Тень против света.

Глава 7

Вот он — серый, шершавый, тяжёлый камень рухнувшего замка, будто напитанный веками тоски и забвения. Слои мха мягко скрывали трещины, превращая их в древние шрамы, которые ноют при каждой перемене погоды, напоминая о былой мощи. Вокруг царила обманчивая пастораль: несколько потемневших от времени скамеек, покосившиеся деревянные перила, маленький пруд, в чёрной глади которого отражалось низкое, набухшее тучами небо. И главное — люди. Много людей.

Они собрались плотной, шумящей массой, словно стая птиц, почуявшая бурю и слетевшаяся к месту, где вот-вот разыграется нечто, достойное войти в легенды — или в чьи-то ночные кошмары.

Именно то, что мне было нужно.

Стоило мне захотеть — и шаткий шпиль, державшийся на последних остатках каменной гордости, дрогнул. Он скрипнул, словно издал последний, усталый вздох, накренился и с оглушительным грохотом рухнул. Пыль взметнулась столбом, воздух задрожал, пропитанный запахом старого камня и сухой земли. Десятки голов разом повернулись ко мне — лица напряжённые, глаза расширенные от испуга и недоверия. Кто-то коротко вскрикнул, ребёнок разрыдался, несколько человек инстинктивно отступили на шаг, но никто не ушёл.

Мои тени выскользнули из-под обломков — густые, вязкие, ледяные, словно живое дыхание бездны. Они разливались по земле тёмными ручьями, извивались, как змеи, подбирались к ногам людей, касались обуви, лодыжек, заставляя кожу покрываться мурашками. Страх прокатился по толпе болезненной, почти осязаемой волной — острой, холодной, парализующей.

Мне не нужны были жертвы. Мне нужна была тишина. Мне нужен был чистый, холодный ужас — ровно столько, чтобы воздух стал густым, вязким, чтобы Идо не смог отмахнуться от происходящего одним взмахом света. Чтобы наша встреча стала неизбежной, как гроза, уже висящая над головами.

Магия просачивалась в сознание людей — мягко, но неотвратимо, касаясь самых уязвимых, самых тёмных уголков души. Они видели собственные кошмары: лица умерших близких, шепот предательства, тени, которые всегда следовали за ними по пятам. Слабые падали в обморок, оседая на землю бесформенными кучками. Кто-то лихорадочно молился, шевеля губами беззвучно, кто-то стонал, прижимая ладони к вискам, кто-то просто замер, боясь даже моргнуть, словно движение могло сделать кошмар реальностью.

Вопли, дрожащие мольбы, хриплые крики сливались в низкий, вибрирующий гул — словно всё пространство вокруг башни задрожало в унисон с их страхом.

Но как только вдалеке вспыхнуло знакомое сияние — чистое, ровное, почти ослепительное, — гул приглушился, отступил, словно волна, наткнувшаяся на скалу. Толпа, ещё минуту назад дрожавшая и беспомощная, подняла головы. В их глазах мелькнуло нечто новое — благоговение, смешанное с облегчением. Они узнали его. Узнали свет, который всегда приходил первым. И в этот миг я почувствовала, как внутри что-то окончательно сдвинулось.

Первая сверкающая сфера прилетела ко мне, как приветствие — или как предупреждение. Сияние рассекло воздух ослепительной дугой, я скользнула в сторону, и шар взорвался у моих ног золотыми искрами, которые мгновенно погасли в сырой земле. Я рассеяла остатки чар, позволяя иллюзиям окончательно раствориться. Теперь внимание толпы принадлежало только нам двоим — настоящим. Никто не ушёл. Кто откажется увидеть своими глазами, как сталкиваются свет и тьма, когда воздух уже звенит от предчувствия?

Небо нависло тяжёлым, низким сводом. Тучи клубились, словно сварливые великаны, готовые вот-вот обрушить на землю весь накопленный гнев. Воздух гудел напряжением — густым, почти осязаемым, будто сама природа затаила дыхание, понимая, что наш бой способен сдвинуть что-то в этом мире, даже если мы сами не знаем, что именно.

Наши взгляды встретились. Его — острый, как лезвие, уверенный, прожигающий насквозь, словно он мог одним взглядом выжечь из меня всю тьму. Мой — тяжёлый, пропитанный злостью и той усталостью, которую заметит только он, если посмотрит достаточно долго и достаточно честно.

