Тень против света.

Глава 16

***

Кладовка была тесной до издевательства. Воздух здесь казался почти материальным — густой, застоявшийся, пропитанный едким запахом старой пыли и лежалых вещей. Расправить плечи не представлялось возможным: я упирался ими в шершавые, холодные стены, а какая-то угловатая коробка на верхней полке то и дело норовила вписаться мне в затылок. В рёбра настойчиво вгрызалась неровная деревянная планка, и каждое мимолётное движение отзывалось тупой, раздражающей болью.

И всё же, единственной настоящей проблемой в этом душном пространстве был вовсе не хлам.

Она.

Даже в густом полумраке я видел её слишком отчетливо. Будто сама тьма, признавая в ней свою хозяйку, услужливо расступалась, позволяя мне рассмотреть каждую деталь. Чуть вздёрнутый, упрямый носик, мягкий изгиб губ, которые она вечно кусала в моменты высшего напряжения, тонкая, беззащитная линия шеи… Я видел, как её безразмерная футболка, вопреки всем стараниям скрыть фигуру, лишь коварно подчеркивала её очертания, делая присутствие девушки здесь почти невыносимым.

Я видел её сотни раз: в яростном пламени боя, в изматывающей бесконечной дороге, в редкие, хрупкие минуты затишья. Но сейчас всё ощущалось иначе. Словно мироздание раз за разом подбрасывало мне новые доказательства: к ней невозможно привыкнуть. Её нельзя просто однажды «запомнить» и успокоиться.

Я заметил, как по-струнке натянулись её плечи. Конечно, она чувствовала мой взгляд — она всегда чуяла его кожей, как приближение грозы. Ещё секунда — и она резко обернётся, вздёрнет подбородок и полоснёт по мне своим фирменным вызывающим взглядом, от которого у меня всякий раз предательски перехватывало дыхание.

Так и случилось.

Вот только всё пошло совсем не так, как она рассчитывала.

Край её длинного рукава зацепился за выступающую дверную ручку. Анита пошатнулась, её нога наступила на какую-то скользкую тряпку, и она окончательно потеряла равновесие. В обычных условиях её демоническая грация никогда бы не подвела, но в этом душном, заваленном хламом «гробу» она просто рухнула вперёд.

Прямо в мои объятия.

Я инстинктивно подхватил её, намертво прижав к себе, чтобы уберечь от падения. Она дёрнулась, порываясь отстраниться — вероятно, уже готовя дежурное колкое извинение или очередную порцию яда, свою привычную броню. Но я не разжал рук. Напротив, мои пальцы почти судорожно сомкнулись на её талии, ведомые внезапным, почти первобытным страхом: казалось, стоит ослабить хватку хоть на мгновение, и она растворится в этой вязкой темноте, исчезнет навсегда, как несбыточный сон.

Мой подбородок сам собой опустился на её макушку. Запах её волос — тёплый, дурманящий, слишком живой для этой пыльной свалки забытых вещей — мгновенно вытеснил вонь нафталина. Пальцы, не спрашивая дозволения у разума, зарылись в её пряди. Сперва осторожно, едва касаясь, а затем всё смелее, пропуская шелковистые локоны сквозь себя, упиваясь их мягкостью и не в силах отпустить.

«Идиот», — яростно шипел внутренний голос, взывая к остаткам здравомыслия.

Отстранись. Соблюдай дистанцию. Не смей вторгаться туда, куда тебя не звали.

Голос рассудка напоминал обо всём сразу: о том, как болезненно она оберегает свои границы; как настороженно, словно загнанный зверь, реагирует на любую попытку сближения; как искренне не понимает — а может, и не желает понимать — природу этих чувств. Он умолял меня быть сдержанным. Благоразумным. Осторожным «героем».

Но я больше не мог.

Не сейчас. Не после всех тех лет, что я собственноручно спустил в бездну из-за навязанного кодекса, страха и нелепого желания соответствовать образу «праведного рыцаря».

Я наивно полагал, что когда мы станем командой, буря внутри утихнет. Думал, что постоянное присутствие рядом притупит это чувство, сделает его управляемым и пресным. Что видеть её каждый день в быту окажется проще, чем выгрызать редкие мгновения встреч на поле боя, на грани жизни и смерти.

Как же горько я ошибался.

Стало только хуже. Теперь это чувство не просто тлело — оно выжигало меня дотла изнутри.

Раньше я жил от битвы до битвы, питаясь лишь призрачной надеждой на мимолетное столкновение взглядов над скрещенными клинками. Это было больно, но хотя бы понятно. Сейчас же она была здесь. Каждую грёбаную секунду. Так невыносимо, до безумия близко, что я кожей ощущал исходящий от неё жар — и при этом не имел ни малейшего права к ней прикоснуться.

Притворяться «хорошим парнем», надежным союзником и понимающим напарником с каждым часом становилось всё труднее. Эта маска трещала по швам, и я почти физически чувствовал, как её острые осколки впиваются мне в лицо.

Пальцы всё ещё блуждали в лабиринте её волос, отказываясь верить в реальность этого момента. А мысли, точно назойливые тени, не давали покоя, терзая вопросами, на которые у меня не было смелости ответить раньше.

Когда именно это началось?

В какой миг та, кого я был обязан ненавидеть всей своей сутью, превратилась в единственную опору, удерживающую меня над бездной? Ту, ради которой я продолжаю исправно играть роль безупречного героя, изо всех сил стараясь казаться лучше, мягче, терпеливее — и всё лишь ради того, чтобы она просто смотрела на меня? Не с яростью врага, а хотя бы с крупицей доверия.

Наверное… наша встреча с самого начала была смертным приговором. С того самого первого столкновения взглядов всё уже было предрешено. Это был исход, которого невозможно было избежать, как бы отчаянно я ни пытался обмануть судьбу или спрятаться за щитом своего кодекса.

***

6 лет назад.

Утренняя тренировка подошла к концу, оставив после себя приятную, тягучую тяжесть в натруженных мышцах. Ледяной душ окончательно выветрил остатки сна, возвращая мыслям кристальную, почти звенящую ясность. Я вольготно расположился в гостиной на диване, бесцеремонно закинув ноги на низкий столик. Голова покоилась на спинке, и редкие капли воды всё ещё скатывались с влажных волос, с едва слышным стуком разбиваясь о тёмное дерево пола.

Ещё неделя — и я официально пополню ряды рыцарей Эйрдана.

В моей душе не шевелилось ни тени сомнения. И дело было не только в том, что я считался преемником самого Элиота Винса — легендарного мага, чей триумф над вратами в мир демонов вошёл в историю. Я был по-настоящему, пугающе силён. Годы изнурительной выучки, преодоления физического предела и железной самодисциплины неумолимо вели меня к этой вершине. Я жаждал доказать миру свою ценность. Стать не просто очередным воином в строю, а живым символом. Несокрушимой опорой для слабых и тем, чьё имя будут произносить с придыханием и благоговением.

Я не оставил себе права на ошибку.

Моя цель была проста и амбициозна: достичь тех же высот, что и мой наставник, полагаясь лишь на собственное упорство. Имя Идо Бутэрн должно было стать синонимом нерушимой надежды, и я поклялся себе, что ни перед чем не отступлю с этого пути.

В прихожей тихо щёлкнул замок. По паркету раздались знакомые шаги — тяжёлые, уверенные и размеренные. Я даже не удосужился обернуться; я узнал бы эту поступь из тысячи.

