Тень против света.

Глава 22

Спустя два часа я ждал её в коридоре, подпирая плечом стену и делая вид, что поглощён изучением трещин на потолке. Моё напускное спокойствие трещало по швам: внутри всё вибрировало от предвкушения и глухой тревоги.

Дверь её номера распахнулась бесшумно, и Анита вышла в коридор. Она не удостоила меня ни единым взглядом, не проронила ни слова, лишь обдала знакомым холодом, проходя мимо. Мы двинулись к выходу из отеля в звенящем, почти осязаемом молчании.

За то время, что она провела взаперти, я успел провернуть невозможное. Совесть подавала слабый голос где-то на периферии сознания, напоминая, что этот союз — лишь искусная фикция, плод моей хитрости и магического внушения, к которым пришлось прибегнуть, чтобы нас расписали немедленно. Я даже купил кольца. Глупый, бессмысленный жест для миссии, но я понимал: я увяз слишком глубоко. Я перегнул палку, поддавшись эгоистичному, почти болезненному желанию закрепить нашу связь хотя бы на бумаге. Отступать было поздно — мне до тошноты хотелось, чтобы в этот раз всё выглядело по-настоящему.

Вскоре перед нами выросло здание ратуши — изящное бежево-белое строение с высокими резными колоннами, чье благородство казалось неуместным для того фарса, который мы затеяли. Внутри царил торжественный полумрак, а вдоль стен тянулись кадки с пышными декоративными растениями, застывшими в неподвижном воздухе.

Нас проводили на второй этаж, в зал для церемоний. Огромное пространство, залитое мягким светом, встретило нас гулкой пустотой: здесь были только мы двое и регистратор — женщина с короткой стрижкой и лицом, не выражающим ровным счётом ничего.

Зазвучала негромкая, тягучая мелодия, эхом отражаясь от высоких сводчатых потолков. Женщина начала монотонно зачитывать положенные формулы, и её голос сливался в моей голове в неясный шум дождя. Я невольно повернул голову, разглядывая Аниту.

Она стояла рядом, глядя строго перед собой, и её профиль казался безупречным изваянием, высеченным из холодного мрамора. Взгляд её был на удивление безмятежным — ни тени прежнего раздражения, ни искр злости. На мгновение мне почудилось, что в уголках её губ заиграла едва уловимая, призрачная улыбка, и моё сердце предательски пропустило удар. Но стоило ей перевести взгляд на меня, как наваждение мгновенно рассеялось, сменившись привычной ледяной дистанцией.

Голос регистратора окончательно вырвал меня из вязкого оцепенения, заставив сфокусироваться на суровой реальности момента.

— Является ли ваше желание вступить в брак искренним, свободным и глубоко обдуманным? — Женщина смотрела прямо на меня, ожидая положенных по протоколу слов, которые должны были скрепить нашу ложь.

Я невольно перевёл взгляд на Аниту. Она тоже смотрела на меня — испытующе, не мигая, словно безмолвно бросала вызов: хватит ли мне духу довести этот безумный спектакль до финального акта? В этот миг всё внутри меня истошно кричало о том, что нужно остановиться. Сказать ей правду прямо здесь, под торжественными сводами этого зала. Признаться, что я нагло, беспардонно соврал; что этот союз — лишь плод моего эгоистичного, болезненного желания удержать её рядом, не имеющий ровным счётом никакого отношения к охоте на Эрио.

Пауза затянулась, становясь почти невыносимой, звенящей от невысказанного напряжения.

— Да, — первой нарушила тишину Анита, резко оборачиваясь к регистратору. В её голосе промелькнуло явное, острое нетерпение: видимо, её порядком утомила эта напыщенная торжественная тягомотина и фальшь ситуации.

Регистратор едва заметно улыбнулась, удовлетворенная ответом, и вновь перевела выжидающий, тяжёлый взгляд на меня.

