиной назад.

Градов смотрел мне в глаза. Не мигая. Я смотрел в ответ. В землянке стало тихо так, что я слышал, как из умывальника, за грязноватой шторкой, капает вода.

— А вы знаете, товарищ прапорщик, где сейчас ваш брат? — спросил Градов. Голос его звучал всё так же тихо, но каждое слово падало, как камень в воду. — Или, может быть, вы знаете, что с ним не так давно случилось? Нет?

Я промолчал.

— А мы знаем, Селихов, — проговорил Градов, — очень хорошо знаем.