Элиот.

Он вошел в гостиную, неся с собой привычную ауру спокойного превосходства. Белоснежная рубашка с изящным золотым шитьём была небрежно расстегнута у ворота, безупречно скроенные тёмные брюки подчеркивали его статную фигуру. Длинные волосы, обычно строго собранные в хвост, слегка растрепались, и пара выбившихся прядей придавали его облику ту самую «живую» небрежность, которой он так славился среди знати. Но взгляд… его глаза горели холодным, хищным азартом.

Для меня это был верный знак: нас ждет новое поручение. И, судя по выражению его лица, дело предстояло по-настоящему серьезное.

Вслед за Элиотом послышались другие шаги — мягкие, почти крадущиеся, полные осторожности. Я нехотя приподнял голову, окончательно стряхивая с себя остатки послетренировочной неги.

В гостиную вошёл парень — мой ровесник. Золотистые кудрявые пряди мягко рассыпались по его плечам, а ясные голубые глаза изучали обстановку с явной настороженностью, будто он ежесекундно ожидал подвоха. Обычная светлая футболка, простые штаны… Ткань была добротной, хоть и не знала роскоши дорогого шёлка.

Я невольно зацепился за его образ взглядом. В этом незнакомце сквозила странная, притягательная лёгкость — естественность человека, который не пытается соответствовать высоким ожиданиям или канонам, а просто остается собой.

Не рыцарь. Не маг. Так кто же он такой и зачем наставник привел его в наш дом?

Я перевел вопросительный, требующий объяснений взгляд на Элиота. Внутри медленно, точно холодный туман, поднималось предчувствие — смутное и тревожное. Становилось очевидно: эта встреча окажется куда значимее, чем рядовой визит гостя.

— Помнишь банду «Ночники»? — Элиот ответил на мой немой вопрос, едва заметно усмехнувшись.

Я медленно кивнул, выуживая из памяти зыбкие фрагменты информации. Вспомнились обрывки рыночных сплетен и приглушенные пересуды горожан в тавернах: поговаривали о неуловимой банде «благородных воров». Слухи рисовали их чуть ли не народными героями — мол, грабят они исключительно зажравшихся богатеев, раздают монеты беднякам и стерегут покой ночных переулков, очищая их от настоящей мрази.

— В народе шепчутся, — голос Элиота стал сухим и острым, словно хруст подмерзшей ветки, — что в их рядах затесалось истинное отродье. Демон.

Я мгновенно утратил былую расслабленность и резко выпрямился, чеканя каждое движение. Это слово полоснуло по сознанию, точно удар хлыста по оголенным нервам. Я буквально впился взглядом в наставника, жадно ловя каждый звук, в то время как перед глазами, вопреки моей воле, закружился кровавый калейдоскоп кошмаров прошлого.

Та ночь. Моя семья. Мой личный ад.

В ноздри ударил призрачный запах гари, ладони вновь ощутили липкую сырость крови, а в горле застрял невыплаканный, раздирающий крик. Демоны не просто убили моих близких — они вырвали у меня всё, оставив лишь пепелище. Тогда я был всего лишь испуганным ребёнком. Слишком маленьким. Безнадежно слабым. Мне оставалось только смотреть, как рушится мой мир, не в силах даже пошевелить онемевшими от ужаса пальцами.

Наверное, именно в ту секунду во мне пустила корни эта одержимая, почти болезненная жажда силы. Мне нужно было признание, нужно было стать несокрушимым щитом, чтобы подобный кошмар никогда и ни для кого не повторился.

Тогда, много лет назад, Элиот Винс явился как карающий ангел и выжег самую суть зла в эпицентре того кровавого побоища. С тех пор он вёл методичную, беспощадную охоту на тех немногих тварей, что сумели скрыться в тенях. Насколько мне было известно, он истребил всех до единого.

Кроме одной.

Одной-единственной демоницы, которая раз за разом ускользала из его сетей, превратившись в неуловимый, дразнящий призрак. За её голову была назначена баснословная награда — целое состояние, способное вскружить голову любому. Но я знал своего учителя слишком хорошо: Элиоту было плевать на золото. Его вела не жадность, а холодная, непоколебимая решимость выкорчевать заразу с корнем, не оставив от демонического семени и следа.

— Я бесчисленное множество раз пытался выйти на их след, но всякий раз пальцы сжимали лишь пустоту, — продолжил Элиот, и вдруг его губы тронула довольная, почти хищная улыбка. Он тяжёлой ладонью приобнял блондина за плечо. — Но теперь всё изменилось. Перед тобой один из них. Тот, кто вырос в самом сердце их банды.

Мой колючий, требующий ответов взгляд мгновенно переметнулся на парня.

— Этот демон… — начал тот, и его голос ощутимо дрогнул, будто он сам до смерти боялся сорвавшихся с губ слов, — она была с нами долгих восемь лет.

В комнате повисла тишина — гулкая, вязкая, давящая на виски. Казалось, сам воздух в гостиной стал тяжелее.

— Восемь лет?! — я не заметил, как ноги сами понесли меня вперёд. Дистанция была разорвана в два широких шага. — И вы всё это время малодушно молчали?!

Ярость вырвалась наружу обжигающим потоком, в котором плавилась дикая, почти безумная искра торжества. Наконец-то. Спустя годы безмолвия появился след, который не остыл.

— Я… я и помыслить не мог, что она демон, — он судорожно опустил взгляд, избегая столкновения с моими глазами.

На мгновение — всего на краткий миг — я уловил в его зрачках нечто странное. Горькую вину? Глубокое сожаление? Или, быть может, немую, загнанную внутрь тоску? Впрочем, мне было плевать. Эмоции предателя не стоили и ломаного гроша.

— Я искренне считал, что она просто необычайно одарённый маг. Откуда мне было знать правду?

— А как же демонический облик?! — мой вопрос прозвучал почти выкриком, хлёстко и грубо. — Как можно было не признать в ней монстра?

Я помнил их слишком хорошо. Те образы были выжжены на изнанке моих век: зазубренные чёрные рога, тяжёлые перепончатые крылья и глаза, налитые первобытной, ничем не разбавленной злобой.

— Она ничем не отличается от человека, — упрямо, почти с вызовом бросил блондин, вскинув голову.

— Так уж и ничем? — сорвалось с моих губ с ядовитым сарказмом. — Её искали по всей империи, за её голову назначена цена королевства, а она преспокойно жила у всех под носом!

Я резко обернулся к Элиоту, ища поддержки.

— Почему ты уверен, что этот лжец не водит нас за нос?

— Я не лгу… — голос блондина прозвучал ровно, но за этой монотонностью скрывалось колоссальное внутреннее напряжение. — Я просто хочу защитить своих людей. Свою семью.

— Она что-то сделала? — спросил я, не сводя с парня цепкого, пронзительного взгляда.

— Пока нет… — он замялся, и его голос упал до едва различимого шепота. — Но кто поручится за завтрашний день? Что, если её демоническая суть внезапно вырвется наружу, сметая всё на своем пути? Я не хочу, чтобы кровавая трагедия одиннадцатилетней давности повторилась вновь. Полагаю, ты слишком хорошо понимаешь, о чём я говорю.

Его голубые глаза, в которых лихорадочно перемешались первобытный страх и отчаянная решимость, встретились с моими.