— Да, — повторил я, на этот раз куда увереннее. К чему теперь эта запоздалая трусость? Я сам заварил эту кашу, сам шёл к этому алтарю два часа назад, не колеблясь ни секунды. Жребий был брошен.

Нам поднесли кольца — те самые, из холодного белого золота, которые я в лихорадочной спешке выбирал в ювелирной лавке. Заметив их, Анита скептически вскинула бровь и коротко, почти неслышно хмыкнула, но мгновенно вернула лицу маску официальной невозмутимости.

Я взял изящный ободок, гадая, не промахнулся ли с размером в этой суматохе. Когда она протянула мне свою узкую ладонь, я почувствовал, как мои пальцы предательски и жалко дрогнули. Волна необъяснимого, почти детского волнения накрыла меня с головой, выбивая почву из-под ног. И это сейчас?! После всех битв, порталов и смертей, что мы оставили за спиной?

— Не волнуйся так, сладкий, я тебя не укушу… — нежным, почти медовым голосом пропела Нита, склонив голову набок.

Но я видел, как в глубине её небесно-голубых глаз вспыхнул опасный, ехидный огонёк. Этот взгляд красноречиво обещал: если я промедлю в этом ступоре ещё хоть секунду, мой следующий полет в стену окажется куда болезненнее и унизительнее предыдущего.

К моему глубочайшему облегчению, интуиция не подвела — кольцо скользнуло по её пальцу идеально, словно всегда там и было. Анита не стала церемониться: она перехватила второе кольцо и надела его мне на палец одним стремительным, почти хищным движением, будто клеймила свою собственность.

Затем последовали сухие подписи в актах, дежурные, лишенные души поздравления и, наконец, та самая заветная бумажка. Свидетельство о браке. По факту — абсолютно бесполезный листок, не имеющий веса в нашем настоящем мире, но для меня в тот миг он весил больше, чем любая из моих золотых геройских наград. Печать была поставлена. Точка невозврата пройдена. Теперь мы официально были связаны чем-то большим, чем просто общая вражда.

***

Когда мы покинули здание ратуши, город обрушил на нас многоголосый шум улиц, но между нами застыла тяжёлая, почти физически ощутимая тишина. Мы неспешно брели в сторону отеля, и я краем глаза уловил, как Анита с каким-то странным, почти детским, затаённым любопытством разглядывает кольцо на своем безымянном пальце.

Я поймал себя на том, что завороженно слежу за каждым её движением, будто в этом простом жесте скрывался ключ к какой-то важной тайне.

Выбор этого кольца дался мне сложнее, чем любая военная стратегия. Я мучительно сомневался, не зная, что именно найдет отклик в её душе. Ориентироваться на предпочтения истинной хозяйки этого тела было бы верхом безрассудства: «прежняя» Анита обожала излишества — броские, кричащие украшения, усыпавшие её пальцы.

Но моя Анита была иной. Я не помнил на ней ничего, кроме единственного кулона, который она хранила как святыню.

Я мог бы пойти по пути наименьшего сопротивления и купить первое попавшееся золотое кольцо — стандартное, безликое, «как у всех». Но я слишком отчётливо понимал: её бледной, фарфоровой коже совершенно не идет эта вульгарная желтизна. В итоге мой выбор пал на тонкий, изящный ободок из белого золота, увенчанный крошечным фиолетовым камнем. В свете ювелирной лавки мне почудилось, что его глубокие грани вспыхивают точно таким же магическим, яростным огнем, какой загорается в её глазах, когда она гневается или празднует победу.

— Даже немного жаль, что когда мы вернемся домой, это кольцо достанется законной владелице тела, — ровно произнесла Анита. Она всё ещё избегала моего взгляда, но в её интонации промелькнула едва уловимая нотка искренности. Значит, я не прогадал. Значит, украшение ей приглянулось.

Эта мимолетная вспышка радости в моей груди мгновенно сменилась горьким привкусом, стоило ей заговорить снова.