Мне удалось его задеть. По-настоящему. Тонкая, тёплая искорка удовлетворения кольнула под рёбрами — почти болезненно сладкая.

Я скользнула взглядом за его спину — к людям, замершим в ожидании. Он снова стоял впереди. Снова принимал первый удар, закрывая собой всех, кто дрожит позади. Ноша, от которой гниют плечи. Ноша, которую он несёт так естественно, так уверенно, что толпа начинает верить: он и правда непробиваем. Герой, рождённый для этого.

И в какой-то искривлённой, тёмной части себя я радовалась, что это не моя роль. За мной никто не стоит. Меня никто не просит защищать мир. Я могу быть собой — тёмной, неправильной, несдержанной, полной ошибок. Я могу позволять себе падать, ломаться, ненавидеть. Потому что мне нечего терять. А ему есть.

Если он проиграет мне сегодня — он потеряет всё. Не жизнь — репутацию, веру, саму суть того, кем он стал для этого мира. Он перестанет быть героем. Один неверный шаг — и толпа, которая сейчас смотрит на него с благоговением, отвернётся. Они растопчут то, что он строил годами, с той же лёгкостью, с какой когда-то возносили.

И сделают это именно люди. Не я. Моя цель иная.

Заставить его свет разгореться так ярко, чтобы рядом с ним моя тьма потеряла всякое значение. Чтобы всё вокруг — страх, боль, вина, сомнения — растворилось в его сиянии. В его величии. В его мечте, наконец исполненной до конца.

Вот чего я хотела. По-настоящему хотела. И если для этого сегодняшняя сцена должна была стать началом конца — что ж, пусть она им и станет.

Я стояла на краю разрушенной площадки, чувствуя, как ветер треплет волосы, как пыль от рухнувшего шпиля всё ещё оседает на коже, как сердце бьётся ровно — слишком ровно для человека, который вот-вот может исчезнуть навсегда.

И впервые за шесть лет мне не было страшно.

***

Тьма сорвалась с моих пальцев резким, жадным рывком — словно стая голодных игл, выпущенных на волю. Они метнулись к Идо, рассекая воздух чёрными росчерками, и некоторые всё же достали цель: тонкие полосы на его коже мгновенно налились кровью, яркой и живой. Остальной шквал ударился о щит света — с шипением, с треском, растворяясь в золотистом сиянии, как снег на раскалённом металле.

Он ответил мгновенно. Яркие вспышки рванулись с его ладоней — каждая как удар кулаком в солнечное сплетение, каждая как попытка стереть меня из реальности одним движением. Я стянула тьму к себе, завернулась в неё плотным, густым бархатом, но последняя вспышка расколола мой купол в клочья, осыпав меня искрами и обжигающим ветром.

За его спиной посыпались камни. Мои тени сдёргивали их со стен, цеплялись за обломки, швыряли в героя — без разбора размеров, без жалости. Идо двигался так, будто читал мои намерения ещё до того, как они оформлялись в моей голове: изящно, уверенно, почти грациозно. Это бесило до скрежета зубов — его совершенство, его контроль, его вечная правота.

Толпа ревела ему в поддержку. Каждый его удачный удар встречали восторженными выкриками, каждый мой — испуганным, приглушённым шёпотом, который быстро тонул в общем гуле. Они видели не бой — они видели спектакль: герой против чудовища, свет против тьмы, добро против зла. И, конечно, они болели за свет.

Небо взорвалось громом — низким, раскатистым, от которого земля под ногами отозвалась тяжёлой дрожью. Это была его магия — она сотрясала воздух, заставляла атмосферу вибрировать. Он занёс руку, и между пальцев заплясала голубая, рваная искра.

Молнии. Быстрые, изящные, ослепительно-сверкающие. Они всегда вызывали у меня невольное восхищение — чистая, почти эстетическая сила. Но он так редко прибегал к ним, что каждый такой момент казался почти трагичным. А если он решился сейчас — значит, хочет закончить всё быстро. Решительно. Без лишних игр.

Что ж. Я тоже.

Но он по-прежнему держал себя в руках — омерзительно сдержанный, холодный, неприступный. Мне же нужно было обратное: чтобы он сорвался, потерял контроль, показал трещину в своём идеальном сиянии.

