Тень против света.

Глава 6

Как же хотелось задержаться в этом крошечном, почти нереальном тепле ещё хоть на несколько ударов сердца. Просто посидеть рядом с Мирабель, вдыхая её тихое, ровное дыхание, в месте, где никто не шипит мне вслед «монстр», где никто не смотрит так, будто я лично нашептала демонам их имена и адреса. Но по коридору уже катились те самые шаги — знакомые до дрожи в костях, тяжёлые, уверенные, как приговор. Они не просто приближались — они методично заколачивали крышку моего временного убежища, отсчитывая последние секунды, пока меня не выдернут обратно в холодный, беспощадный мир.

Был ли шанс снова раствориться во мраке? Конечно. Достаточно моргнуть — и я исчезну, оставив его с пустыми руками и разинутым ртом, как делала десятки раз до этого. Но усталость навалилась на плечи тяжёлой, когтистой лапой, придавив к полу. Сколько можно? Бездумно беги, меняй облики, прячься — итог всегда один.

Может, хватит дергаться, хватит притворяться, будто есть шанс выкарабкаться из роли, в которой меня уже давно похоронили?

Пожалуй, пора просто принять: для них я всё равно злодейка.

Я скользнула ладонью по мягким волосам Мирабель. Осторожно, так, будто боялась распылить её маленькую, хрупкую теплоту.

— Береги себя, — сказала почти неслышно, чувствуя, как что-то внутри вновь трескается.

Только поднялась на ноги, а дверь уже распахнулась. И в проёме стоял Идо.

Высокий, сияющий, словно высеченный из света и предназначенный для героических полотен. Светлая одежда — до абсурда чистая для человека, который месяцами колесит по грязным окраинам в погоне за демоницей. Чёрные волосы растрёпаны ровно настолько, чтобы выглядеть «естественно», но я слишком хорошо знала его — это был расчёт, всегда расчёт. Серые глаза — глубокие, наполненные тем самым вечным, почти ослепительным светом — скользнули по мне сверху вниз: медленно, оценивающе, с привычным превосходством и той фирменной, едва заметной ухмылкой, от которой у меня каждый раз сводит зубы и хочется закатить глаза так сильно, что они застрянут где-то под веками.

Он узнал меня мгновенно. Узнал бы в любой оболочке, в любом теле, под любой маской. Моё искусство перевоплощений для него — не более чем жалкая детская игра в прятки.

— Тебе совсем не идёт такой видок, Анита, — протянул он лениво, почти ласково, задержав взгляд на простом платье, россыпи веснушек и светлых волосах. В его голосе сквозила та же смесь насмешки, что всегда выводила меня из себя.

За его спиной — толпа. Люди теснились в коридоре, всматриваясь в меня с жадным, почти животным любопытством. Страх, отвращение, жажда справедливости — или того, что они считали справедливостью. Все эти лица пришли посмотреть на демоницу, которая якобы убила Жака и сестёр, на чудовище, которое наконец загнали в угол. Идо, их сияющий охотник, привёл их на представление. На финальный акт.

Я стояла неподвижно, чувствуя, как воздух в палате тяжелеет, густеет от взглядов, от дыхания десятков людей, от его присутствия — слишком близкого, слишком знакомого, слишком болезненного.

Кто-то всхлипнул так громко и надрывно, что звук пробил тишину, словно ножом. Через сомкнутые ряды людей протиснулась мать Мирабель — бледная, с запавшими глазами, в которых смешались отчаяние и отчаянная, почти безумная надежда. Она смотрела на меня так, будто хотела выцарапать из моего лица остатки той Аманды, которую знала и доверяла: тихой травницы, что приносила травы и утешение. Но надежда рушится быстро. Гораздо быстрее, чем строится. Женщину пробрала дрожь — мелкая, неконтролируемая.

— Чудовище! — сорвалось с её губ. Голос треснул, надломился, как сухая ветка. — Моих девочек! И Жака… что ты сделала с ним?! Верни его тело! Куда ты его спрятала, отродье?!