Понимаю… О боги, я понимал это лучше, чем кто-либо другой в этом мире.

Я поймал короткий, одобряющий взгляд наставника и ответил едва заметным кивком. Внутренний приговор был вынесен бесповоротно. В тот миг я поверил этому парню. Мы последуем за ним, выследим зверя в его логове и уничтожим. Наконец-то мир очистится от этой мерзкой скверны, приносившей лишь пепел и горе.

Одним рывком я взлетел по лестнице в свою комнату, на ходу стягивая влажную одежду. Наспех натянул первую попавшуюся чистую рубаху и вихрем спустился вниз. Блондин уже ждал нас на крыльце, беспокойно переминаясь с ноги на ногу и затравленно озираясь по сторонам. Элиот же, по своему обыкновению заложив руки за спину, замер у окна, невозмутимо созерцая искрящееся в лучах полуденного солнца небо.

Его голос, прозвучавший в тишине дома, показался мне неестественно громким и веским.

— Ты спрашивал, почему я столь твердо уверен в его честности, — произнес учитель, не оборачиваясь ко мне. — Потому что из всей этой воровской братии он оказался единственным, кто решился её выдать.

Он медленно, с достоинством развернулся. Его тёмные, бездонные глаза смотрели на меня с пугающей проницательностью, словно препарируя мою реакцию.

— И не обольщайся: он сделал это вовсе не из страха за своих людей. Им движет банальная, вульгарная жадность.

В интонациях наставника звенела леденящая уверенность, не терпящая возражений.

— Ему нужны только золото и толика дешевого признания. Учись, Идо, читать человеческие души. Учись смотреть сквозь шелуху их слов. Только тогда ты разглядишь их истинную, зачастую гнилую натуру.

Элиот направился к выходу тяжёлым, размеренным шагом, в котором чувствовалась поступь человека, привыкшего повелевать судьбами.

— Но он выглядел по-настоящему обеспокоенным, — возразил я, нагоняя его в дверях. Цинизм учителя полоснул по моему юношескому идеализму, точно ржавое лезвие.

— Он боялся лишь одного: что мы не заглотим наживку и не пойдем за ним, — отрезал Элиот, даже не замедлив ход. — Парень далеко не глуп. Он прекрасно осознает, что мы способны распутать любой узор его лжи. Но включи рассудок, Идо. Они — банда, романтизированная чернью. «Благородные разбойники», крадущие ради сирых и убогих. А теперь взгляни на него самого. Всмотрись в добротную ткань его рубахи, в выделку кожи на сапогах. Это не обноски нищего из сточной канавы. Он уже вкусил сладость роскоши, и этот яд требует новой порции. Золото — лучшая маска для предательства, прикрытого мантией страха.

Я невольно поморщился. Предать соратника, выменять жизнь товарища на звенящий кошель… это казалось мне верхом низости, чудовищным осквернением самой сути человечности.

Хотя… Разве демон может быть товарищем? Разве порождение хаоса достойно хотя бы капли сочувствия?

Нет. Демон — не человек. Они сотканы из иной материи, их природа — разрушение, их дыхание — смерть. Я сам был живым, кровоточащим доказательством этой истины.

И всё же я отчаянно хотел верить, что этим парнем движет желание защитить близких. В тот момент я сам сделал выбор: поверить в его мнимое благородство. Тогда я ещё не ведал, какую немыслимую, сокрушительную цену мне придется заплатить за мою слепую веру.

Я вышел из дома вслед за учителем. Прохладный утренний воздух, ещё не тронутый полуденным зноем, хлестнул по лицу. Но долгожданной ясности это не принесло — напротив, мысли закружились в ещё более неистовом вихре. Наш проводник шёл впереди, ведя нас сквозь лабиринт узких, петляющих улочек. Он шагал стремительно, почти лихорадочно, словно пытался не просто довести нас до цели, а убежать. От нас. От самого себя. От того груза, что уже лег на его совесть.

Спустя пару минут я поравнялся с ним. Его плечи были неестественно, до боли напряжены, спина — прямая, как натянутая струна, но в этой показной решимости сквозила болезненная надломленность. Так выглядит человек, который уже переступил через черту, но чья душа всё ещё исходит кровью от этого шага.

А в голове ядовитым, вкрадчивым шепотом продолжали звучать слова наставника:

Жадность. Признание. Вкус роскоши.

Неужели всё и вправду может быть настолько буднично и просто? Этот парень вёл нас на убой к той, с кем делил кров и хлеб долгих восемь лет. Они годами сидели за одним столом, вместе смеялись у костра, прикрывали друг другу спины в яростных ночных стычках, поровну делили и смертельный риск, и скудную добычу. И теперь — он просто выставил её на продажу, как залежалый товар. Да, она демон, порождение бездны. Но восемь лет — это не случайный эпизод, не мимолетное знакомство. Это целая жизнь, сплетенная из общих тайн и опасностей.

Я ненавидел демонов каждой клеткой своего естества. Эта ненависть была моей единственной истиной, незыблемой опорой, на которой строился мой мир. Они дотла выжгли моё детство, лишили меня материнского тепла и отцовского наставления, превратив мою жизнь в бесконечную, изматывающую тренировку.

Но она… она годами жила среди людей, не выдавая своей сути. Если бы не этот золотоволосый иуда, я бы, возможно, никогда и не заподозрил о её существовании.

«Или… она рано или поздно всё равно сорвала бы маску?» — мелькнула тревожная, ледяная мысль. — «И тогда наш мир в одночасье захлебнулся бы в крови».

Да! Всё именно так. Она — мина замедленного действия, затаившаяся в самом сердце города. Не стоит тратить жалость на монстра. Милосердие к хищнику — это смертный приговор его будущим жертвам.

Я повторял это про себя, как священное заклинание, как спасительную мантру, но сомнения упрямо цеплялись за сознание, точно колючий кустарник за одежду путника. Мне до боли хотелось спросить его напрямую: каково это — предавать? Почему именно сейчас? Что стало той самой последней каплей, переполнившей чашу его верности? Но вопросы застревали в горле, казались неподъёмно тяжёлыми и неуместными в этой гнетущей тишине.

— Почему банда так долго скрывала её? — наконец выдавил я. Голос прозвучал сухо и неожиданно резко, разрезая воздух.

Светловолосый бросил на меня быстрый, затравленный взгляд из-под упавших на лицо прядей. В уголках его губ на мгновение промелькнула тень горькой, изломанной улыбки — болезненный оскал человека, владеющего знанием, которое мне недоступно.

— Она для нас — семья, — ответил он тихим, надтреснутым голосом, в котором слышалось эхо былой привязанности. — А кто в здравом уме станет отдавать на расправу свою семью?

— Но ведь ты её только что сдал, — твердо, без тени сочувствия напомнил я.

Я сам удивился нескрываемой резкости собственного тона. Этот тип начинал меня откровенно раздражать своей двойственностью. Его слова сочились преданностью, а действия кричали о совершенном и бесповоротном предательстве.

— Я боюсь за них, — быстро, почти лихорадочно проговорил он, словно выстраивая зыбкую стену оправданий. Но оправдывался он не передо мной — перед собственной изнывающей совестью. — Мои люди слишком доверчивы, слишком слепы. Они не понимают, что в один чёрный день она сорвётся. Демоническая суть в любом случае возьмет верх, это лишь вопрос времени.