— Уже устал? — крик мой перекрыл даже грохот небес. — Мы ведь только размялись, Идо! Где же твой знаменитый пыл?

Смех вырвался сам собой — низкий, искрящийся, почти безумный. Я швырнула в него новую тень — она едва коснулась его кожи ледяными пальцами, и я почувствовала, как он дёрнулся, освобождаясь от прикосновения. В ответ — искра, вспыхнувшая у него в ладони. Она рассекла мне щёку длинной горячей линией. Кровь хлынула на губы — солоноватая, обжигающе живая, с металлическим привкусом собственной ярости.

Я ухватилась за огромный обломок стены — будто это была последняя надежда, последняя опора в этом хаосе — и метнула его со всей силы. Молния, рождённая в его руке, ударила в валун ещё в полёте, раскрошив камень в пыль и мелкие осколки, которые осыпались дождём вокруг нас. Ни один не долетел.

Мы стояли друг напротив друга — он в центре своего света, я в вихре своей тьмы. Гром прогремел снова, ближе, яростнее. Дождь вот-вот должен был хлынуть — тяжёлый, холодный, смывающий всё, кроме нас двоих.

— Ты сегодня прямо полна энтузиазма, — крикнул он, перепрыгивая через свежую трещину в земле, которая змеилась от его предыдущего удара. Голос звучал ровно, почти насмешливо, но в нём сквозила едва уловимая нотка раздражения. — Странно, что не сбегаешь, как обычно. Знаешь, в мои планы эта драка вообще не входила. Так что если хочешь — можешь всё ещё уйти. Перестать тратить моё время.

— Значит, всё-таки выдохся, — усмехнулась я, чувствуя, как уголки губ дёргаются в злой, почти болезненной улыбке. — Жаль. Сегодня я никуда не побегу.

Я шагнула ближе. Настолько близко, что пелена его защитной магии коснулась моей кожи — тёплая, почти обжигающая, как дыхание чужого солнца. Мрак сполз по моим рукам чёрными ручьями, скользнул к его плечам, обвил их плотными, холодными путами, удерживая, не давая отступить ни на полшага.

— Посмотри на них, — шепнула я, кивая на толпу позади него. Люди замерли, как статуи, лица бледные, глаза широко раскрытые — смесь ужаса и жадного любопытства. — Как я могу уйти, когда у меня такая преданная публика? Нельзя оставлять зрителей без кульминации.

Я стояла так близко, что чувствовала его дыхание — ровное, сдержанное, но чуть участившееся. Шёпот вышел почти нежным, почти ласковым:

— Пусть будет шоу.

Разряд сорвался с его руки — сухой, хлёсткий, как удар кнута. Боль пронзила позвоночник молнией, расплескалась по рёбрам огненными вспышками, выбивая воздух из лёгких. Но я не пошатнулась. Не отступила. Встретила его взгляд прямо — в серых глазах кипела злость, раздражение и что-то ещё, невнятное, тягучее, от чего внутри всё сжималось до тошноты. Что-то, чему я не хотела давать имени.

На моей ладони вырос сгусток тьмы — плотный, тяжёлый, словно вобрал в себя каждую старую рану, каждую несбывшуюся надежду, каждое слово, которое я никогда не произнесла вслух. Он пульсировал в такт сердцу, холодный и жгучий одновременно. Я взмыла вверх — магия тянулась за мной длинным, чёрным шлейфом, как крылья из ночи. С высоты мир казался игрушечным: руины замка, чёрный пруд, лес, побелевшие лица людей внизу — крошечные, беспомощные фигурки, ждущие развязки.

Идо поднялся следом. Свет завивался вокруг него вихрем, превращаясь в маленькое, живое солнце на ладони — пульсирующее, опасное, готовое взорваться. Он задержал дыхание. Он ждал. Он всегда ждал, когда я сделаю первый шаг.

И я сделала.

Я вложила в эту тьму всё. От первого шрама до последней искры надежды. От мечты о мире, где я могла бы быть просто человеком, до горького осознания, что такого мира для меня никогда не будет. Я отпустила. Сгусток сорвался с ладони — чёрный, бездонный, как сама бездна, — и полетел прямо в него. В тот миг я не думала о победе. Не думала о поражении. Я думала только о том, чтобы наконец закончить этот бесконечный танец — свет и тьма, герой и демон, он и я.