Она бросилась вперёд и вцепилась в мои волосы — пальцы судорожно, яростно, будто могла выдрать правду силой, вырвать из меня признание или хотя бы тело. Но силы оставили её почти мгновенно: горечь, бессонные ночи, слёзы, выплаканные до дна, забрали всё. Она осела на пол, колени подогнулись, и Мирабель тут же подлетела к ней — маленькая, решительная, — обняла, закрыла собой, словно щитом, пытаясь оградить мать от очередного удара судьбы.

Девочка начала объяснять — тихо, сбивчиво, искренне, задыхаясь от слов: что всё совсем иначе, что я спасла её, что Жак был… Но, поймав мой взгляд, смолкла. Поняла. То же, что я знала давно: люди верят в то, во что им удобнее верить. Жить среди привычных истин проще, чем столкнуться с правдой, которая разобьёт их мир вдребезги. Я пыталась доказывать обратное раз за разом — и каждый раз убеждалась: это нужно только мне.

Шёпот в коридоре стал колючим, как песок, поднятый ветром в лицо. Взгляды резали кожу — остро, целенаправленно, безжалостно. Говорят, к ненависти можно привыкнуть. Ложь. Она каждый раз новая: свежая, холодная, жгучая, как будто первый раз.

Я сбросила чары одним лёгким движением. Пусть видят настоящую. Пусть смотрят на ту, на кого кричат. На ту, на кого сбрасывают своё горе, страх и вину.

Холодная демоническая аура хлынула в воздух — густая, почти осязаемая, как морозный туман. Это была уже не Аманда. Это была я.

Толпа загудела громче — низкий, вибрирующий гул, полный ужаса и возбуждения. Страх пронёсся над головами, как крылья огромной тёмной птицы. Без Идо они бы уже разбежались, крича и давя друг друга в дверях. Но вера в героя держала их на месте — как невидимый поводок, натянутый до предела.

Я устала быть его злой тенью. Устала до дрожи в костях, до тошноты, до желания разорвать эту связь голыми руками.

Я могла исчезнуть. Просто сорваться, раствориться в ближайшей тени, дать себе роскошь не слышать ни одного их слова, ни одного проклятия. Это было так просто — бегство давно стало для меня старым, почти родным рефлексом. Но вместо этого я подняла голову. Медленно. И встретила их взгляды прямо — спокойно, почти ледяным равнодушием. Словно их плюющиеся ядом слова были не ударами, а всего лишь порывами ветра, скользящими мимо, не задевая.

Тени вокруг меня дрогнули — настороженные, живые, как стая зверей, привыкших охранять свою хозяйку. Одни тянулись яростно, готовые огрызнуться, показать клыки; другие — тревожно, почти умоляюще, шепча: «Не оставайся, уйди, мы утащим тебя от них, спрячем, укроем».

Я же знала исход заранее. Свет Идо всегда приходит первым.

Парень шагнул вперёд — и воздух дрогнул, словно лампа внезапно вспыхнула в полной темноте. Его свет хлынул мгновенно, ярко, до обидного естественно, разгоняя мою тьму, будто она была всего лишь утренней росой на траве, а не живой, неотъемлемой частью меня. Эта его способность… он никогда не замечает — или делает вид, что не замечает, — как легко, почти небрежно причиняет мне боль. Толпа выдохнула разом, зачарованная, ослеплённая его сиянием. Ни один из них не понимал, каково это — когда чужой свет перечёркивает тебя насквозь, оставляя ощущение, будто тебя стирают с листа бумаги.

— Побыстрее можешь? — бросила я, протягивая руки вперёд. Голос вышел ровным, почти скучающим. — Или ты предпочитаешь смаковать момент?

Он защёлкнул на моих запястьях подавляющие наручники — без лишних слов, без церемоний. Металл был холодным, липким, пропитанным чужим страхом и ненавистью десятков предыдущих «пленников». Для обычного мага такие оковы — приговор, полное обнуление силы. Для меня — всего лишь досадное неудобство на пару часов. Но и этого хватало с лихвой: чтобы выволочь меня по коридору, выставить напоказ, превратить в трофей.

Мы двинулись вперёд. Люди расступались — неохотно, жадно, словно боялись пропустить хоть миг зрелища. Никто не уходил. Они не просто смотрели — они пожирали глазами каждый мой шаг, каждое движение цепей, каждый проблеск лица под маской усталости. Как будто я была редким экспонатом на ярмарке уродств: диковинным, опасным, но теперь надёжно скованным.