— А если нет? — я намеренно повернул голову, пытаясь поймать его бегающий взгляд. — Что, если судьба могла сложиться иначе? Откуда в тебе эта непоколебимая, почти фанатичная уверенность в её опасности?

Он не ответил сразу. Его взор был устремлён куда-то вдаль, туда, где сквозь густые ветви пробивался одинокий солнечный луч, эффектно разрезая утреннюю сизую дымку. Тонкие губы дрогнули в короткой, почти презрительной усмешке, которая никак не вязалась с образом «спасителя семьи».

— Ты задаешь странные вопросы, Идо. Она — не человек. И никогда им не станет, сколько бы ни притворялась. Она рождена иным миром. Тем самым миром, откуда в наш дом однажды ворвался хаос.

Я промолчал, лишь сдержанно кивнув. Внутри неприятно кольнуло острое, колючее чувство — будто меня только что публично упрекнули в непозволительной слабости. Я лучше кого бы то ни было знал истинную цену сочувствия к монстрам: это была непростительная глупость, оплаченная чужими жизнями. И всё же в его словах, в этой змеиной усмешке сквозило нечто холодное, лишённое человеческого тепла, почти жестокое. Это не было похоже на страх. И уж тем более на заботу о близких. Это было что-то иное, куда более тёмное.

— Расскажи хотя бы о ней, — нарушил я томительную паузу. — Мы должны знать, к чему готовиться.

— Магия тьмы, — отозвался он, и в его голосе проступил суеверный трепет. — Телекинез. И пугающая, нечеловеческая физическая мощь. Как видишь, её истинная природа всё-таки дает о себе знать.

— А внешность? — уточнил я, стараясь запомнить каждую деталь. — Как мне её опознать?

Светловолосый посмотрел на выцветшее весеннее небо, затянутое лёгкой пеленой облаков. Его губы едва заметно дрогнули, застыв в странном выражении.

— Поверь мне… ты не ошибешься, когда увидишь её воочию.

Я мысленно усмехнулся. Значит, какая-то демоническая метка в ней всё же сохранилась. Что-то такое, что невозможно заретушировать, несмотря на все его предыдущие клятвенные заверения, будто она «ничем не отличается от обычного человека». Лицемерие. Сквозь его слова проступала ложь, которую я пока не мог до конца нащупать.

***

Спустя несколько минут мы вышли к цели. Перед нами выросло пристанище «Ночников».

Это был старый двухэтажный дом, чья почтенная ветхость удивительным образом сочеталась с ухоженностью. Потёртые временем стены и скрипучие ступени хранили следы неустанной заботы — здание латали и берегли не ради сохранения имущества, а из искренней, почти семейной привязанности. От дома веяло живым теплом и намоленным уютом, но сейчас это ощущение казалось фальшивым, застывшим в тревожном ожидании. Словно сами камни фундамента чувствовали: близится нечто непоправимое, нечто, что вдребезги разобьет этот хрупкий мир.

Мы замерли на границе тени. Светловолосый на мгновение задержал взгляд на фасаде — так смотрят на родные окна, когда уходят навсегда, сжигая за собой мосты.

— Её сейчас нет внутри, — негромко произнес он, не оборачиваясь. — Я приведу её сам. Вам лучше не следовать за мной — она чуткая, может почуять вашу чужеродную ауру.

И, не дожидаясь согласия ни от меня, ни от наставника, он нырнул в гущу деревьев, мгновенно растворившись в прохладном утреннем лесу.

Элиот, коротко кивнув своим мыслям, вошёл в дом — «побеседовать» с остальными членами банды и обеспечить нам тыл. Я же остался снаружи. На первый взгляд — безучастный наблюдатель, на деле — натянутая струна, собранный и предельно сосредоточенный хищник.

Разумеется, я не собирался слепо доверять этому предателю и отпускать его на все четыре стороны.

Едва заметным движением пальцев я зацепил за его плащом тончайшую нить следящего заклинания. Теперь я мог дистанционно слышать каждое слово его разговора с демоницей, знать, какой ложью он станет заманивать её в капкан. Сам же дом, все его входы и окна я оплел сложным защитно-записывающим контуром — на случай, если монстр почует неладное и попытается прорваться сквозь оцепление.

Весомые доказательства для королевского трибунала никогда не бывают лишними.

Несколько минут я простоял неподвижно, погруженный в давящую, вязкую тишину. Воздух вокруг словно сгустился, превратившись в плотный, едва проницаемый кисель. Где-то в вышине беззаботно распевали птицы, в высокой траве лениво стрекотали сверчки — эти обыденные, мирные звуки казались кощунственно неуместными. Они лишь ярче подсвечивали, насколько обманчиво и хрупко это предгрозовое спокойствие.

И вот магия наконец отозвалась. Плетение натянулось, передавая отчётливые вибрации голосов прямо в моё сознание.

Сквозь магическое плетение просочился голос. Он был живым, тёплым и настолько искренне радостным, что я невольно вздрогнул, пораженный этим диссонансом. Женский… нет, совсем юный, почти девичий голос. В его переливах ощущалось столько нерастраченного света и чистоты, что на мгновение я растерялся, сбитый с толку вопиющим несоответствием между образом монстра и этим звучанием.

— Гил! Ну где ты пропадал с самого рассвета? Я заходила к тебе, но в комнате было пусто, — в её словах сквозила лёгкая, почти кокетливая укоризна, за которой пряталась глубокая забота. Затем повисла короткая, гнетущая пауза. — Погоди… ты какой-то бледный. Гил, на тебе буквально лица нет. Что-то случилось?

Я непроизвольно сжал кулаки, чувствуя, как костяшки белеют от напряжения. Каждое моё нервное окончание было натянуто, как струна.

«Ну же, Гил. Покажи свое истинное лицо. Какую ложь ты скормишь ей теперь, глядя прямо в глаза?»

Я вслушивался в каждое колебание эфира, пытаясь просочиться между словами, выудить крупицы правды из надтреснутых интонаций предателя.

— По дороге к дому… я встретил мага, — наконец выдавил он. Голос Гила звучал глухо, неестественно, словно он говорил через силу, преодолевая сопротивление собственной глотки.

— Какого ещё мага? — в её тоне что-то дрогнуло. Совсем незаметно, на грани восприятия, но мой слух, заточенный на поиск малейшей угрозы, мгновенно зафиксировал эту вибрацию страха.

— Элиота Винса. Нам нужно уходить, Анита. Прямо сейчас. Провалиться сквозь землю, если потребуется.

Он произнес это с таким надрывом, с такой щемящей жалостью, что на долю секунды во мне шевельнулась безумная, почти святотатственная мысль: а что, если он и вправду не предавал? Что, если вся эта сцена — лишь трагическая ошибка?

Но этот проблеск сомнения тут же погас, безжалостно раздавленный холодной логикой охотника.

Слишком вовремя было брошено имя наставника. Слишком чётко. Слишком выверенно — точно удар милосердия в открытую рану. Гил прекрасно знал, что именно имя Элиота Винса станет для неё сокрушительным тараном. Он понимал: оно не просто напугает — оно вырвет почву у неё из-под ног, парализует волю и лишит всякой способности к рациональному сопротивлению.

А значит, он вёл свою партию с самого начала, расставляя фигуры на доске с ювелирной точностью. Он не просто знал, кто она такая. Он знал её потаённые страхи и понимал, кого она боится больше самой смерти.

