Тень против света.

Глава 18

***

Реальность, как это часто бывает, оказалась на редкость несговорчивой. Самолеты в нужный нам город отправлялись всего раз в неделю, и по каноничному закону подлости последний лайнер скрылся в облаках сегодня утром. Выбор сузился до железной дороги.

Полтора дня в пути. Конечно, это не пара часов в небесном лазурите, но и не изматывающая неделя в тесном салоне автомобиля. В любом случае, мерный стук колёс был куда лучше бессмысленного ожидания. Мы не стали искушать судьбу и взяли билеты на вечерний состав. Если графики не врут, послезавтра на рассвете мы окажемся в пункте назначения.

А дальше — финальный рывок. Последняя охота. И всё. Конец долгого, извилистого пути.

Нам придётся навсегда распрощаться с этим миром.

Эта мысль отозвалась резким, тягучим холодом где-то под рёбрами. Уходить не хотелось. Совсем. Этот мир — шумный, порой до абсурда безумный и изначально абсолютно чужой — успел стать для меня… по-настоящему живым. И вырывать его из своего сердца оказалось куда мучительнее, чем я смела предположить в самом начале.

Поезд должен был тронуться в 18:30. За двадцать минут до отправления мы уже стояли на перроне. Всё шло по расписанию: без суеты и лишней нервотрёпки, будто мы не на смертельную схватку отправлялись, а возвращались в родные края после короткого отпуска.

Когда мы припарковались, я почти сразу выскользнула из машины, подставив лицо вечернему ветру, а Идо замешкался. Он замер у водительской двери, надолго погрузившись в неподвижное созерцание пустоты перед собой. Его черты казались необычайно сосредоточенными, даже тяжёлыми, словно он принимал какое-то фатальное решение. Наконец он глубоко, через силу выдохнул и, стряхнув наваждение, направился вслед за мной к платформам.

Всю дорогу до вагона он хранил молчание. Но это не было его привычным, ленивым затишьем или спокойной созерцательностью. Это молчание ощущалось вязким, беспросветным, пропитанным скрытой тревогой и какой-то щемящей, почти осязаемой грустью. Я несколько раз украдкой ловила его профиль и в конце концов не выдержала:

— Что-то не так?

Он ответил не сразу. Мы прошли ещё несколько метров под неумолимый аккомпанемент вокзального многоголосья: объявлений диспетчера, суеты отъезжающих и далёкого, скрежещущего звука металла о металл.

— Не совсем, — наконец выдавил он, и голос его прозвучал глухо, почти безжизненно. — Просто… теперь, когда мы вплотную приблизились к финалу, я начал по-настоящему об этом задумываться.

Он поднял взор к низкому небу, словно надеясь отыскать в этой свинцовой вате хоть какой-то ответ, а затем перевёл взгляд на собственные ладони. Идо медленно, с каким-то странным усилием сжимал и разжимал пальцы, будто заново проверяя их на послушность.

— Мы ведь просто захватили эти тела, — продолжил он тише, и в его интонациях отчётливо прорезалась едкая горечь. — До того, как мы… как наши сущности… — он замялся, подбирая слова, и криво, почти болезненно усмехнулся. — Чёрт, я даже не знаю, как правильно окрестить это безумие.

Он посмотрел на меня с нескрываемой надеждой, словно я обладала тайным знанием и могла помочь ему сформулировать то, что не давало покоя.

— В общем, до того момента, как мы заняли эти оболочки… у них ведь была своя, настоящая жизнь. Свои привычки, мелкие радости, сокровенные привязанности и потаённые страхи. Что останется от них, от этих людей, когда мы решим вернуться домой? Что мы им вернём?

Он на мгновение умолк, подавленный тяжестью собственных мыслей, а затем добавил почти шёпотом, едва шевеля губами:

— Ты хоть раз чувствовала присутствие кого-то ещё? Что та, другая… исконная хозяйка твоего тела… пытается пробиться сквозь тебя наружу?

Я медленно, со всей серьезностью покачала головой.

— Вот и у меня точно так же, — выдохнул он, и в этом выдохе слышалось отчаяние. — Словно того, прежнего «меня» никогда и не существовало в природе. У меня нет ни крупицы его воспоминаний, ни отголоска его чувств — лишь абсолютная, звенящая пустота. И это пугает до дрожи. — Его взгляд стал пронзительным, цепким, он вглядывался в меня, ища подтверждения своим опасениям. — А что, если он больше никогда не вернётся? Что, если, занимая это место, мы стёрли их личности навсегда, без права на восстановление?

Я остановилась прямо посреди перрона и коснулась его плеча, стараясь вложить в это мимолетное прикосновение всю возможную уверенность.

— Всё будет в порядке, — произнесла я максимально спокойным и ровным тоном, каким обычно успокаивают раненых. — Просто наши души оказались несоизмеримо сильнее. Они доминируют, подавляя всё остальное, поэтому прежние «я» не могут пробиться сквозь наш натиск. Они не исчезли бесследно, Идо, они просто погружены в глубокий сон где-то на самом дне подсознания. В этом нет ничего противоестественного или фатального.

По его лицу было ясно: моё «утешение» не возымело должного эффекта. Тревога в глубине его серых глаз никуда не делась, лишь спряталась чуть глубже.

— Ладно, — я вздохнула, понимая, что дежурными фразами здесь не отделаться. — Давай попробую объяснить более доходчиво.

Я на мгновение замолкла, выуживая из глубин памяти обрывки маминых рассказов — те давние беседы, которые в детстве казались мне невыносимо скучными и путаными.

— У моей матери были глубокие познания в механике мироздания, — начала я, стараясь придать голосу уверенности. — Она ведала об особенностях нашего мира и тех реальностей, что лежат за гранью. Однажды она объяснила мне принцип… Слушай внимательно: миров бесчисленное множество. И в каждом из них может существовать либо множество твоих копий, либо ни одной. Если ты во всех вселенных единственен, то при переходе твоя сущность уходит вместе с плотью — ты просто бесследно исчезаешь из прежнего мира.

Я сделала короткую паузу, проверяя, ловит ли он нить моих рассуждений. Идо слушал затаив дыхание.

— Но если в ином мире уже существует твой двойник, то при переходе душа покидает родную оболочку и вселяется в готовую форму. В тело этой реальности. И если твоя воля и дух по каким-то причинам оказываются сильнее, они просто подавляют, заглушают ту искру жизни, что теплилась здесь прежде.

Я позволила себе слабую, почти мимолетную улыбку — в моей голове это объяснение выглядело стройным и логичным.

— Знаешь, — он усмехнулся, и в его тоне промелькнуло знакомое лукавство, — до этой лекции по метафизике мне спалось куда спокойнее.

Затем его взгляд стал хитрым, в нём зажглись озорные искорки, свойственные прежнему Идо.