На улице первый камень полетел в спину — потом второй. Они не долетели: чья-то ненависть оказалась мельче их же трусости. Даже в цепях я оставалась слишком страшной, чтобы подойти ближе. Даже униженная и беспомощная — всё равно монстр, который, как им казалось, лишь притворяется слабым.

А вот что слышал Идо? Восхищённые вздохи. Восклики: «Герой!» «Молодец!» «Спаситель!»

Его свет грел им души, наполнял теплом, надеждой, чувством правоты. А мою тьму они воспринимали как холодный сквозняк, который нужно поскорее запереть, заклеймить, спрятать поглубже, чтобы не тревожил их уютный мир.

Больно ли это? Да.

Обидно? До безумия, до желания заорать или рассмеяться в голос.

Я ведь тоже когда-то была жертвой — просто другой истории. Потеряла одну семью, едва не лишилась второй. Защищала тех, кто был слабее меня. Наказывала тех, кто причинял боль детям, женщинам, беззащитным. Делала всё то, что, по идее, делают герои в сказках и балладах.

И получила… вот это.

Я скользнула взглядом по толпе — жадные, горящие глаза, разинутые рты, смесь страха и восторга, — а потом перевела его на Идо. На такого сияющего, уверенного в каждом движении, в каждом вздохе. Их избранника. Их любимца. Солнце, вокруг которого они все кружат, не замечая, как тени становятся длиннее.

Я тоже когда-то хотела быть как он. Хотела стоять рядом, плечом к плечу, а не вечно за его спиной. Хотела, чтобы люди хоть раз посмотрели на меня и увидели не угрозу, не тьму, а союзника. Хотела, чтобы им было не всё равно — чтобы они хотя бы попытались понять, а не просто бросали камни и кричали «монстр». Но вышло иначе. Я стала его мрачным фоном. Контрастом, на котором он сияет ещё ослепительнее. Тенью, которая делает свет ярче, а героя — героичнее. И, кажется, это представление закончится только тогда, когда один из нас перестанет дышать.

Если погибну я — его вознесут на пьедестал величайшего спасителя, высекают статую, напишут баллады.

Если погибнет он — меня объявят окончательной, непоправимой тварью, воплощением всего зла, которое только может существовать в мире.

Несправедливость давно стала моей верной, неотступной спутницей. Я тащу её за собой, как заколдованную цепь, прикованную к запястьям ещё до того, как я научилась дышать. С каждым шагом она тяжелеет, впивается в кожу, в кости, в саму суть, напоминая: ты никогда не будешь свободна от этой ноши.

Мы добрались до экипажа — аккуратного, добротного, явно предназначенного не для пленника, а для того, кто возглавляет процессию. Я шагнула внутрь без единого слова, без попытки огрызнуться, хотя колкости так и вертелись на языке. Забавно, в сущности: для «опасной преступницы» вроде меня куда логичнее было бы устроить целый кортеж — железную клетку на колёсах, оплетённую заклинаниями, обвешанную амулетами, чтобы только глаза оставались видимыми. Но нет. Идо всегда предпочитал держать меня ближе. Буквально в пределах вытянутой руки. Под своим сияющим, неусыпным надзором. Так ему спокойнее. Или, если быть честной до конца, так проще убеждать себя, что всё под контролем. Что его порядок по-прежнему торжествует надо мной.

Я опустилась на сиденье. Жёсткое дерево под тонкой обивкой встретило спину ледяной поверхностью, словно экипаж сам протестовал против моего присутствия, отталкивал, как чужеродное тело. Я откинулась назад, скрестив руки на груди, — насколько позволяли наручники, — и уставилась в узкое окошко, за которым проплывали лица, фонари, тени домов.

Он сел напротив.

И сразу впился в меня взглядом — прямым, слишком внимательным, слишком глубоким. Будто всерьёз намеревался прорваться сквозь кожу, сквозь кости, прямиком туда, где я прячу остатки себя. К тем тайным, истерзанным местам, где хранится всё: боль, правда, ненависть, усталое, истрёпанное сердце, которое давно разучилось биться ровно.