— Вот скажи мне, Идо… Ты хоть на мгновение задумывался о последствиях, когда выдвигал эту безумную затею с браком?

Я открыл было рот, чтобы возразить, но она пресекла мою попытку одним резким, хлёстким жестом, не терпящим возражений.

— Мало того, что мы заперты в чужих телах, которые очнутся бог весть где, когда наши души покинут этот мир… так они теперь ещё и связаны узами брака. Если ты не привык считаться с моими чувствами, мог бы проявить хоть каплю милосердия к судьбам этих людей! Мы и так перевернули их жизни с ног на голову, если не разрушили окончательно, а теперь ещё и это, — она вскинула руку, и фиолетовый камень хищно, почти обвиняюще сверкнул в лучах полуденного солнца. — Не знаю, как поступишь ты, а я, пожалуй, оставлю истинной владелице этого тела весточку. Чтобы несчастная хотя бы отдалённо понимала, какая чертовщина приключилась с ней за эти безумные дни.

Мы достигли дверей отеля в тягостном безмолвии. Не дожидаясь моей реакции и не оборачиваясь, Анита стремительно шагнула в распахнутый зёв лифта. Створки начали медленно, неумолимо сходиться, отрезая её образ от меня. Последним, что я успел зафиксировать до того, как металл окончательно скрыл её, был её холодный, пронизывающий насквозь обвиняющий взгляд.

Я остался стоять в холле, оглушённый тишиной, чувствуя, как внутри всё выгорает до пепла. Она была права. Безжалостно права. Я был настолько одержим эгоистичным желанием закрепить её за собой, что оправдал этот фарс перед собственной совестью «высшей необходимостью миссии». Но неприглядная истина была куда грязнее и проще: я жаждал обладать ею, чувствовать власть над ней — хотя бы здесь, в этой иллюзорной реальности, хотя бы в статусе фиктивного мужа.

***

Вечер подступил незаметно, крадучись по углам комнаты длинными сиреневыми тенями. Кажется, я так и просидел на краю измятой постели с самого момента нашего возвращения, застыв в тягостном оцепенении и бесконечно перемалывая в уме детали нашей ссоры. Тишину номера взорвал резкий, настойчивый стук в дверь. Сердце предательски подскочило к самому горлу, выбивая рваный ритм. «Это она?» — единственная мысль, в которую отчаянно хотелось верить, оглушила меня своей внезапностью.

Я рванул к выходу и настежь распахнул дверь. На пороге действительно стояла Анита. На ней был легкий светлый топ, из-под которого виднелись завязанные на шее белоснежные бретельки купальника, и короткие шорты. В руках она сжимала свёрнутое полотенце и невесомую пляжную накидку.

— Дорогой муж… — выплюнула она это обращение, и её лицо на мгновение исказилось в гримасе, будто само слово причиняло ей физическую боль. — Даю тебе ровно две минуты. После чего ухожу на море одна.

Всё, на что меня хватило в ту секунду — это судорожно, почти комично кивнуть. Я бросился в глубь комнаты, на ходу выуживая из чемодана первые попавшиеся шорты, отдалённо напоминавшие плавательные. Схватил полотенце и выскочил в коридор, едва не запутавшись в собственных ногах от непривычной спешки. Анита уже ждала у лифта, нетерпеливо притоптывая ногой и постукивая тонкими пальцами по ткани накидки.

— Ты что, всё это время в номере просидел? — спросила она, когда стальные двери лифта сомкнулись, отрезая нас от остального мира в тесном пространстве кабины.

Я лишь молча подтвердил её догадку коротким кивком.

— Даже поесть не выходил? — в её голосе проскользнуло искреннее, нескрываемое удивление. Она внимательно всмотрелась в моё лицо, изучая его так, словно видела впервые.

Я снова кивнул, окончательно лишившись дара речи под её пристальным взором. И вдруг она негромко, коротко рассмеялась. От этого чистого, живого звука в моей измученной душе внезапно стало тепло, словно сквозь тучи наконец пробилось солнце.