— Но теперь меня терзает иная загадка. Если наша душа покинула родную плоть… то где сейчас пребывают наши настоящие тела? Мы что, валяемся там без сознания на радость прохожим? — уголки его губ дрогнули в ироничной усмешке.

— Ну-у… — я на мгновение замялась, вынужденно признавая своё поражение в этом теоретическом споре. — Этого я, честно говоря, не ведаю. Возможно, и так. А может, они замерли где-то в безвременье, в самой пустоте портала. И когда мы шагнём обратно, они просто… притянутся к нам, как магнит к стали.

Я добавила чуть тише, почти про себя, словно заклиная судьбу:

— По крайней мере, я очень на это надеюсь.

— Запутанно всё это, — хмыкнул Идо, качнув головой, будто стряхивая морок. — Но теперь в этом безумии хотя бы прослеживается логика. Пожалуй, приму твою версию за истину и перестану изводить себя догадками. Остается лишь уповать на то, что когда истинный хозяин этого тела очнётся, он хотя бы обнаружит свою машину на стоянке в целости. Если они будут помнить о нас — это даже неплохо.

— Сомневаюсь, — возразила я, ощущая, как по спине пробежал лёгкий холодок от собственных слов. — Представь: обычный человек, далёкий от магии и тайн иных измерений, внезапно осознаёт, что его телом завладела иная версия его самого. Боюсь, такой «подарок» памяти просто лишит его рассудка.

Я неопределенно пожала плечами, глядя на проплывающие мимо пустые пути.

— Хотя… вряд ли они придут в восторг, очнувшись за тысячи километров от порога собственного дома. Так что, возможно, сохранить крупицы воспоминаний — не самый худший сценарий. А может, — я невольно понизила голос до доверительного шёпота, — они и сейчас всё видят? Наблюдают за нами из своей ментальной клетки, запертые в абсолютном, пугающем безмолвии?

— Да уж… — Идо издал тихий, почти сочувственный смешок, в котором сквозила горькая ирония. — Взяли и перевернули жизни несчастных с ног на голову, даже не спросив разрешения.

В этот миг пространство вокзала прорезал оглушительный, торжествующий гудок — многотонная махина поезда неумолимо приближалась к перрону. Сталь надсадно заскрипела, воздух наполнился нарастающим, вибрирующим гулом, и вскоре тяжелый состав, окутанный запахами раскаленного железа и дорожной пыли, медленно вполз на платформу.

Мы оказались в вагоне одними из первых. Внутри царило непривычное, почти стерильное безлюдье. Идо, не раздумывая, выкупил купе целиком, чтобы гарантировать нам право на долгожданную тишину и возможность наконец-то выдохнуть, скрывшись от посторонних глаз.

Едва переступив порог нашего временного убежища, я забросила сумки на верхнюю полку, наспех расстелила постель и с блаженным вздохом растянулась на матрасе, чувствуя, как уходит напряжение из гудящих ног. Идо занял место напротив, на такой же верхней полке.

Какое-то время в купе властвовало мирное уединение: он с головой ушёл в книгу, а я лениво и бессмысленно перелистывала ленту в телефоне, пока связь окончательно не оборвалась в густых приграничных лесах. Когда экран погас, я спустилась вниз. Под мерное покачивание вагона я быстро нарезала фрукты, хлеб и колбасу, сооружая наш скромный, но уютный дорожный стол. Идо одобрительно хмыкнул, спрыгнул на пол и отправился к проводнику за чаем.

Вскоре мы уже сидели друг напротив друга у узкого столика, прижимая ладони к горячим стаканам в звенящих подстаканниках. Мы ужинали под гипнотический, убаюкивающий стук колёс, который постепенно вытеснял из сознания тревожные тени прошедшего дня.

***

Вечер медленно оседал на верхушки деревьев, словно кто-то осторожно укрывал лес тяжёлым бархатным покрывалом. Вагон погрузился в тягучий полумрак: лампы ещё не зажгли, и скудный свет просачивался внутрь лишь сквозь пыльные стёкла, растекаясь по стенам тусклыми, призрачными бликами. Поезд на полной скорости нёсся сквозь чащу. Густая зелень за окном плавилась в палитре сумерек — от теплого изумруда до глубокого, почти чернильного индиго. В просветах между стволами изредка вспыхивали узкие ленты речушек, ловившие последние, умирающие отблески заката. Всё вокруг дышало убаюкивающим, гипнотическим ритмом бесконечной дороги.

В этой размеренной тишине, нарушаемой лишь мерным перестуком колес, мы пили горячий чай. Я и Идо.

Сама мысль об этом казалась верхом абсурда, злой шуткой судьбы. Скажи мне кто-нибудь пару лет назад, что я буду вот так — спокойно, почти по-домашнему — ехать в купе и делить ужин с Идо Бутэрном, я бы сочла собеседника безумцем. Или прикончила бы на месте за оскорбление.

Я украдкой взглянула на него. Он сидел, непринужденно прислонившись плечом к стене, и отрешенно наблюдал за тем, как ускользает за горизонт пейзаж. Собранный, тихий, сосредоточенный. В этом мягком свете он совсем не походил на того самоуверенного, ослеплённого догмами праведника, который когда-то был моим заклятым врагом.

Неужели это правда он? Тот самый человек, с которым мы раз за разом сходились в смертельном танце на поле боя? Тот, кому пророчили стать карающей десницей и выжечь «зло» в моём лице до самого основания? Теперь же этот парень дважды вырвал меня из лап смерти, оба раза поставив на кон собственную жизнь. И ради чего?

Неужели за годы нашей войны он настолько сросся с этим противостоянием, что просто не желал терять «идеального врага»? Или за всеми его поступками и впрямь стоит искреннее, почти самоубийственное желание заглянуть мне в душу?

Но зачем ему я? Моя дружба — это не дар, а приговор. Худший способ навлечь на себя гнев тех, кто ещё вчера его боготворил. Идо далеко не глуп, он должен осознавать тяжесть последствий каждого своего шага, каждого брошенного в мою сторону взгляда.

Меньше всего на свете я хотела, чтобы он стал для них таким же изгоем, как я. Не хотела даже представлять, как его имя станут произносить с брезгливым шёпотом, клеймя «предателем» лишь за то, что он посмел увидеть человека в той, кого мир привык считать чудовищем.

Я снова отвернулась к окну, стараясь вытеснить эти навязчивые страхи. Не хотелось забивать голову всем «этим» — липким, пугающим и непонятным. Хотя под коротким словом «это», если быть до конца честной с самой собой, скрывался один-единственный человек.

Идо.

Его и так стало слишком много в моей жизни. Слишком близко, слишком ощутимо… слишком опасно. Эта странная, внезапно возникшая связь и пугающая интимность момента не предвещали ничего хорошего. Я буквально силой воли заставляла себя не привязываться к нему. Не сейчас, когда окончательное решение уже было принято и выжжено в сознании калёным железом.