Элиот. Тот самый человек, который однажды уже превратил её жизнь в тлеющее пепелище и лишил всякого подобия семьи.

Я всегда знал эту главу его биографии, но предпочитал не ворошить прошлое, не вгрызаться в кровавые подробности той давней бойни. Моя арифметика была предельно проста: демоны — не люди. Они — воплощённое зло и первобытный, неуправляемый хаос. Элиот поступил единственно верно, выжигая эту заразу калёным железом, иного пути быть не могло. И эта девчонка… она ничем не лучше сородичей. Всего лишь хищник, который за восемь лет виртуозно научился прятать клыки за кроткой, обманчивой улыбкой.

А Гил тем временем продолжал давить — его голос становился всё настойчивее, всё убедительнее, в нём звенела фальшивая лихорадка:

— Он уже близко, он идёт прямо сюда! Нам нужно скрыться, Анита. Немедленно!

— Мы не можем просто бросить всех и трусливо сбежать, — отрезала она. Минутная растерянность в её тоне мгновенно выветрилась, уступив место ледяной, стальной решимости. — Я обязана предупредить ребят. Раз он ещё в пути, у меня есть время. Я успею увести их подальше отсюда.

Я едва заметно, криво усмехнулся.

Вот она — безупречная, эталонная ловушка. Гил просчитал каждый её вздох, каждый удар сердца. Он знал её слишком хорошо: она не бросит своих. Сама, добровольно шагнёт в пасть зверя, лишь бы отвести удар от банды. Гил буквально за руку вел эту девчушку в наши расставленные объятия.

— Всё будет хорошо, — прошептала она, и этот шепот горьким эхом отозвался в моём сознании через магическое плетение. — Я защищу вас. Обещаю.

В этот момент в моей груди что-то болезненно, остро ёкнуло.

В её голосе дрожал страх. Настоящий, леденящий, почти осязаемый. Но это не был животный страх за собственную шкуру. Она до ужаса боялась за тех, кто находился за дверями этого обветшалого дома. За обычных людей. За свою названую «семью».

Я не видел её лица, но каждой клеткой чуял: эти слова были честнее всего того яда, что изрыгал Гил с самого утра. До последнего звука, до последнего вздоха.

Неужели он действительно пошёл на такое? Хладнокровно сдал ту, что готова была стать живым щитом для него и остальных?

Мне стало не по себе. Грудь сдавило, словно я внезапно вдохнул разреженный морозный воздух, от которого кружится голова. Но я тут же яростно одёрнул себя, загоняя непрошеные сомнения в самый тёмный угол сознания. Она — не человек. Она — демон. Сущность, чья природа — нести смерть. И на этом точка.

— Ты же знаешь, как сильно я тебя люблю? — внезапно выдавил Гил. В его голосе проступила липкая, приторная нежность, от которой по коже поползли неприятные мурашки. — Будь осторожна, звёздочка.

Меня едва не вывернуло от физического отвращения.

Подонок. Он посмел осквернить эти слова, фактически толкая её в расставленные нами силки. Он отправлял её на плаху, прикрываясь признанием в любви. В этот миг Гил казался мне куда более мерзким и зловонным чудовищем, чем любой демон из моих самых жутких детских кошмаров.

Но я заставил себя подавить тошноту. Личные чувства — лишь пыль под ногами. Мы вершим правое дело. Одна сомнительная жизнь против тысяч потенциальных жертв — выбор был очевиден. Я не имел права на малодушную слабость. Не имел права позволить мимолетной, глупой жалости сбить меня с того пути, который указал наставник. Как бы мне ни было жаль эту девчонку в данную секунду — если Элиот помедлит и не нанесет решающий удар, я сам сделаю то, ради чего меня истязали тренировками все эти годы.

Голоса в магическом плетении стихли. Значит, она уже в пути.

Я замер, до боли в глазах всматриваясь в изумрудную глубь леса. Между стволами вековых деревьев застыл вязкий полумрак; листья не шевелились, будто сама природа, предчувствуя кровь, затаила дыхание. Я пытался уловить малейшее движение, скользнувшую тень или сбитый ритм шагов — хоть что-то, что выдало бы приближение демона. Но вокруг царила пустота. Слишком безмятежно. Подозрительно спокойно.

И ровно в тот миг, когда напряжение стало почти невыносимым, ледяной металл коснулся моей шеи. Остро. Уверенно. С коротким, предупреждающим нажимом.

— Кто ты такой? — раздалось за моей спиной.

Голос был жёстким, сдавленным, словно каждое слово давалось ей с колоссальным трудом, через перехваченное спазмом горло. И всё же… я узнал его. Тот самый голос, который всего мгновение назад звучал совсем иначе в разговоре с Гилом: живо, по-домашнему, с какой-то щемящей, почти святой нежностью и заботой.

Я замер, не издав ни звука. Моя неподвижность не была продиктована страхом — я ждал, когда она наконец сделает шаг из тени на свет. «Ну же, монстр, яви мне свой хищный оскал, ослепи первобытной тьмой пустых глаз! Изуродуй это мгновение, сотри его чистоту!» — исступлённо молил я про себя. Мне до боли, до крика нужно было, чтобы она оказалась чудовищем. Чтобы мои сомнения обратились в пепел, а ненависть вновь стала кристально чистой и безупречной, без этой ядовитой примеси неуместного сочувствия.

— Ты меня не слышишь? — Холодное лезвие не шелохнулось, напротив — давление стали на горло усилилось.

Острое ребро кинжала вспороло кожу. Я почувствовал, как горячая, густая струйка крови медленно поползла вниз, затекая под воротник рубахи. Её рука дрогнула — едва уловимо, почти призрачно, но я остро ощутил этот импульс минутной неуверенности. В следующий миг она перехватила рукоять ещё крепче, будто яростно выжигая в себе малейшее проявление слабости.

Я был внутренне готов к чему угодно: к оскаленным клыкам, загнутым когтям, чешуе или тяжёлым крыльям за спиной. К любому неоспоримому свидетельству зла, которое позволило бы мне с облегчением выдохнуть: «Да, вот оно. Я был прав». Но тщательно выстроенный в моей голове образ врага рухнул, рассыпавшись горьким прахом.

Я смотрел в её глаза — небесно-голубые, в глубине которых, подобно микроскопическим молниям, вспыхивали и гасли тонкие фиолетовые вены. Они были пугающе ясными. И до крика… испуганными. За напускной суровой маской скрывалось отчаяние существа, загнанного в глухой угол, которое из последних сил пытается скрыть свою фатальную уязвимость.

Невысокая, хрупкая, с копной густых тёмных волос, хаотично рассыпавшихся по тонким плечам. В этот момент мой мир, сузившийся до острия ножа и этих невозможных глаз, окончательно и бесповоротно раскололся надвое.

— Хоть в чём-то этот иуда не солгал, — произнёс я едва слышно, впитывая каждое мимолетное движение её лица. — Сказал, что, увидев тебя, я не ошибусь.

Я не сводил с неё взгляда, ловя малейшую тень эмоции. Ни один мускул на её бледном лице не дрогнул, она держалась с поразительным, почти самоубийственным достоинством, но я увидел, как в самой глубине зрачков коротким разрядом промелькнуло осознание. Горькое, отравляющее знание. Она поняла всё в одно мгновение: и кто стал предателем, и с какой именно целью мы здесь.