— Отчего же? Неужели тебе стало так стыдно за свой поступок, что кусок в горло не лез? — её голос прозвучал с тонким, едва уловимым налётом иронии, который, впрочем, не скрывал глубокого внутреннего напряжения.

— Прости меня, — выпалил я.

Смех оборвался мгновенно, точно нить. Искренняя улыбка исчезла с её лица, уступив место привычной, пугающей серьезности, за которой она привыкла прятать свою уязвимость. Воздух в тесном пространстве лифта будто стал гуще, тяжелее, пропитываясь электричеством невысказанных слов.

— За что именно ты просишь прощения? — её голос зазвучал тише, почти шёпотом, но в нём отчётливо прорезались опасные, ледяные нотки. — За те слова в номере, что хлестали наотмашь? За то, что решил бесцеремонно, по-хозяйски влезть мне в самую душу и вывернуть её наизнанку, хотя тебя об этом никто не просил? Или за то, что в очередной раз, не моргнув глазом, принял судьбоносное решение за меня? А может…

— За всё, Анита, — перебил я её, не давая продолжить этот бесконечный, разрывающий сердце список.

Я понимал: что бы она ни произнесла дальше, какой бы грех из нашего общего прошлого или настоящего ни припомнила — она будет безоговорочно права. За каждой её претензией стояла моя вина, и никакие оправдания, никакие «благие намерения» сейчас не имели ни малейшего смысла. Я просто стоял перед ней — Герой, оказавшийся в плену собственной лжи.

Створки лифта разошлись с негромким, мелодичным писком. Анита стремительно пересекла холл и направилась к выходу, а я следовал за ней, словно привязанный невидимой, натянутой до предела нитью. Несмотря на приближающиеся сумерки, солнце всё ещё стояло высоко, слепя глаза и обжигая кожу сухим, изнуряющим жаром. Улицы приморского городка казались почти вымершими.

— Ты сам признал, что не склонен скрывать свои изъяны, так что перечислять их заново нет ни малейшего смысла, — заговорила она, по-прежнему не оборачиваясь. — Я не понимаю тебя, Идо.

Она мельком взглянула на меня через плечо, и в этом мимолетном взоре я уловил больше искреннего смятения, чем привычного льда.

— Я пытаюсь отыскать хоть каплю логики в твоих поступках, но терплю крах. А такие выходки, как сегодня, и вовсе выбивают почву у меня из-под ног. Я не могу взять в толк, почему ты с таким отчаянием, граничащим с безумием, жаждешь сближения со мной… Разумеется… — Она сделала паузу, подбирая слова, словно шла по минному полю. — Не стану лукавить: мне льстит, что в тот портал ты шагнул по доброй воле. Льстит, что ты дважды вырывал меня из лап смерти. И те слова… о готовности встать на мою сторону, даже если тебя заклеймят чудовищем… Мне хочется верить, что ты видишь во мне союзника, напарника и… кого-то ещё.

Её голос едва заметно дрогнул на последней фразе, и я осознал: она смущена. Она всё понимает. Теперь я был окончательно уверен — в её сознании пустила корни мысль о том, что для меня она давно перестала быть просто врагом или случайным попутчиком. Но Анита мгновенно взяла себя в руки, вновь воздвигая незримый барьер.

— Но если ты действительно жаждешь моего прощения, немедленно забудь об этих никчёмных мыслях. Не смей больше повторять, что готов обернуться монстром ради меня, — она резко замерла и развернулась ко мне всем телом. — Я желала погибнуть от твоего ослепительного света вовсе не для того, чтобы сейчас выслушивать подобные вещи. Я хотела, чтобы ты наконец стал тем идеальным героем, которого в тебе видят люди. Чтобы ты одержал честный верх над демоницей, за которой охотился столько лет. Я прощу тебя лишь при одном условии: пообещай мне… навсегда оставаться тем самым героем, который меня ненавидит.