Я вернусь в родной мир. Соберу всех демонов, верну их домой — и уйду вместе с ними. Так будет правильно. Это единственный финал, способный восстановить пошатнувшееся равновесие. И когда наступит миг шага в портал, я не хочу тащить за собой неподъёмный груз из наивных сожалений и осколков разбитого сердца.

— Ты ведь всегда хотела быть героем, верно? — его голос внезапно разрезал тишину, словно клинок — тонкую ткань.

В мутном отражении оконного стекла я увидела, что он наблюдает за мной. Медленно обернувшись, я встретила его внимательный, пронизывающий взгляд, в которых сейчас застыла странная печаль.

— Да… — ответ сорвался с губ непривычно робко, будто я сама впервые осмелилась облечь эту истину в слова.

— Почему? — тут же последовал новый вопрос, тихий, но настойчивый, не дающий возможности ускользнуть.

Я замолчала, делая глоток уже остывшего чая. Позволила терпкому теплу на мгновение унять дрожь в мыслях. Мерный, гипнотический стук колес располагал к той опасной искренности, на которую решаются лишь в сумерках.

— Потому что… у меня есть сила. И это глупое, неискоренимое желание защищать, — я на секунду замялась, сомневаясь, стоит ли обнажать перед ним душу. Но слова уже лились сами собой. — Мама всегда повторяла: если в твоих силах помочь — помоги. Она учила меня не сдаваться и оставаться честной прежде всего с собой. — В горле неприятно сжалось, мешая дышать. — Она верила в меня. Верила, что я смогу стать той, кого будут любить и уважать, невзирая на моё происхождение…

Я попыталась улыбнуться, но губы лишь дрогнули в болезненной, изломанной гримасе. Память о матери отозвалась резким уколом где-то под рёбрами.

— А ты? — я перевела на него взгляд, стараясь скрыть минутную слабость. — Почему ты решил стать героем?

Он ответил не сразу. Сначала долго всматривался в окно, где лес окончательно утонул в чернильной мгле, превратившись в безмолвную монолитную стену.

— Я просто хотел стать сильнее, — наконец произнес он, и в его голосе прорезалась интонация старой, так и не зажившей раны. — Мечтал защитить тех, кто был мне дорог. В детстве я не смог этого сделать. Да и что я мог? Маленький, испуганный ребенок, замерший перед лицом хаоса…

Его тон стал ещё тише, почти превратившись в едва различимый шепот, полный застарелой горечи.

— Тогда я жил лишь одной мечтой: найти и уничтожить тех тварей, что сожгли моих родителей заживо.

Он резко повернул голову ко мне, будто только сейчас осознав, кому именно доверил эту страшную исповедь. В глубине его зрачков вспыхнуло запоздалое раскаяние — острое и колючее.

— Не принимай это на свой счет, — быстро добавил он, и в его голосе промелькнула тень вины. — Ты к тем существам не имеешь никакого отношения.

— И всё же… — я ответила почти беззвучно, глядя в тёмную пустоту за окном, — я — одна из них.

Обида не обожгла меня изнутри. Я не чувствовала ни гнева, ни желания защищаться — лишь свинцовую тяжесть. Я слишком хорошо понимала его ярость. Те демоны действительно превратили его реальность в пепелище, не оставив после себя ничего, кроме агонии и запаха гари. Им не было оправдания.

Но была одна деталь… крошечный изъян в его картине мира, который менял всё. Он ошибался. И эта роковая ошибка долгие годы служила фундаментом всей его жизни.

Наверное, мне стоило промолчать. Задушить эту горькую правду в себе, сохранив в целости его привычный мир. Но слова сорвались с губ прежде, чем разум успел возвести баррикады.

— Ты действительно уверен, что это были демоны?

Идо замер. Он посмотрел на меня с нескрываемым изумлением, словно я только что заговорила на мёртвом, давно забытом языке.

— Они спалили наш дом до основания, — отчеканил он, и я заметила, как его пальцы судорожно, до белизны в суставах, сжали край стола. — Не дали родителям ни единого шанса на спасение. Я выжил лишь потому, что Элиот вытащил меня из того ада. Кто ещё, по-твоему, способен на подобное зверство?

Я горько, почти сочувственно усмехнулась. Сгорел сарай — гори и хата… Раз уж мы начали рушить декорации этой затянувшейся пьесы, пойдем до конца.

— Тот, кто свято верил, что ради спасения мира допустима любая жертва, — тихо произнесла я.

— О чём ты говоришь? — его голос стал подозрительно глухим, лишённым красок, словно из него разом выкачали весь воздух.

По его взгляду я видела: осознание уже начало просачиваться сквозь трещины в его защите. Он либо догадывался об этом раньше, либо на подсознательном уровне всегда хранил это знание, упрямо отказываясь в него верить.

— Ты спрашивал, заглядывала ли я в твои мысли, — начала я, и каждое слово падало в тишину купе тяжёлым камнем. — Один раз это действительно случилось. В день нашей первой встречи. Мне жизненно необходимо было понять, кто ты и как мне действовать. Тогда я мельком увидела обрывки твоих воспоминаний, но один фрагмент был намеренно и очень искусно запечатан. Я не стала взламывать ту печать.

Я сделала паузу. В наступившем молчании отчётливо слышался лишь надсадный, монотонный стук колес, уносящий нас в непроглядную темноту ночи.

— Но позже мне открылась память другого человека. И тогда пазл, который я так долго не могла собрать, наконец сложился. Теперь я знаю, Идо… Я знаю, что на самом деле скрыто за той стеной в твоём сознании.

— Элиот?.. — его голос сорвался на бесцветный шёпот, лишённый всякой надежды. — Это он… он запечатал те воспоминания?

Я молча кивнула, не в силах отвести взгляда от его лица. На нём, словно в замедленной съёмке, отражалась целая гамма чувств: от яростного отрицания до леденящего, парализующего ужаса.

— Ты можешь показать мне? — спросил Идо. В его тоне больше не осталось места сомнениям — лишь оголённая, острая, как бритва, необходимость.

Я могла. Разумеется, это было в моих силах. Но я слишком ясно представляла, какая бездна разверзнется, стоит лишь коснуться той магической печати. Эта правда не просто ранит — она хладнокровно уничтожит его, выбив последнюю опору, на которой он строил свою личность все эти годы.

— Тебе не понравится эта истина, Идо, — я сделала последнюю, почти отчаянную попытку уберечь его от краха.

— Мы уже начали этот разговор, — твёрдо, с внезапно прорезавшейся сталью в голосе отрезал он. — И твой намёк был слишком прозрачен, чтобы я мог просто отмахнуться от него. Если всё так, как ты говоришь… я должен увидеть это своими глазами. Прямо сейчас. Покажи.