Он, конечно, ничего не увидел. Не мог увидеть. А если бы и смог — вряд ли понял бы.

Но вот я…

Если бы захотела — могла бы слегка приподнять завесу его сознания. Одним лёгким касанием дара заглянуть внутрь. Узнать, что думает герой, глядя на демона? Наверняка что-то до смешного предсказуемое, выверенное годами охоты: «Скольких она уже убила? Сколько ещё убьёт, если я не остановлю её прямо сейчас? Когда я наконец завершу то, что должен был сделать много лет назад?»

И, может быть, самая тихая, почти неслышная мысль — та, которую он сам боится признать: «Почему я всё ещё… тяну?»

Прошло ведь шесть лет. Шесть лет с того дня, как умер его учитель. Шесть лет ярости, клятв, бесконечных погонь, коротких, яростных схваток и встреч, которые каждый раз заканчивались не смертью, а очередным витком вокруг одного и того же заколдованного круга. Мир ждал, что он покончит со мной — быстро, красиво, по всем правилам героической саги. Он сам ждал того же.

Так почему же я всё ещё жива? Если его месть никогда и не заключалась в одном-единственном ударе магии, а в этих медленных, тягуче-болезненных уколах — в презрительных взглядах людей, в их криках, обвинениях, страхе, в том, как я превратилась в его мрачную тень, в фон, на котором он сияет ослепительнее, — тогда да, он давно победил. Победил выматывающей, почти незаметной местью, которая сочится в каждую трещину души, не давая ей зажить.

И я действительно устала. Глубже, чем позволяла себе признать даже в самые тёмные ночи. Устала до дрожи в костях, до тошноты от собственного дыхания.

Я подняла взгляд. Разумеется, он смотрел на меня. Прямо, уверенно, с тем самым фирменным спокойствием, за которое его обожают толпы. Всё как всегда — всё на своих местах, всё под контролем.

— Ты сегодня на удивление тихая, — произнёс он ровным, почти бесстрастным голосом, словно констатировал факт погоды.

Тихая… Забавное наблюдение. Мне захотелось расхохотаться ему в лицо — громко, истерично, до слёз. Или ударить — всего один раз, резко, лишь бы стереть эту правильную, идеально выверенную маску спокойствия. Но внутри всё сжималось так туго, что даже дыхание выходило рваными, царапающими горло глотками воздуха. Боль была физической — острой, как нож, впивающийся под рёбра.

Всё, чего я когда-либо хотела, сводилось к пугающе простым вещам. Хотела делать добро. Защищать слабых. Быть на равных — просто человеком среди людей. Но за мной всегда тянулся кровавый след смерти. За ним — сияние, которое слепит всех вокруг. И каждый раз, когда я задавала себе вопрос «почему», ответов становилось только меньше. Почему мне досталась тьма? Почему ему — всё остальное?

— Ну? — он скрестил руки на груди, чуть наклонив голову. — Скажешь наконец, что там произошло?

Я отвернулась к окну. За стеклом мелькали деревья — спокойные, равнодушные, бесконечно зелёные. Им было наплевать, что мы тащим за собой полкоролевства сплетен, ужасов, пророчеств и обвинений. Им было наплевать на нас обоих.

— Ты и так всё знаешь, — тихо ответила я, глядя на проплывающий мимо лес. — Я убила девочек. Убила мужчину, который полез под руку, чтобы спасти ребёнка. Что ты ещё хочешь услышать?

— Цель, — сказал он спокойно, как будто мы обсуждали маршрут дальнейшей дороги, а не смерть.

Внутри меня что-то хрустнуло — резко, сухо, как ломающаяся кость под ногой.

— Ты слишком мягок с убийцей, Идо! — вырвалось у кого-то из толпы, резко, болезненно громко, эхом отразившись от стен экипажа. Но это был мой голос. Мой собственный, искажённый злостью. — Я сделала это, потому что захотела! Понял?! Захотела крови! Чтобы она хлынула, горячая, густая, чтобы запачкала руки по локоть! Этого тебе недостаточно?!