Он бросил своё «солнце» навстречу — живое, пульсирующее, ослепительное, готовое поглотить всё на пути.

За пару мгновений до столкновения я щёлкнула пальцами. Поменяла местами себя и свою магию. В сердце его света летела уже не тьма — летела я.

И не было страха. Только странный, глубокий, почти благостный покой. Свет коснулся кожи — тёплый, ласковый, обволакивающий, будто шептал: «Хватит бороться. Просто отпусти». На один короткий, обманчивый миг я ему поверила.

Я улыбнулась — тихо, устало, почти нежно. Закрыла глаза. Развела руки навстречу теплу, словно обнимала старого друга. Пусть весь мир увидит. Пусть ликуют. Пусть это будет красивым, трагичным финалом. Героиней этой сказки я всё равно никогда не была.

Пусть в ярком свете сгорит Анита Зинвер.

— Надеюсь, это меня убьёт, — сорвалось с губ шёпотом, почти молитвой.

И странное дело… на секунду я действительно поверила, что так и будет. Что всё наконец закончится — чисто, ярко, без остатка. Но жизнь оказалась не только упрямой тварью — она была ещё и жестокой насмешницей. Увидела мой отчаянный, почти красивый замысел… и фыркнула в ответ. Решила оставить меня здесь, вопреки всем моим попыткам красиво исчезнуть, раствориться, сгореть.

Вместо мучительного жара, вместо ожидаемого растворения в ослепительном сиянии, я почувствовала только руки.

Тёплые. Сильные. Живые.

Они поймали меня в полёте — уверенно, без колебаний, будто и не сомневались, что успеют. Будто делали это уже сотни раз — ловили, удерживали, не давали упасть. Я резко втянула воздух — хрипло, судорожно. Его лицо оказалось в паре сантиметров от моего. Серые глаза, обычно ясные, бесстыдно самоуверенные, теперь были мутными от ярости… и страха. Настоящего. Вязкого. Того, что липнет к горлу, перекрывает дыхание, когда теряешь что-то по-настоящему важное.

— Ты вообще в своём уме?! — сорвалось у него хрипло, грубо, срываясь на рык. Будто он кричал не на меня, а на собственную панику, на собственный ужас, который наконец прорвался наружу.

Я уже приоткрыла рот, готовая выдать что-нибудь язвительное, колкое — достойное этого безумного момента. Но мир решил оборвать нашу сцену громовым раскатом — таким мощным, что воздух словно лопнул, а земля под нами вздрогнула.

Я вскинула голову.

Там, в небе, наша магия — та, что не должна была встретиться, — всё же столкнулась. Его свет, который должен был рассеять мою тьму, теперь грозил погаснуть, раствориться в ней полностью — и он упрямо таял, уступая. Моя тьма, наоборот, распухала, раздувалась, как огромный чёрный пузырь, готовый вот-вот лопнуть и поглотить всё вокруг.

Ветер замер. Толпа застыла — лица побелевшие, рты открытые в беззвучном крике. Даже Идо смотрел вверх так, будто впервые в жизни не знал, что делать. И вот тогда мне стало по-настоящему жутко. Мои пальцы сами вцепились в его рубашку — до боли в суставах, до хруста ткани под ногтями. Я висела в его руках, как добыча в лапах хищника, но странное дело — там, в этом захвате, было не так страшно. Там было… тепло. Мы оба уставились вверх, когда мир треснул. Взрыв был не просто громким — он вывернул небо наизнанку. Ударная волна сорвала нас с места, как сухие листья, и Идо успел только прижать меня к себе, накрыв своим телом, будто я — не чудовище, не враг, а что-то хрупкое, драгоценное, чего нельзя потерять. Мы рухнули на землю вместе; воздух вышибло из груди одним тяжёлым ударом, рёбра заныли, словно их сжали в тисках. Следом прогремел второй грохот — ниже, тусклее, но в тысячу раз страшнее. Там, где только что пульсировали наши заклинания, зияли две дыры — прямо посреди неба, рваные, кровоточащие магией.

Порталы.