Я медленно кивнула, принимая его безмолвный вызов. Наши взгляды встретились, скрестились, и я позволила своей силе мягко, но неумолимо коснуться его разума. Я шагнула в самую гущу его памяти — туда, где за монолитной стеной, покрытой инеем запретных чар, десятилетиями томились заглушённые крики, едкий запах гари и чудовищная, выверенная ложь.

Я коснулась печати, наложенной рукой Элиота. От неё веяло холодной, расчётливой мощью наставника, который не просто оберегал ученика, а перекраивал его душу под свои нужды. Одним коротким, резким усилием воли я сокрушила эту преграду. Магическая стена рассыпалась в прах, обнажая зияющую рану прошлого и заставляя Идо вновь очутиться в эпицентре того страшного дня. Пришло время правде, какой бы безжалостной и колючей она ни была, наконец-то выйти на свет из своей многолетней темницы.

Вслед за Идо я скользнула в зыбкое, раскалённое марево его воспоминаний. Если быть до конца честной, это было одно из тех видений, которые не стираются из памяти, даже если их выжечь. Я уже созерцала однажды, как с треском рушится жизнь маленького мальчика, и предпочла бы больше никогда — ни в одной из реальностей — не возвращаться в этот ад.

Воздух в купе словно исчез, вытесненный призрачным жаром далёкого пожара. Идо вздрогнул, его зрачки расширились, отражая не свет лампы, а всполохи огня, который сейчас заново пожирал его детство.

***

Улица была залита светом — слепящим, невыносимо ярким, почти полуденным. Но стоило вскинуть голову к зениту, как становилось ясно: солнце здесь ни при чём. Полная, безучастная луна висела в небе холодным свидетелем, а истинный источник сияния неистовствовал внизу — в самом сердце огненного шторма.

Пожары полыхали повсюду, пожирая округу с ненасытной, первобытной жадностью. Пламя пировало без разбора: в его пасти исчезали дома, вековые деревья, торговые лавки и люди. Огонь шипел и ревел, словно сорвавшееся с цепи чудовище. Воздух сделался густым, вязким от гари; он царапал гортань и выедал глаза, оседая на языке тяжёлым, горьким привкусом пепла. Жар накатывал плотными волнами, от которых кожа зудела и готова была пойти пузырями.

Пространство разрывали крики — симфония чистого, животного ужаса и запредельного отчаяния. Кто-то звал близких, кто-то молил о пощаде, а кто-то просто исходил криком, потому что тишина в этом аду была невыносима. Люди метались, точно муравьи в растерзанном муравейнике: сталкивались, падали и снова карабкались вверх, цепляясь за призрачный шанс на спасение. Где-то вдалеке рокотал нечеловеческий рык — низкий, гортанный звук, от которого кровь стыла в жилах, а ему вторили надрывные, безнадежные рыдания.

И на фоне этого рукотворного апокалипсиса разворачивалась иная сцена — пугающая своей звенящей тишиной и ледяным хладнокровием.

Женщина. Красивая, черноволосая, с лицом, искажённым мукой, не вмещавшейся ни в какие человеческие рамки. Она стояла, вытянув руки вперёд, и отчаянно била ими по воздуху, словно пытаясь проломить невидимую упругую преграду. Магический барьер — прозрачный, как горный хрусталь, но абсолютно непреодолимый.

Перед ней замер мальчик. Хрупкий ребенок лет шести — слишком маленький, чтобы оказаться в эпицентре такого кошмара.

Голос матери дрожал и срывался, превращаясь в сиплый хрип. В нём не осталось и тени страха за собственную жизнь — лишь всепоглощающий, исступлённый ужас за сына.

— Молю тебя… — слова тонули в гуле пожара, — опусти барьер, пожалуйста… Пощади его!

Мальчик медленно обернулся. Его взгляд был растерянным, подёрнутым дымкой непонимания, но странно спокойным. Он смотрел туда, куда был обращен умоляющий взор его матери — туда, где за невидимой чертой стоял их единственный, последний шанс на спасение.

Чуть поодаль, в кольце беснующегося пламени, замер высокий мужчина. Его светлая рубаха, расшитая золотыми узорами, сияла безупречной чистотой — ни пятнышка копоти, ни брызг крови, ни единого следа того ада, что бушевал вокруг. Казалось, сама трагедия раболепно обходила его стороной, признавая в нём не случайного свидетеля, а истинного хозяина и хладнокровного дирижера этого кошмара.

Взгляд его был ледяным, отстранённым, словно обращённым в вечность. В нём не читалось ни ярости, ни сомнений, ни тем более сострадания — лишь сухой, математический расчёт. Слова, сорвавшиеся с его губ, прозвучали пугающе ровно, без тени раскаяния, будто всё происходящее было лишь пунктом в давно утверждённом стратегическом плане.

— Спасения без жертв не бывает, Амели. Ты сама это прекрасно понимаешь, — произнёс он, и этот голос, лишённый эмоций, перекрыл даже рёв пожара.

Слова упали тяжёлыми могильными плитами, вынося окончательный, не подлежащий обжалованию приговор.

Женщина захлебнулась рыданиями и рухнула на колени, словно из её тела в один миг выдернули опору. Силы оставили её; она больше не колотила в невидимую стену, осознав её абсолютную монолитность.

— Хотя бы Идо… — выдохнула она, и в этом звуке, надтреснутом и слабом, было больше предсмертной мольбы, чем жизни. — Спаси хотя бы его, Элиот! Ему ведь всего шесть… Заклинаю тебя всем святым, забери его! Уведи отсюда…

Её голос тонул в алчном гуле огня, в предсмертном стоне рушащихся балок и в агонии гибнущего города. Мужчина даже не вздрогнул. Его лицо оставалось маской идеального, бездушного спокойствия, не тронутого человеческим горем.

— Нет, — отрезал он. Одно слово, короткое и острое, как удар милосердия.

Элиот сделал шаг назад, в тень, физически разрывая связь и отсекая саму возможность дальнейшего спора.

Маленький Идо посмотрел на мать. В тот миг ему не было страшно так, как обычно боятся дети перед раскатами грозы. В его неокрепшей душе разверзлась иная бездна — чёрная, ледяная пустота от осознания того, что мир его матери, его единственный оплот безопасности, только что превратился в прах.

— Мама?.. — едва слышно позвал он. Мальчик подошел ближе и робко, почти невесомо коснулся её руки, надеясь, что этот жест вернёт их в реальность, где дома ещё целы, а люди — живы.

Мать мгновенно притянула его к себе, сминая в объятиях с такой исступленной силой, будто пыталась срастить их тела воедино, укрыть его собой от наступающего небытия. Её пальцы мелко дрожали, судорожно путаясь в его волосах, ловя последние мгновения осязаемой близости.