Злость взметнулась мгновенно — плотная, раскалённая добела, как металл в горне, готовый прожечь меня изнутри насквозь. Хотелось завыть, вцепиться ногтями в собственную кожу, броситься на стены экипажа, разнести их в щепки. Хотелось исчезнуть — просто раствориться, лишь бы не видеть больше его лица: собранного, внимательного, без единого намёка на страх.

Он никогда меня не боялся. И в этом была его главная, смертельно опасная сила.

Магия дёрнулась внутри, рванулась наружу, как зверь, которому слишком долго зажимали пасть. Оковы треснули — коротко, жалобно, словно были сплетены не из зачарованной стали, а из старых, пересохших веток. Тени хлынули со всех сторон разом — густые, вязкие, чёрные, как смола, заполняя карету мгновенно, душно, до предела. Они закручивались спиралями, тянулись к нему, голодные, живые.

Но не коснулись.

Свет вокруг Идо вспыхнул — мягкий, но несгибаемый, как вода, которая принимает любую форму, но никогда не ломается. Он оттеснил мою тьму назад, рассеял её, заглушил, словно всё это — лишь слабый порыв пыли в солнечный день. Тени отступили, сжались, съёжились у моих ног, как побитые псы.

А его взгляд… Этот бесконечный, спокойный взгляд. Снисходительный. С сожалением. Без капли страха. Будто я — не враг, не угроза, а просто беда, которую нужно переждать. Ошибка судьбы, которая однажды пройдёт сама собой. От такого хотелось кричать до хрипоты, до крови на губах.

— Пора это заканчивать, Бутер, — прошипела я, чувствуя, как тьма в груди закручивается тугой спиралью, готовой взорваться.

Сколько можно топтаться на месте? Эти бесконечные схватки, которые неизменно заканчиваются одинаково: я рву цепи — он ставит новые. Я исчезаю — он находит. Толпа шипит. Мир осуждает. Всё повторяется снова. Если финал неизбежен, почему бы не приблизить его?

Дверца кареты разлетелась в щепки — будто была сделана не из дуба, а из сухой бумаги, подхваченной порывом ветра. Тени рванули наружу первыми, расползаясь по воздуху живыми, голодными потоками, и я выскочила следом — с жадным, почти болезненным вдохом свободы.

Воздух ударил в лицо сырой, густой, пропитанный запахом дождя, мха, мокрой коры и того особенного, тяжёлого покоя, который всегда приходит перед бурей. Он был холодным, но живым — как дыхание земли, уставшей ждать.

— Поторопись, герой, — бросила я через плечо, не оборачиваясь. Голос вышел хриплым, но твёрдым. — Я собираюсь навестить твоих любимчиков.

Ответа я не ждала. И так знала: он пойдёт следом. Герой не посмеет оставить жителей наедине с демоницей.

Я помчалась к шпилю старого, умирающего замка, который маячил между деревьев. Когда-то он был гордым: стоял над лесом и следил за дорогами Эйрдана. Теперь же — одинокая башня, груда серых камней и смотровая площадка, где раньше делали предложения, назначали свидания, писали стихи…

Место для романтики, которое я выбрала для своей сцены.

Мне нужны были взгляды. Свидетели. Жители ближайших деревень, случайные путники, охотники за сенсациями, которые всегда появляются, стоит только крикнуть «монстр». Им только дай повод — и они соберутся, как мотыльки на огонь. Мне нужно было, чтобы всё стало видно. Чтобы больше не осталось места для сомнений, полуправды, оправданий. Чтобы этот раз — наконец — хоть что-то изменил. Навсегда.

Небо тяжело провисло над лесом, низкое, давящее. Тучи двигались быстро, резкими тёмными пластами, словно кто-то вспарывал их изнутри огромным ножом. Запах грозы стоял в воздухе такой густой, почти осязаемый — озон, мокрый камень, электричество, готовое вот-вот разрядиться. Казалось, небо вот-вот опустится на землю и раздавит всё под собой.

Ветер подхватил моё дыхание, рванул волосы назад и погнал вперёд — нетерпеливый, злой, союзник в этот последний час. Каждый шаг отдавался в груди ударом сердца — громче, быстрее, отчаяннее.

Самое время для конца. Или для начала — уже не важно.