В груди что-то болезненно, глухо ёкнуло. Непозволительный, лишний в моей профессии импульс.

Она верила ему. Быть может, любила всем сердцем. А он продал её — и всех тех, кто был ей по-настоящему дорог — за горсть тусклых монет и призрачное обещание славы.

Но секундная тень боли в её глазах быстро выгорела, сменившись ледяным, почти осязаемым равнодушием. Это была броня, которую она возвела между нами за доли секунды, отгораживаясь от мира, который её предал.

— Раз вы пришли по мою душу, — отчеканила она, и в её голосе звенящим холодным металлом прорезалось острое раздражение, — то за каким чёртом вы мучаете моих людей? Вот она я, стою прямо перед тобой. Ответь мне, пообещай, что их не тронут, и я сама брошу оружие. Сдамся, позволю заковать себя в кандалы — делайте что хотите. Только прикажи своему магу убраться из этого дома!

В её интонациях было столько упрямого, почти самоубийственного бесстрашия, что я на мгновение окончательно сбился с мысли. Я безмолвствовал, не находя слов, которые подошли бы к этой нелепой ситуации. Моё молчание, видимо, задело её ещё сильнее.

— Кто. Ты. Такой? — повторила она, буквально выплевывая каждое слово мне в лицо, словно я был грязью, прилипшей к её сапогам.

— Удивлён, что моё имя тебе незнакомо, — я заставил свой голос звучать твёрдо, возвращая себе маску бесстрастного карателя. — Идо Бутэрн.

Я продолжал жадно вглядываться в её черты, всё ещё надеясь отыскать в них след монстра. Ждал, что в этих кристально-чистых глазах вот-вот вспыхнет первобытный гнев, жажда чужой крови или демоническое безумие… Но видел лишь девчонку, готовую вцепиться в горло любому, кто посмеет посягнуть на её семью. В голове набатом забилась кощунственная, святотатственная мысль: а что, если тот подонок Гил нагло солгал? Что, если передо мной вовсе не порождение бездны?

— Что ж… Бутер, — она намеренно, с вызовом исковеркала мою фамилию, и на её бледных губах промелькнула дерзкая, почти издевательская ухмылка. — Я здесь. Прямо перед тобой. Добыча сама пришла в руки. Отпустите их.

Её взгляд на долю секунды метнулся к дому — краткий миг потери концентрации, вызванный тревогой за близких. Но мне, прошедшему через сотни спаррингов, этого хватило с лихвой. Резким, отточенным движением я выбил кинжал из её ладони и в силовом развороте заставил нас поменяться ролями. Теперь уже моё лезвие впилось в её светлую кожу, фиксируя добычу на месте.

Однако я не увидел в её глазах ни тени ожидаемого ужаса. На губах по-прежнему играла та самая дерзкая, почти снисходительная улыбка, словно она заранее знала — этот раунд я проиграл в ту самую секунду, когда заглянул ей в лицо.

— У тебя потрясающие глаза, Лучик, — сорвалось с моих губ прежде, чем разум успел выставить заслон и заставить меня прикусить язык. — Сколько тебе лет на самом деле?

Я лихорадочно пытался заговорить ей зубы, отвлечь, усыпить её бдительность любым способом… Мне нужно было лишь дотянуть до появления Учителя. Пусть он берёт всё в свои руки, пусть разбирается с ней сам. Казнь последнего демона была его личной миссией, его священным правом. Я отчаянно хотел переложить этот неподъёмный груз на его плечи, потому что мои собственные уже начали подгибаться под тяжестью увиденного.

Вместо ожидаемого ответа я получил сокрушительный, выверенный удар в солнечное сплетение. Резкий, профессиональный выпад в мгновение ока вышиб из моих лёгких весь воздух. Она выскользнула из моей хватки с пугающей лёгкостью, словно просто растворилась в пространстве, и в ту же секунду мир вокруг неё взорвался первозданной тьмой.

Это не была обычная тень — на меня обрушилась живая, вязкая материя, плотная и тяжёлая, точно разогретая смола. Тьма накрыла меня удушающим саваном, пригвождая к земле и парализуя каждое движение, лишая воли. Я захлёбывался в этом чёрном мареве, не в силах издать ни звука, ни даже вскрикнуть от ярости.

— Спи спокойно, Бутер, — долетел до меня её насмешливый, почти нежный шепот, за которым последовал короткий, гортанный речитатив заклинания.

Сознание дрогнуло, подёрнулось рябью и поплыло, окончательно проваливаясь в беспросветную бездну.

Последняя мысль, успевшая промелькнуть в моём угасающем разуме, была горькой и по-детски нелепой: «Зря я позволил этим невинным глазам обмануть себя…» Но следом за ней, вопреки всякому здравому смыслу, тянулась другая, куда более опасная и разрушительная: как же чертовски сильно мне хочется увидеть этот взгляд снова.

И именно в это мгновение старая истина «бойся своих желаний» перестала быть для меня просто красивой фразой. Она стала моим персональным проклятием на все последующие годы.

***

Я резко вынырнул из вязкого омута воспоминаний, словно из ледяной полыньи. Реальность обрушилась рывком, возвращая меня в тесную, удушливую кладовку, наполненную запахом осевшей пыли и едва слышным, прерывистым дыханием совсем рядом. И мои руки… Лишь сейчас я в полной мере осознал, что всё ещё касаюсь её волос. Таких мягких, до пугающего живых и тёплых.

Это осознание ударило наотмашь, вызывая почти физический приступ тошноты. Я ведь ненавидел её. Ненавидел яростно, истово — или, по крайней мере, годами заставлял себя в это верить. Я проклинал собственную слабость за то, что позволил разуму затуманиться от одного лишь её взгляда. За тот мимолетный миг сомнения. За предательскую, святотатственную мысль, посмевшую возникнуть вопреки всем законам логики: «А что, если она вовсе не монстр?»

В тот роковой день, когда я хоронил Элиота, под тяжестью сырой земли погребли не только тело великого мага. В ту могилу рухнул весь мой привычный мир. Рухнули надежды сотен людей, для которых он был не просто защитником, а живым воплощением спасения. С его последним вздохом из сердец народа навсегда ушёл покой, а на его место пришёл липкий, первобытный ужас. Люди замирали в ожидании, что Демон вот-вот выйдет из тени и снова утопит мир в кровавом хаосе.

Тогда, глядя в полные слёз и отчаянной веры глаза горожан, мне пришлось примерить маску Элиота. Встать на их защиту, стать их нерушимым щитом и убедить всех вокруг — и прежде всего самого себя — что зло будет повержено.

Я поклялся себе и каждому, кто искал во мне опору: во что бы то ни стало я уничтожу последнего демона. Я сотру имя Аниты Зинвер из памяти этого мира. Клятву скрепила не только кровь наставника, но и та бездонная пропасть боли, которую её сородичи принесли на нашу землю. Я обещал, что заставлю её заплатить за каждую каплю этой боли. Даже если ценой этой мести станет моя собственная душа.

Годами я не знал сна, одержимо следуя по её пятам. Выслеживал, вынюхивал, буквально доставал из-под земли, словно ищейка, почуявшая запах добычи. В голове я прокручивал десятки сценариев нашей финальной встречи: как поймаю её, как сломлю её волю, как заставлю проклясть тот день, когда она появилась на свет. Мне до безумия, до дрожи хотелось, чтобы она познала глубину моей боли. Чтобы она захлебнулась моей яростью так же, как я когда-то захлёбывался собственной беспомощностью на пепелище своего дома.