— Идо… мальчик мой… — шептала она, захлёбываясь слезами и гарью. — Прости меня… прости нас с папой. Ты ведь знаешь, как сильно мы тебя любим? Слышишь? Мы всегда будем с тобой. Всегда станем оберегать… мы здесь… в самом твоём сердце…

Она прижала палец к его груди, прямо над неистово бьющимся детским сердцем, и заговорила лихорадочно, выплетая слова на древнем, давно позабытом языке. Гортанные звуки разрезали раскалённый воздух, сплетаясь в сложнейший узор защитного заклинания. Магия, пробужденная материнской жертвой, отозвалась мгновенно: в следующее мгновение тело женщины обмякло, и она без чувств рухнула на обожжённую землю, отдав последние искры жизни этому щиту.

И именно в этот момент Элиот, не меняясь в лице, сухо щелкнул пальцами.

Дом за спиной женщины взорвался ядовито-синим всполохом. Это не было обычное пламя — это была безжалостная магическая деструкция, первородный хаос, облечённый в форму огня. Синее сияние взметнулось к самому небу, в один жадный глоток пожирая стены, семейную память и жизни тех, кто оставался внутри. Оно не знало пощады, не оставляло пепла — лишь пустоту. Родители Идо исчезли в этом призрачном блеске за считанные секунды.

Смертоносный огонь обтекал мальчика, бессильно натыкаясь на невидимую сферу материнской защиты. Разъярённые языки пламени лизали воздух в сантиметре от него, не смея коснуться ни пряди волос, ни клочка одежды. А затем чудовищная взрывная волна подбросила ребёнка, швырнув его вперёд, словно тряпичную куклу, — прямо к ногам мага.

К ногам Элиота. К стопам того, кто только что хладнокровно стёр его мир с лица земли.

Город догорал, превращаясь в тихую братскую могилу, укрытую саваном из искр. Мальчик выжил. Но вместе с ним уцелела и память, которая должна была стать его вечным проклятием, если бы не лживое милосердие его «спасителя».

***

Как только правда, десятилетиями гнившая под наслоениями чужих заклятий и фальшивых образов, наконец вырвалась на свободу, я порывисто вынырнула из его сознания. Ощущение было таким, словно я только что выбралась из ледяной полыньи, жадно хватая ртом воздух. Идо последовал за мной через мгновение, но его застывший взгляд остался там — среди ревущего синего пламени, захлебывающихся криков и едкого пепла.

Я осторожно подняла на него глаза. Он сидел, низко опустив голову; тёмные пряди падали на лоб, надёжным занавесом скрывая лицо от остального мира. Его плечи мелко, едва уловимо подрагивали, выдавая внутреннюю агонию. Я видела, как до белизны в суставах напряглись костяшки его пальцев, вцепившихся в край стола, и чувствовала, как внутри него сгущается ядовитая тишина — предвестник сокрушительного шторма, способного стереть в порошок всё живое.

Мне отчаянно, до физической боли в груди, хотелось что-то предпринять. Разорвать эту невыносимую, звенящую немоту. Произнести хотя бы слово. Просто коснуться его. Я рефлекторно потянулась к его рукам, но замерла на полпути. Мои пальцы так и зависли в холодном воздухе купе, не решившись нарушить невидимые границы его личного ада.

Нет. Сейчас любое прикосновение обожжёт сильнее, чем магический огонь Элиота. Любое слово окажется ловушкой или фальшью. Я понимала: в такие минуты тишина — единственное доступное милосердие, даже если меня саму разрывало на части от ядовитого сострадания. Да и чем могли помочь мои утешения? После того как фундамент его жизни рассыпался в прах, любые слова сочувствия показались бы ему никчемным мусором.

Идо медленно, словно преодолевая сопротивление самой материи, поднял голову. В его серых глазах, ставших теперь цвета предгрозового свинцового неба, застыли слезы — тяжёлые, почти осязаемые. Но ни одна из них не сорвалась вниз. Он удерживал их с тем самым неистовым, болезненным упрямством, которое всегда было его величайшим даром и его же самым страшным проклятием.

— Мне… — мой голос предательски надломился, став сухим и безжизненным, как старая листва. — Мне так жаль, Идо…

Эти слова прозвучали жалко, почти бессмысленно в гулкой пустоте вагона. Я не знала, как подобрать ключ к человеку, чей мир только что рассыпался в прах у меня на глазах. Вина — острая, холодная, не знающая жалости — сжала грудь стальным обручем. Ведь это я вскрыла нарыв, который зрел годами. Я, пусть и по его собственной воле, сокрушила его веру в наставника, в самого себя и в святость собственного прошлого. Что, если бы я промолчала? Если бы позволила ему и дальше пребывать в благословенном, тихом неведении?

— Столько лет… — выговорил он, и этот шёпот был едва различим за стуком колес. Голос дрожал от нечеловеческой, сдерживаемой боли, словно каждое слово полосовало его изнутри. — Все эти годы… глядя мне прямо в глаза, он клялся, что это были демоны.

Наступила короткая, мучительная пауза, в которой, казалось, остановилось само время.

— А это был он.

В тот же миг воздух в купе натянулся, зазвенев, как перетянутая струна. Я почувствовала это кожей — резкий, электрический щелчок. В нос ударил резкий запах озона, предвещающий грозу, а по телу Идо поползли тонкие, яростные всполохи голубых искр. Они змеились по его рукам, перекатывались через плечи, пульсируя в такт его гневу. Магия выходила из берегов, превращаясь в неуправляемую стихию, готовую сдетонировать в любой момент.

Нужно было действовать мгновенно. Я думала о людях в соседних купе, о хрупкости этого поезда, о нас самих.

Одним коротким пассом я сомкнула пространство вокруг нас в плотный, непроницаемый кокон мрака. Тягучая тьма поглотила звуки и свет, не давая ни единой искре просочиться наружу. Но я не успела полностью обезопасить себя.

Мои ладони, всё ещё зависшие в опасной близости от него, пронзил мощный, ослепляющий разряд. Боль была резкой, вышибающей дух из легких. Я стиснула зубы до скрежета, до солёного привкуса крови, заставляя себя не вскрикнуть и не отдёрнуть руки. Идо ничего не заметил. Он был слишком далеко — в самом эпицентре своего персонального ада.

Он резко, почти механически вскочил с места и рванул прочь. Дверь купе захлопнулась за ним с оглушительным, яростным грохотом, который, казалось, отозвался в самих стенах вагона.

Я не бросилась следом. Сейчас он нуждался в одиночестве, в той ледяной тишине, где его ярость не испепелит ни меня, ни случайных свидетелей. Ему требовалось время, чтобы собрать воедино осколки жизни, разметенные беспощадной правдой. Моё присутствие стало бы не опорой, а лишь ещё одним неподъёмным напоминанием о его крахе.