Первый — чёрный, глубокий, тихий, спокойный, как тёмное озеро на рассвете, когда вода ещё не колышется от первого ветра. Второй — разорванный, залитый багровым, белым и фиолетовым сиянием; прожилки света дёргались в нём, как свежие, воспалённые шрамы, пульсируя в такт далёкому, нечеловеческому сердцебиению.

Я знала этот разлом. Ужасно, до тошноты хорошо знала. Именно из него, по воле гнусной, насмешливой судьбы, когда-то вышла моя семья. Портал, ведущий в мой родной дом. В мир демонов.

Меня затрясло так сильно, что зубы застучали друг о друга. Ужас и вина сковали грудь ледяными обручами — не вздохнуть, не пошевелиться. Каждый мой выбор, каждая попытка сделать хоть что-то правильное неизбежно превращались в катастрофу. И сегодня это стало неоспоримым. Теперь я по-настоящему стала тем, кем меня называли все эти годы. Злом.

Но стоило перевести взгляд на Идо — и меня затрясло ещё сильнее. Он смотрел на порталы неподвижно, как статуя, не моргая, лицо застыло в странной, почти отсутствующей маске. Меня осенило ледяным, режущим ударом истины.

Это не только моя вина. Это его свет рванул туда, куда не должен был. Он толкнул магию за грань дозволенного. Мы разрушили покой вместе — свет и тьма, герой и демон, в равной мере виновные.

Я почувствовала, как внутри поднимается новая волна ярости — горячая, злоречивая, дикая, готовая пожрать всё на пути. На него. На себя. На судьбу. На этот проклятый мир. На всё.

Я дёрнулась, пытаясь вырваться из его рук — почти царапая, почти рыча, ногти впивались в ткань рубашки, оставляя следы. Он отпустил резко, словно понял: ещё секунда — и я вцеплюсь в него зубами, разорву, чтобы хоть как-то выпустить эту бурю.

Я вскочила так стремительно, что мир качнулся перед глазами. Грудь сдавило, воздух царапал горло, как наждачная бумага. Сердце колотилось, как загнанное животное, каждое биение отдавалось болью в рёбрах, в висках, в кончиках пальцев.

Крик вырвался раньше, чем я осознала, что собираюсь его произнести. Он прорезал воздух, как сорвавшаяся струна — резкий, надрывный, полный всего, что копилось годами.

— Зачем ты это сделал?! — горло обожгло огнём, голос сорвался на хрип. — Зачем ты меня поймал?! Посмотри, что теперь творится! Это же из-за тебя!

Я ткнула пальцем в рвущие небо порталы — бесполезный, жалкий жест, но в него я вложила всё, что раскалывало меня изнутри: боль, злость, отчаяние, усталость, накопленную за шесть бесконечных лет. Пальцы дрожали так сильно, что казалось, они вот-вот сломаются.

Идо дёрнулся, выпрямился, шагнул навстречу. Двигался так, будто внутри него поднималась буря, готовая сорваться с цепи, — каждый мускул напряжён, каждый шаг тяжёлый, как удар молота.

— Я спас тебя, идиотка, — голос его вышел хриплым, ломким, пропитанным огненной яростью. Серый свет в глазах вспыхнул, как молния под тонкой кожей, готовой вот-вот лопнуть.

— Ты что?! — я рванулась к нему почти вплотную, голову пришлось задрать, чтобы не потерять его взгляд. — Кто тебя просил?! — палец врезался в его грудь, твёрдую, как камень. Он отступил на полшага, но я тут же нагнала, не готовая отступить ни на миллиметр. — Я не просила меня спасать!

Рука снова взлетела — кулак сжат, готовый ударить, — но он перехватил её резко, крепко, будто боялся, что я ударю сильнее, чем способна выдержать сама.

— Ты бы умерла! — теперь он кричал, голос надрывался, эхом отражаясь от руин. И шёл вперёд, заставляя меня пятиться. Земля под ногами казалась зыбкой, ненадёжной, как тонкий лёд под ногами. — Ты бы просто исчезла! И даже пепла… даже пепла от тебя не осталось бы! Ты хоть иногда думаешь?! Хоть иногда?!