Но она была истинным мастером ускользать: виртуозно путала следы, затаивалась на самом дне и растворялась в сумерках, точно призрачное видение. Казалось, я преследую неуловимый морок, тающий в воздухе всякий раз, стоит мне протянуть руку, чтобы сомкнуть пальцы на её горле. Однако у судьбы были иные планы — и мы неизбежно столкнулись вновь. На поле боя.

Мы замерли друг напротив друга в тишине безмолвного леса, вдали от чужих глаз и навязанных ролей. Что могло быть упоительнее, чем в акте праведной ярости оборвать её жизнь здесь и сейчас? Но я… не сумел.

Я застыл, сжимая в ладонях карающее пламя магии, и не нашёл в себе сил вытолкнуть из пересохшей глотки даже слово «монстр». Оно застряло в гортани комом, будто язык наотрез отказался подчиняться воле разума. Она ускользнула, оставив меня наедине с гулкой пустотой в груди и этими проклятыми глазами, которые с той ночи неотступно преследовали меня в каждом сне.

С того дня охота пошла иначе. То ли она сама устала заметать следы с прежним рвением, то ли я слишком глубоко впитал её ауру, научившись узнавать её из тысяч других. Я существовал в лихорадке от боя к бою, от столкновения к столкновению, каждый раз истово внушая себе: «Этот раз точно станет последним». Но она уходила снова и снова, а я… я раз за разом находил повод опустить клинок.

Я превратился в её невидимую тень, в одержимого наблюдателя. Из своего укрытия я видел, как в ночных переулках она протягивала руку помощи тем, кто даже не смел просить защиты у короны. Она оказывалась там, где такие, как я — ослеплённые сиянием собственного статуса «героев» — просто проходили мимо, не удостаивая вниманием чужую беду. Я даже тайком вплёл следящие чары в амулет, который она никогда не снимала. Разумеется, исключительно ради безопасности мира. Чтобы не упустить момент, когда её демоническая суть возьмёт верх. Конечно же, лишь для того, чтобы нанести тот самый решающий удар в идеальную секунду… Разве могло быть иначе?

Конечно, нет. Я ведь по-прежнему ненавидел её.

Я терпеть не мог эту ехидную, дерзкую ухмылку, вспыхивавшую на её губах, когда мои заклятия пролетали мимо, лишь впустую опаляя воздух. И искренне, почти по-детски радовался, когда они всё же достигали цели, оставляя след на её коже. Меня до дрожи бесил её колкий, невыносимо живой взгляд, смотрящий на мир так, будто исход нашей битвы был ей известен заранее — словно мы всегда играли по её негласным правилам. Я до одури ненавидел её изворотливое тело, в котором сокрушительная мощь демона сплеталась с невероятной, текучей грацией. Всё в ней вызывало во мне лишь отторжение, ярость и иссушающее раздражение…

До того самого момента, пока я наконец не перестал себе лгать.

Боже, как неистово я корил себя тогда! Как исступлённо ненавидел эти ничтожные, постыдные чувства, что медленно и неумолимо выжигали меня изнутри. Я пытался выкорчевать их с корнем, вырвать с живым мясом, испепелить самой сокрушительной магией небес. Я искал забвения в чужих объятиях, надеясь утонуть в других глазах — карих, серых, изумрудно-зелёных… Но финал неизменно был один. Стоило мне сомкнуть веки, и в мареве мыслей возникала она. Только она. Словно древнее родовое проклятие, словно неизлечимый недуг, ставший неотъемлемой частью моего естества.

В конце концов, я устал бежать. Я просто принял этот сладкий яд, потому что иного выбора у меня не осталось.

Но существовало одно непреодолимое «но»… Я осознал это слишком поздно. К тому моменту я уже намертво врос в роль великого героя, в этот сияющий доспех «последней надежды человечества», а она — окончательно закрепилась в глазах толпы как символ абсолютного, первозданного зла.

Я не мог позволить себе быть с ней открыто. И дело было не только в священном долге. Я был жалким трусом и законченным эгоистом — я упивался своим положением. И, видит бог, я дорожил статусом врагов ещё и потому, что именно эта бесконечная война позволяла нам встречаться снова и снова. Я понимал: прояви я хоть каплю милосердия, и на неё обрушится ещё более яростная волна народного гнева. Её бы тут же обвинили в чёрном колдовстве, в одурманивании «святого Идо», а я в глазах толпы превратился бы в невинную жертву её коварных чар. Я не мог допустить, чтобы её травили ещё сильнее, делая мишенью для каждого фанатика…

Но теперь — к чёрту всё. Сейчас мне плевать на общественное мнение, на ядовитые шепотки за спиной и гнилую, лицемерную мораль этого мира. Я готов стать в их глазах монстром куда более страшным, чем любой выходец из бездны, лишь бы на моём фоне Анита казалась чистейшим ангелом. И если мир откажется принять её — я сам стану его погибелью. Потому что ни одна их никчёмная жизнь не стоит и единственного её волоска.

Осознание этого накрыло меня, как сокрушительная лавина, в тот роковой миг, когда она летела прямо в эпицентр моей магии, в самое её неистовое пекло. Она была готова расстаться с жизнью без тени сомнения, без капли страха… Тогда моё сердце рухнуло в ледяную пустоту от одной лишь парализующей мысли: «Я её теряю». Это был предел. Больше я подобного не допущу. Никогда.

Я слишком долго ждал возможности просто коснуться её. Годами жил этим изматывающим предвкушением, ловя жалкие крупицы её присутствия. Разве я смогу теперь, обретя её, просто разжать руки?

И всё же я трезво, до боли осознаю: мои чувства для неё — тайна за семью печатями, сокрытая под толщей лет и пепла. И они не могут быть ей понятны. Слишком долго мы стояли по разные стороны баррикад. Слишком много пролито крови, слишком глубоки океаны взаимной, взлелеянной годами ненависти. И вдруг — эта близость. Слишком резкая, пугающая, почти осязаемо опасная.

А тот поцелуй… Тогда, на трассе, я едва не лишился её навсегда. Если бы не та пуля, если бы я не успел закрыть её собой… Боже, я боюсь даже на мгновение допускать этот сценарий в свои мысли. Но мой порыв был слишком внезапным, слишком двусмысленным для неё. Этим касанием губ я лишь окончательно всё усложнил. Теперь она будет вдвойне настороже: закроется в своей неприступной цитадели, облачится в колючую броню сарказма и каждую секунду будет ждать от меня коварного удара в спину.

Впрочем, это уже не имеет значения. Я всё равно проложу путь к её сердцу, даже если для этого мне придётся выжечь дотла всё остальное.

Всё было бы несоизмеримо проще, встреться мы при иных обстоятельствах, в другом, менее жестоком мире. Если бы не эти проклятые роли, навязанные нам извне. Если бы между нами не высились горы из трупов, страха и последствий чужих, роковых решений.

Господи, если бы она только могла увидеть себя моими глазами… Хотя бы на краткий, ускользающий миг. Мои пальцы так и застыли в полумраке кладовки, всё ещё ощущая шелковистую, живую тяжесть её волос.