Как только за ним закрылась дверь, мои защитные чары мгновенно осыпались пеплом, оставляя меня одну в полумраке купе.

Я наконец опустила взгляд на свои руки. Они заметно дрожали, пальцы слушались плохо, принося ощущение чужеродности. Под кожей предплечий, извиваясь, расползались уродливые синие линии — тонкие, пульсирующие нити, похожие на ядовитые змеиные письмена.

Ничего нового. Привычная плата за близость к его стихии. Так было всегда, стоило мне столкнуться с его молниями в открытом бою. Скоро пульсация утихнет, а ожоги затянутся. Сейчас это не имело значения. Главное — чтобы он не потерял себя в этом шторме. И чтобы те, кто мирно спал в соседних вагонах, никогда не узнали, какой разрушительной силы зверь мечется сейчас за тонкой дверью купе.

Я слишком хорошо помнила тот день. День, когда я оборвала жизнь Элиота, а Идо, очнувшись от наложенного мной сна, нашёл бездыханное тело своего наставника. Его ярость тогда достигла таких масштабов, что ближайший вековой лес выгорел до самого основания, превратившись в кладбище обугленных скелетов. Земля в том месте долгие годы оставалась мёртвой, бесплодной и чёрной — лишь недавно на пепелище робко пробилась первая, болезненная трава.

Я просидела в одиночестве ещё какое-то время, медленно и сосредоточенно разминая онемевшие пальцы, заставляя магию теней поглотить остатки боли. Его всё не было. Минуты растягивались в вечность. Да, ему требовалось время, чтобы осознать масштаб предательства… но это молчание затянулось сверх меры. Оно стало тревожным.

Я знала, где его искать. Сердце подсказывало безошибочно.

В тамбуре. Там, где грохот стыков колес заглушает крики, а ледяной ветер из щелей способен остудить даже самое раскалённое отчаяние.

***

Когда я вошла, он замер у окна. Идо неотрывно всматривался в глухую ночную тьму, словно пытался вытравить из неё ответы, которые мир задолжал ему за все эти годы лжи. Моё появление он осознал не сразу — лишь когда я, преодолев минутное колебание, осторожно коснулась его плеча. Сначала он не шелохнулся, застыв каменным изваянием, и лишь спустя долгую, тягучую паузу медленно обернулся. Его взгляд был затуманенным и пустым; он смотрел сквозь меня, всё ещё запертый в тесной клетке собственных, только что оживших воспоминаний.

— Пошли обратно, — тихо позвала я, отчаянно стараясь скрыть дрожь в голосе и пальцах.

Он несколько секунд изучал моё лицо с пугающей тщательностью, будто искал в моих чертах подтверждение реальности. А затем его губ неожиданно коснулась мягкая, надломленная улыбка — горькая и беззащитная одновременно. Идо шагнул вплотную и порывисто обнял меня — крепко, до хруста, ища в моём теле единственную опору в рушащемся мироздании. Его голова тяжело, с немым доверием опустилась мне на плечо.

— Спасибо, что ты рядом… — прошептал он в самый воротник моей кофты. Я почувствовала, как он судорожно сжал объятия, словно боялся, что я растворюсь в холодном тамбурном дыму, оставив его в одиночестве.

Я застыла, не сразу найдя в себе силы на ответный жест. Слов не было, да и к чему они в этой грохочущей железной коробке? Ему просто жизненно необходимо было ощутить тепло живого существа, знать, что он не один в этом внезапно опустевшем, выжженном мире. Даже если этим «живым существом» была я — его вечная тень. Я просто обняла его в ответ.

Минут через десять мы вернулись в купе. В тишине опустились на свои места, но воздух в замкнутом пространстве стал ощутимо гуще, наэлектризованнее, чем прежде. Не успела я толком устроиться, как Идо взял мои ладони в свои — бережно, почти благоговейно, словно касался бесценной, хрупкой реликвии.

Я опешила. Инстинктивно дёрнулась, пытаясь высвободиться, но он удержал — не грубой силой, а какой-то немой, лишающей воли мольбой в глазах.

— Опять вся боль достается тебе… — едва слышно произнес он, глядя на мои искалеченные предплечья.

Его пальцы медленно, почти невесомо проследили за извивающимися контурами синих магических ожогов. От этого прикосновения по телу прошла странная, незнакомая волна — это не было мукой. Это было нечто пугающе интимное, пробирающее до самого нутра, выворачивающее душу наизнанку.

— Прости меня, — почти выдохнул он.

А затем, прежде чем я успела осознать его намерение, он склонился и коснулся губами моих ладоней. Этот мимолетный, горячий поцелуй обжёг сильнее любой молнии. Я резко выдернула руки, пряча вспыхнувшее смущение за привычной маской ледяного безразличия, хотя сердце в груди уже пустилось вскачь, нарушая весь мой хваленый самоконтроль.

— Ничего страшного, — отрезала я, отчаянно пытаясь заглушить и предательское смущение, и пульсирующую боль в предплечьях. — Это пустяки, сущая мелочь. И вообще, это мне стоило бы просить…

Я не успела договорить.

— Не стоит, — перебил он, его голос звучал спокойно, но с той непреклонной твёрдостью, что не позволяла мне взвалить на себя груз чужого греха. — Ты уж точно не та, кому нужно извиняться. Наоборот… я благодарен тебе, Нит. Ты нашла в себе силы открыть мне глаза на истину, какой бы горькой она ни была.

Он на мгновение замолчал, глядя куда-то сквозь стены вагона.

— Возможно, в глубине души я и сам обо всём догадывался. Просто трусливо не желал в это верить.

— А кто вообще захочет верить в подобное? — тихо отозвалась я, чувствуя, как внутри свивается тяжёлый, холодный жгут.

Он попытался улыбнуться. Улыбка вышла слабой, натянутой, и я видела, каких нечеловеческих, почти запредельных усилий она ему стоила. Но изменить что-либо было уже не в его власти. Он не мог вернуться в прошлое и швырнуть эту правду в лицо Элиоту. Не мог воскресить родителей из пепла. Не мог переписать сценарий своей жизни, где наставник оказался палачом. С этой чудовищной реальностью теперь оставалось только смириться — как с неправильно сросшимся переломом, который будет тянуть и ныть до конца его дней.

— Я рад, что в этот момент ты со мной, — спустя долгую паузу произнес он, и в его интонации промелькнуло нечто большее, чем простое признание союзника.

Вот опять.

Он снова загонял меня в это двусмысленное, опасное положение. «Это всё из-за шока», — упрямо твердила я себе. Ему просто нужен был якорь, любая точка опоры в рухнувшем мире, и я оказалась ближе всех. Это наваждение рассеется, как только он переболеет правдой. А я… я сейчас могла только подыграть, не позволяя ему окончательно сорваться в бездну. Я просто не имела права отвернуться.