— Да какое тебе дело?! — голос мой превратился в рваный, хриплый крик, вырывающийся из горла клочьями. — Ты должен был радоваться! Я бы избавила тебя от всей этой бесконечной охоты, от проклятой мести! Я хотела умереть, слышишь? Хотела! А ты… — горло сжало спазмом, слова ломались, рвались, — ты даже это у меня забрал…

Голос едва звучал, таял, срывался на шёпот. Слёзы хлынули горячими ручьями по щекам, падали на землю тяжёлыми каплями, будто могли впитать в себя всю мою боль, всю накопленную горечь. Но земля оставалась холодной и равнодушной.

Он молчал. Просто смотрел. Взгляд его был как штормовой прибой — тяжёлый, глубокий, запутавшийся в себе самом. В нём не было ни гнева, ни торжества. Только какая-то тихая, утомлённая вина — такая, от которой хотелось заорать ещё громче, чтобы заглушить её.

Он поднял руку — медленно, осторожно, будто боялся спугнуть меня или порвать невидимую нить, что всё ещё связывала нас обоих. Хотел коснуться моей щеки — стереть слёзы, или просто убедиться, что я жива.

Я отбила его ладонь так резко, что хрустнули суставы — мои, его, не важно.

— Если бы не ты… всё было бы иначе, — слова рвались наружу сами, как кровь из свежей раны. Сейчас, когда порталы разрастались над головой, когда неизвестность становилась осязаемой, почти живой, страх будто выгорел дотла. И вместо него осталось только жгучее желание наконец сказать то, что я носила в себе шесть проклятых лет. — Ты бесишь меня, Идо Бутэрн. До дрожи бесишь. Твоя геройская морда, твой свет, твоя сраная слава! — я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Я всю жизнь пыталась заслужить хоть тень благодарности. Хоть взгляд. Хоть «спасибо». Хоть что-то. Я делала всё, что могла. А рядом с тобой я всегда была никем. Твоей тенью, твоим фоном, грязью у сапог. Ты сиял сильнее только потому, что рядом стояла я. Даже когда не делал ничего! — дыхание рвалось, грудь горела. — Мчался за мной со своей местью, но так и не отомстил. И даже сейчас — когда я сама хотела поставить точку — ты опять всё испортил! Я ненавижу тебя, Идо. Всем сердцем ненавижу.

Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Толпа внизу замерла — ни шороха, ни вздоха. Только далёкий гул порталов и наше прерывистое дыхание. Я стояла напротив него, дрожа от ярости, от слёз, от всего, что наконец вырвалось наружу.

Меня трясло — мелко, неконтролируемо, словно внутри лопнула какая-то последняя нить, державшая тело в повиновении. Мир раскачивался перед глазами, как палуба тонущего корабля. Воздух загустел, стал вязким, почти осязаемым — в этой тяжёлой тишине я вдруг почувствовала, как что-то липкое, холодное, неумолимое обвилось вокруг талии.

Я медленно повернула голову.

Чёрный портал — тот самый, бездонный, тихий — тянул меня к себе настойчиво, неторопливо, как вязкая трясина, которая знает: сопротивление рано или поздно иссякнет, и человек сам шагнёт ей навстречу. Он не рвал, не дёргал — просто притягивал, как магнит притягивает железо, как ночь притягивает уставшего путника.

И я не сопротивлялась.

В краешке зрения мелькнул Идо — он рванулся вперёд, рука вытянулась, пальцы почти коснулись моего запястья, почти сомкнулись вокруг него. В его глазах — та же смесь ярости и ужаса, что и раньше, но теперь ещё и отчаяние, чистое, обнажённое.

Но я не взяла его руку.

Он не имел на меня права. Не имел права решать за меня. Держать. Спасать. Владеть моим концом.

Я отвернулась от него. От его света. От этого мира, который никогда не был мне домом, никогда не принял меня иначе, как тень, как угрозу, как ошибку.

Последнее, что я увидела: как края портала медленно смыкаются, словно веки, закрывающиеся навеки. Шум толпы, грохот грома, крики — всё стало ватным, далёким, приглушённым, будто кто-то набросил на реальность толстое одеяло. Краски выцвели, мир потерял очертания, превратился в размытую серую дымку.

Потом — провал.

Глубокий, бездонный, абсолютный.

Тишина, которая была глубже любой тьмы, глуше любой пустоты. Она обняла меня целиком — холодная, равнодушная, окончательная. Ни боли, ни страха, ни сожаления. Только это безмолвие, в котором наконец-то можно было просто исчезнуть.