Она смотрела на меня в упор. В её позе сквозили привычная холодная решимость и напускная жестокость, но глаза… В их небесной глубине, пронизанной тонкими фиолетовыми искрами, я разглядел нечто иное. Там, вопреки всем её словам, теплилась хрупкая, почти осязаемая надежда на то, что всё сказанное мной ранее не было искусной ложью.

Она требовала, чтобы я оставался Героем. Жаждала моей ненависти. Почти умоляла, чтобы мы продолжали играть опостылевшие роли непримиримых врагов, потому что в этом понятном и предсказуемом аду ей было привычнее и безопаснее. Но её глаза молили о прямо противоположном.

Или мне это только казалось в лучах заходящего солнца?

Впрочем, даже если и казалось… Я больше не позволю ей в одиночку захлёбываться в этом вязком болоте из долга и одиночества.

— В таком случае, мне не нужно твоё прощение, — отрезал я.

Голос прозвучал неожиданно твёрдо, даже для меня самого, отразившись от стен ближайших домов. Я видел, как она непроизвольно вздрогнула от этой резкости, как пошатнулась её самоуверенность.

— Знаю, что ты у нас чересчур добродетельная, — я позволил себе ехидную, почти провокационную улыбку, — и печешься о моей «светлой» репутации куда больше, чем я сам. Но ты не вправе решать за меня, Анита. Свой выбор я сделал уже давно, и он не подлежит обжалованию.

Я сократил дистанцию между нами, заставляя её запрокинуть голову, чтобы поймать мой непреклонный взгляд.

— Нравится тебе это или нет, но тебе придётся принять меня таким — со всеми моими сомнительными решениями. Переубедить меня не получится, даже не пытайся тратить на это силы.

— Ты пожалеешь об этом, Идо, — почти прошипела она. Напускное спокойствие окончательно покинуло её, уступив место искренней, пылающей ярости.

— Глупости, — мягко ответил я, гася её гнев своим спокойствием.

Я пошел на риск: осторожно положил руку ей на плечо, чувствуя под пальцами стальное напряжение мышц, и слегка развернул в сторону бескрайнего океана, побуждая двигаться дальше. Мы двинулись по направлению к набережной, где солёный, пахнущий свободой ветер уже вовсю трепал наши волосы.

— Ну почему ты такой невыносимый?! — взорвалась она, сокрушённо всплеснув руками.

Девушка резким, рваным движением сбросила мою ладонь и прибавила шагу, стремительно вырываясь вперёд. Она шла, не оборачиваясь, чеканя шаг по нагретому тротуару, а её шорты и край перекинутого через плечо полотенца мелькали впереди, словно белое знамя её негласной капитуляции перед моим невыносимым упрямством.

Я лишь молча улыбнулся ей в спину, позволяя тёплому ветру остудить пылающее лицо.

«Потому что я не умею и не хочу быть другим, лучик», — ответил я ей мысленно, провожая взглядом её тонкий силуэт. — «Потому что я слишком долго, целую вечность, ждал этого мгновения. Потому что больше не намерен терять тебя — ни в той разорванной реальности, ни в этой хрупкой иллюзии».

Я сдержал эти признания, запер их в самом потаённом уголке сердца, отчетливо понимая: сейчас они подобны удару молота по тонкому стеклу. Они лишь разрушат тот едва осязаемый, призрачный мостик, который мы в муках начали возводить заново. Я выскажу ей всё, когда время созреет, когда наступит тот единственный, истинный момент. Когда она будет готова не только выслушать мои слова, но и по-настоящему впустить их в свою душу. И тогда она уже не посмеет, не сможет просто так от меня отмахнуться.

Нужно лишь набраться терпения. Ещё совсем немного. Сдержись, Идо. Не спугни её своим напором раньше срока. Дай ей привыкнуть к тому, что ты — рядом.