Мы были слишком похожи. Почти зеркальны в своём горе.

У наших разрушенных семей был один и тот же убийца. И именно Элиот, сам того не желая, стал истинной причиной нашей встречи. Какая же мерзкая, ироничная история знакомства.

Я хранила молчание, не зная, существует ли вообще достойный ответ на его признание. Потому что я, в отличие от него, этой близости не радовалась. Там, где появляюсь я, всегда прорастают беды. И уж точно не было ничего хорошего в том, чтобы связывать свою судьбу с моей. Тем более — для него.

— Ты останешься со мной, когда всё это закончится?

Вопрос ударил наотмашь, выбив воздух из лёгких. Сердце на мгновение замерло, пропустило удар, а затем пустилось в бешеный, рваный пляс. Это не было похоже на обычное любопытство — скорее на отчаянную, почти невозможную мольбу, облечённую в слова.

— В качестве моего напарника, разумеется, — тут же добавил он с мимолётной, лукавой усмешкой, заметив мою растерянность. Идо слегка отстранился, великодушно оставляя мне пространство для манёвра и вдоха.

Я глубоко вдохнула, до боли сжимая волю в кулак и пытаясь вернуть себе ускользающий контроль.

— Ты и сам прекрасно знаешь ответ, — выговорила я, стараясь, чтобы голос звучал максимально сухо и безжизненно, как шелест старой бумаги. — Пока мы охотимся на демонов, люди согласны закрывать глаза на этот союз. Но как только последний разлом закроется, неизбежно поползут слухи. Герой, который якшается с порождением тьмы… Это напугает их, Идо. Они не примут этого. Никогда. Как ты можешь быть настолько слеп?

Я упрямо отвела взгляд к окну, не в силах больше выносить обезоруживающую прямоту его глаз.

— Давай закроем эту тему. Раз и навсегда. Я не намерена к ней возвращаться. Твоим напарником… и уж тем более другом я быть не собираюсь. Давай просто доведем дело до конца и разойдемся так, будто никогда не встречались в этом мире.

Идо замолчал. Несколько секунд он просто изучал меня, словно читал между строк, а затем, упершись ладонями в край стола, медленно наклонился к самому моему лицу. По коже мгновенно рассыпались колючие мурашки — то ли от его тяжёлого, пронизывающего взгляда, то ли от пугающей близости, которая давила на меня и… чёрт возьми, которая мне до дрожи нравилась.

— Это было жестоко, Нит. Знаешь об этом? — тихо произнес он.

— Ой, да брось! — я тоже вскочила, зеркально упираясь руками в столешницу, чтобы не дать слабину и не отступить. — Знаешь, что по-настоящему жестоко? Годами обещать мне смерть, а потом вдруг, в одночасье, набиваться в друзья.

— Напомни-ка, — он чуть склонил голову набок, и на его губах заиграла вкрадчивая, опасная усмешка, от которой по спине пробежал холодок. — Когда именно я в последний раз говорил, что искренне хочу тебя убить? Ну же, Нита. Напряги память. Когда?

Я захлебнулась от собственного возмущения и… осеклась. В голове воцарилась звенящая пустота. Я лихорадочно перебирала воспоминания, пытаясь выудить хоть одну отчётливую угрозу расправой, но память подло буксовала. Ведь было же!Точно было… лет шесть назад? Или пять?

— Ну как, освежила хронологию? — его улыбка стала ещё более хитрой, торжествующей, как у кота, загнавшего мышь в угол.

— Это ничего не меняет! — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как проигрываю этот раунд. — Я не стану твоим другом. Ни при каких обстоятельствах.

— Ну, не другом, так не другом, — он сократил расстояние между нами до минимума. Его пальцы коснулись моего подбородка, властно, но осторожно заставляя поднять голову. — Нашим отношениям можно будет подобрать иное определение. И, признаться, этот вариант импонирует мне куда больше.

Хитрая ухмылка мгновенно сменилась самодовольным, почти хищным оскалом. В этот миг мне отчаянно, до зуда в костяшках, захотелось врезать ему. Вряд ли бы это остудило его пыл, но мне определенно стало бы легче дышать.

— Серьезно? Полагаешь, твои дешёвые уловки на меня подействуют? — я не отстранилась. Напротив, я пошла в контратаку: накрыла его ладонь своей и, вызывающе глядя в самую глубь его зрачков, медленно прижалась щекой к его тёплой коже. — Ты ведь в курсе, Идо, что твой типаж совершенно не в моем вкусе? Мне всегда нравились утончённые голубоглазые блондины.

Наглая, беспардонная ложь. Блондинов я терпеть не могла…

— Боги, Нита, — он приглушенно фыркнул, не скрывая искренней иронии. — У тебя совершенно прискорбное отсутствие вкуса. Но ничего. Я готов это великодушно вытерпеть. Поверь, моё лицо тебе ещё не просто приглянется — ты начнешь искать его в каждой толпе, задыхаясь от ожидания.

— Мне и характер твой не по душе, — парировала я, вкладывая в голос всю оставшуюся твёрдость, чтобы не выдать предательскую дрожь.

— Не спорю, — он усмехнулся, и в этой усмешке было больше подлинности, чем во всех его высокопарных геройских речах прошлого. — Характер у меня далеко не сахарный. Но тебе просто нужно время, чтобы узнать меня настоящего, без доспехов и масок. Признай… ты ведь уже привыкла ко мне. Я ведь больше не кажусь тебе настолько уж невыносимым? Скажи, я прав?

Его ладонь, всё еще горячая и настойчивая, мягко, но уверенно притянула меня ближе.

— Ты, оказывается, безнадёжно наивен, Идо, — я отстранилась лишь для того, чтобы медленно обойти стол и встать к нему почти вплотную, бросая молчаливый вызов. — Но ты ведь всё-таки Герой. А героям, как известно, толпа прощает любые причуды и безумства.

В его глазах вспыхнуло нечто опасно-довольное. Это не было прямолинейное торжество победителя — скорее азарт расчётливого хищника, который наконец нащупал слабое место в броне жертвы и теперь не намерен разжимать хватку.

— Значит, прощают… — протянул он негромко, почти лениво, смакуя каждое слово, будто пробовал истину на вкус. — Хорошо. Я это обязательно запомню.

— Но знаешь, чего тебе точно никогда не простят? — я тяжело выдохнула и наконец опустилась на свое место, чувствуя, как накопленная за день эмоциональная перегрузка наваливается на плечи свинцовым, неподъемным грузом. — Меня.

Я устало провела ладонью по лицу, пытаясь собрать разбегающиеся мысли в единое целое.

— Ты вообще осознаешь масштаб последствий? Если ты действительно открыто встанешь на мою сторону… тебя в тот же миг низвергнут. Твой сияющий пьедестал рухнет, разбившись вдребезги.