И тут меня словно прошило мощным электрическим разрядом. Прозрение нахлынуло внезапно, буквально выбивая почву из-под ног.

Она ведь может.

Она — демон, обладающий способностью заглянуть в самые потаённые уголки моих мыслей, в саму суть моей кровоточащей памяти. Просто взять — и увидеть всё моими глазами. Всю мою былую ярость, слепую, иссушающую ненависть, горькие ошибки и ту постыдную трусость, которую я звал «долгом»… И то, как из этого бесплодного пепелища проросло чувство, которое я больше не в силах обуздать.

Почему эта очевидная мысль не пришла мне в голову раньше?

Пусть узнает. Пусть даже не ответит взаимностью — мне не нужно вымученное признание здесь и сейчас. Мне просто жизненно необходимо, чтобы она знала. Я смертельно, до тошноты устал молчать. Устал нести это в себе, словно постыдный тайный грех. Устал натягивать поводья самоконтроля, делая вид, что между нами лишь ледяная пустота, в то время как внутри меня всё давно кричит от её невыносимой близости.

— Нит?.. — сорвалось с моих губ едва слышным, надтреснутым шёпотом.

Я наконец разомкнул пальцы, выпуская её волосы из добровольного плена. Ладони тяжёлым грузом легли ей на плечи — осторожно, почти невесомо, будто я боялся спугнуть не её саму, а хрупкое, зыбкое марево этого мгновения. Я отступил на полшага, насколько позволяла издевательская теснота нашей коморки.

Она ещё несколько секунд хранила молчание, не поднимая головы, словно прилежно собирала по кусочкам разлетевшиеся мысли, решая, стоит ли вообще встречаться со мной взглядом. А затем всё же посмотрела — прямо, испытующе и до боли настороженно.

— Ты когда-нибудь… заглядывала в мои мысли? — спросил я. В душной тишине кладовки этот вопрос прозвучал чересчур интимно, почти святотатственно.

Её губ коснулась едва заметная, призрачная улыбка — тень прежней дерзости.

— Нет. А должна была?

— Я… не знаю, — выдохнул я, чувствуя, как голос предательски хрипнет, становясь чужим. — Просто стало интересно.

«Браво, Идо. Мастер красноречия, истинный дипломат», — язвительно отозвался внутренний голос, безжалостно высмеивая мою беспомощность.

— Если ты так этого жаждешь… — Анита выдержала томительную, звенящую паузу. В вязком полумраке её голубые глаза сверкнули чем-то лукавым и одновременно опасным. — Я могу погрузиться в них прямо сейчас.

Она не просто смотрела — она препарировала меня взглядом. Мы стояли непозволительно, вызывающе близко. Мои мысли тут же пустились в безумный пляс, спутываясь в раскалённую мешанину из запретных образов, ароматов и ощущений — ровно тех самых, которые ей не стоило видеть ни при каких обстоятельствах. Я был внутренне убежден: если правда всплывет на поверхность, я либо мгновенно сгорю от стыда, либо паду от её руки за то, что посмел так безнадежно перейти грань.

— Нет, — вырвалось у меня слишком резко, почти панически. — Потом. Обязательно как-нибудь потом.

Я не нашел ничего умнее, чем снова порывисто притянуть её к себе, пряча лицо в изгибе её шеи и надеясь, что так она перестанет сверлить меня своим «рентгеновским» взором.

— Я просто хотел сказать…

Раз уж с ментальным откровением не заладилось, придётся действовать по старинке. Простыми словами. Этими чёртовыми, неуклюжими, колючими словами, которые так сложно складывать в правду.

— Я хотел сказать, что… я… — фраза намертво застряла в горле, будто его залили густой, вязкой смолой. — Я…

«Да чтоб тебя, Идо! Хоть что-нибудь внятное из тебя сегодня выйдет?!» — яростно взвился внутренний голос.

Но договорить мне всё равно не дали. Анита внезапно накрыла мой рот ладонью, призывая к тишине, и вся обратилась в слух. Я замер, чувствуя кожей её напряжение. С кухни донеслись приглушённые, будничные голоса. Я уловил лишь обрывки фраз: что-то о вечернем душе, мерные шаги по паркету, а вскоре — отдалённый шум льющейся воды. Парень ушёл, оставив девушку в одиночестве.

— Быстро. Пока есть время, — едва слышно выдохнула Анита.

Она осторожно приоткрыла дверь, и мы наконец выскользнули из душного плена кладовки. Оказавшись в коридоре, она глубоко, судорожно вздохнула, будто сбрасывая с плеч невидимые оковы, и тут же обернулась ко мне. Её взгляд был прямым и пронзительным.

— Так что ты так отчаянно пытался сказать? — спросила она, не сводя с меня внимательных глаз.

— Я… я не считаю тебя монстром, — тихо, на одном дыхании выдохнул я.

Это было не совсем то сокровенное, что рвалось из самой глубины души, но это не было и тенью лжи. Более того — именно с этих слов нам стоило начать давным-давно. До того нелепого первого поцелуя. До путаных, вымученных признаний. До всех моих эгоистичных и собственнических порывов.

Анита улыбнулась. Не дерзко и не насмешливо, как она привыкла делать, возводя защитные барьеры, а как-то совсем по-настоящему, светло. От этой внезапной искренности у меня болезненно, до физической судороги сжалось сердце.

— Спасибо, — просто ответила она, и в этом коротком слове веса было больше, чем в любой клятве.

А ведь годами она слышала в свой адрес нечто совершенно иное. Бесконечный град обвинений, желчные угрозы, липкий, парализующий страх в глазах тех, кому она отчаянно и вопреки всему пыталась помочь. Если бы не моя малодушная трусость, если бы не этот рабский страх потерять фальшивую, никчёмную позолоту со статуса «героя», ей бы не пришлось в одиночку выносить эту травлю. Я был настолько ослеплён искусственным блеском собственных доспехов, что совершенно не замечал, как она медленно гаснет в моей тени.

Я наивно, почти преступно убеждал себя, что она держится. Что броня её духа монолитна и непробиваема, а чужие ядовитые слова отскакивают от неё, не оставляя и царапины.

Как же я был слеп… Или просто не желал видеть очевидного?

Мне было несоизмеримо удобнее верить в её неуязвимость. Считать, что она — та самая Анита, которой на всё плевать, чьё сердце высечено из кремня. Но она никогда не была такой. Она отчётливо слышала каждое гнусное слово, каждую изощрённую угрозу и каждое пожелание смерти, брошенное ей в спину. А я… я просто закрывал на это глаза. В тот момент меня заботил лишь собственный внутренний комфорт. Мне так льстило видеть её гордой, сильной и несломленной, что я и не заметил, как сам примкнул к рядам тех, кто наносил ей удары. Я оказался одним из тех, кого всегда презирал всей душой.

И даже сейчас, в это звенящее мгновение, я снова зациклен лишь на своих чувствах, напрочь игнорируя её израненное состояние.

Ничтожество. Другого определения для меня просто не существует. Почему я раз за разом забываю, что ей тоже может быть невыносимо больно? Почему я навязываюсь ей с этой внезапной, пугающей «дружбой», за которой на самом деле прячу лишь собственные неутолённые желания?

Боже, как же мне хочется со всей дури разбить голову об эту стену… Мне невыносимо, до физической тошноты стыдно перед ней.