Я всё ещё отчаянно, почти до хрипоты в душе пыталась его вразумить. Отговорить. Оттолкнуть как можно дальше — обратно в ту стерильную, безопасную зону, где он останется «чистым» и глубоко уважаемым магом. Мне не нужна была его дружба. И он сам мне был не нужен… по крайней мере, я из последних сил заставляла себя верить в эту ложь.

— Я не хочу, чтобы это разрушение случилось по моей вине, — продолжила я уже тише, не поднимая взгляда от своих рук, всё ещё исчерченных синими росчерками его яростной магии. — Я не хочу снова слышать весь этот яд, эти проклятия в свой адрес, но к ним я привыкла, я давно срослась со своим клеймом изгоя. Но я не желаю, чтобы в этих грязных пересудах хоть раз упомянули твоё имя. Ты обязан оставаться их кумиром, их надеждой. Так о какой близости, Идо, вообще может идти речь в мире, который меня ненавидит?

— Тебе кажется правильным решать за меня, что для меня истинное благо? — он сел рядом, непозволительно, пугающе близко, без тени сомнения вторгаясь в моё личное пространство.

— Мне кажется правильным, чтобы ты соблюдал дистанцию и перестал лезть в мою жизнь, — я упрямо отвернулась к тёмному окну, в отражении которого видела лишь собственное бледное лицо и его пристальный, не отпускающий взгляд.

Лес за стеклом уже окончательно растворился в первобытной хтонической тьме. Деревья сливались в однородную угольную массу, будто мир снаружи методично стирали ластиком, оставляя нас двоих запертыми в этом тесном, звенящем от электрического напряжения купе.

— Ты просто боишься, — вкрадчиво, почти шёпотом продолжил он, прощупывая мою оборону. — Боишься, что в решающий миг я снова выберу «правильную» сторону. Что их догмы окажутся сильнее твоей правды. Что в итоге всё вернется на круги своя, и я — по долгу службы или слабости — снова стану твоим палачом.

— А ты бы на моём месте не боялся?! — я резко развернулась к нему, не в силах больше сдерживать клокочущий гнев. — Или героям по статусу не положено знать вкус страха? Я однажды уже прошла через этот персональный ад. Одного раза мне хватило, чтобы выжечь душу дотла на всю оставшуюся жизнь. Я больше не намерена рисковать осколками того, что осталось. — Голос предательски дрогнул, но я заставила себя договорить, чеканя каждое слово: — Мне спокойнее, когда между нами высится глухая стена. И я не собираюсь рушить её ради призрачных, наивных иллюзий.

— Не кажется ли тебе, — спокойно, с какой-то пугающей философской отрешённостью произнес он, — что в ту самую секунду, когда ты согласилась работать со мной плечом к плечу, эта стена уже рухнула? Рассыпалась в прах, Нита.

— У меня не было выбора! — я почти рявкнула, чувствуя, как внутри в безумном коктейле вскипают ярость и бессильное отчаяние. — Я бы не сумела открыть портал в одиночку, ты это знаешь. Ты нужен им, Идо. Ты их знамя, их непогрешимый символ. Как бы я посмела эгоистично отнять тебя у целого мира? В самом деле… — я осеклась, судорожно пытаясь собрать себя по кускам и унять мелкую, позорную дрожь в руках. — Я не желаю продолжать этот бессмысленный, выматывающий спор. Пусть каждый останется при своём.

Я замолчала, пытаясь выровнять дыхание, но последние слова всё равно сорвались с губ — тихо, надтреснуто, но со стальной жесткостью:

— Пока нас связывает общая цель, я буду рядом. Даже если меня в очередной раз проклянут. Даже если тебя постигнет та же участь. И мне будет невыносимо больно смотреть, как ты теряешь свою сияющую славу и становишься изгоем, — я намеренно выделила это слово, вбивая его, как гвоздь в крышку гроба наших надежд. — Но когда дело будет сделано… давай просто притворимся, что этой истории никогда не существовало.

— То есть ты всерьез предлагаешь мне просто вырезать эти дни из сердца и стереть их из памяти? — уточнил он, опасно прищурившись, и в его взгляде мелькнуло что-то, подозрительно похожее на вызов.

— Да. Именно так.

— Ну, не знаю… — протянул он с едва уловимой, горькой иронией, которая больно резала слух. — Боюсь, это будет чертовски сложно осуществить.

— Значит, я тебе помогу, — отрезала я, ставя жирную точку в этом разговоре. — А теперь давай закончим. Я смертельно устала и хочу спать.

Я стремительно, почти бегом, забралась на свою полку и уткнулась лицом в холодную, вибрирующую стенку вагона. Плотно зажмурилась, прекрасно осознавая: сна не будет. После подобного столкновения душ провалиться в благословенное забытье было бы сродни чуду.

Меня до безумия, до судорожной дрожи в пальцах раздражало его внезапное дружелюбие. Не сейчас. Только не со мной нынешней — закалённой, обросшей шипами и научившейся дышать в вакууме. Эта поддержка была жизненно необходима той, прежней мне — растерянной девочке, загнанной в угол, той, кого впервые, ещё несмело, заклеймили чудовищем. Той, от кого брезгливо отворачивались соседи и кого панически боялись вчерашние друзья. Вот ей — отчаявшейся и бесконечно одинокой — нужно было его крепкое плечо. Его защита. Его чёртов выбор в её пользу, сделанный наперекор всему свету.

Но не мне. Не той, кто воздвиг на костях своих иллюзий неприступную цитадель.

И чем быстрее он это осознает, тем меньше крови прольется в итоге.

Да, возможно, я веду себя неоправданно резко, почти подло. Возможно, мои слова бьют наотмашь, оставляя на его душе рваные шрамы. Вероятно, он действительно действует из самых светлых побуждений, пытаясь искупить грехи прошлого и склеить разбитое. Но я ведь «злодейка», разве нет? С каких пор мне должно быть дело до чужих раненых чувств и разбитых надежд?

Я одержима одной-единственной целью: вернуться в мир демонов. Вернуться, не оглядываясь назад, не оставляя в этой реальности ни единого повода для тягучих сожалений. А он, чёрт бы его побрал, с пугающим, фанатичным упорством крушит эту проклятую стену, которую я по кирпичику возводила долгие, мучительные годы.

Я не хочу сомневаться. Не хочу потом захлебываться немыми слезами из-за неизбежного, рвущего по живому расставания. И я абсолютно точно не собираюсь сворачивать со своего пути ради него, каким бы заманчивым ни казался этот мираж.

Пусть я останусь в его памяти холодной, расчетливой стервой, не знающей жалости. Это в сотни раз лучше, чем позволить ему — или кому-либо ещё — увидеть, насколько я на самом деле уязвима под этой тяжёлой, почерневшей от гари бронёй.