Тень против света.

Глава 21

Дверь напротив закрылась с тихим, почти невесомым щелчком, который в моей голове отозвался оглушительным выстрелом. Я ещё несколько секунд неподвижно стоял в пустом коридоре отеля, буравя взглядом безупречно ровную поверхность дерева, за которой скрылась Анита.

«Отдохни», — эхом отозвалось в мыслях её напутствие. Я пробовал это слово на вкус, как горькое, бесполезное лекарство.

Легко сказать. Мой разум сейчас меньше всего напоминал гавань, пригодную для покоя. Он походил на пепелище, оставшееся после той роковой ночи: выжженная, бесплодная земля, заваленная обломками моей прежней, насквозь фальшивой жизни. Вся моя фанатичная преданность Элиоту, все громкие подвиги, само моё имя, овеянное славой… всё это оказалось лишь декорацией в чужом, невероятно изощренном и безжалостном спектакле.

Я зашёл в свой номер, даже не удостоив взглядом интерьер. Плевать на панораму за окном или манящую мягкость постели. Швырнув сумку на пол, я подошёл к зеркалу в прихожей, отчаянно ища в своем отражении хоть что-то подлинное.

Из зазеркалья на меня смотрел Идо Бутэрн. Герой. Великий маг. Последняя надежда человечества.

— Лжец, — выплюнул я в лицо собственному двойнику.

Мои ладони всё ещё хранили призрачное, жгучее тепло её кожи — память о нашей близости в поезде. Я отчётливо видел перед собой синие росчерки магических ожогов, которые сам же нанес ей в приступе неконтролируемой, слепой ярости. Анита была права: я законченный эгоист. Я позволил ей годами нести неподъемное бремя этой правды в одиночку, пока сам грелся в лучах славы, купленной ценой жизней моих родителей.

Внутри, прямо под ребрами, закипала магия — тёмная, тяжёлая, вязкая. Она больше не походила на тот искрящийся светлый дар, который я привык демонстрировать ликующей толпе. Теперь, когда печати в моей памяти были сорваны в клочья, я ощущал свою силу иначе. Она стала острее. Злее. Пронзительнее. Словно сам воздух вокруг меня начал вибрировать от предчувствия неизбежной расплаты.

Я бессильно опустился на край кровати, до белизны сжимая кулаки — так, что ногти до крови впивались в ладони. Нужно было немедленно выныривать из вязкого омута жалости к себе и предельно сосредоточиться. В этом благополучном городе засел демон, и, судя по всему, он здесь не просто прячется в тенях — он здесь безраздельно правит. Частный музей, изысканные званые вечера, суррогатное исполнение сокровенных желаний… Всё это нестерпимо смердело классической, проверенной веками ловушкой для неосторожных человеческих душ.

Но по-настоящему меня тревожило иное. Водитель такси уверенно назвал хозяина особняка «магом». Если этот субъект — сородич Аниты, значит, он обладает колоссальным могуществом и, вероятно, способен на идеальную мимикрию, раз сумел столь филигранно вписаться в высшее общество этого мира. И он определенно осведомлен о нашем прибытии. Вернее, он чует опасное присутствие себе подобной.

Я достал телефон и бросил короткий взгляд на пустой, холодный экран. Ни одного сообщения. Разумеется. Она продолжает упорно возводить свою стену, кирпичик за кирпичиком, отчаянно пытаясь выставить меня за порог своей жизни.

— Не выйдет, Лучик, — прошептал я в звенящую пустоту номера, и на моих губах заиграла та самая пугающе решительная улыбка, от которой мне самому стало бы не по себе ещё пару дней назад. — Теперь я от тебя не отстану. В этом фальшивом мире мне больше не во что верить, кроме тебя.

Я перевёл взгляд на закрытую дверь, и в памяти тут же вспыхнул момент, как быстро и бесповоротно Анита скрылась в своём номере. А ведь я всего лишь хотел предложить ей спуститься вниз, чтобы пообедать… точнее, разделить этот странный завтрак вместе. Это предложение само по себе казалось чем-то совершенно обыденным — ни к чему не обязывающая трапеза, просто завтрак, просто начало дня. Но для неё, видимо, даже такая мелочь выглядела недопустимым сближением, опасной трещиной в её обороне. Ей жизненно необходимо было остаться в одиночестве, отгородиться от меня хотя бы этим тонким слоем гостиничного дерева.

Ирония ситуации граничила с издевательством.

Обычно в моей жизни всё происходило с точностью до наоборот. Женщины из кожи вон лезли, чтобы оказаться рядом, выдумывали нелепые предлоги, лишь бы задержаться в дверях, растягивали пустые разговоры и отчаянно цеплялись за моё внимание лучезарными улыбками. А эта — захлопывает двери перед моим носом, стоит мне сделать робкий шаг навстречу. Единственный надёжный способ вызвать у неё хоть какую-то живую, искреннюю реакцию — это намеренно вывести её из равновесия. Только в ярости она по-настоящему оживает: огрызается, язвительно мечет колкие фразы и всеми силами демонстрирует, насколько я ей безразличен. Что ж, пускай так. Даже её жгучий гнев в сто раз предпочтительнее этой ледяной, высасывающей душу пустоты.

Я сжал кулаки, чувствуя, как глухое, вибрирующее напряжение поднимается от груди к самому горлу.

Чёрт, я просто не в силах быть сдержаннее, как бы ни взывал к рассудку! Один взгляд на неё — и внутри всё вскипает неконтролируемым потоком. До безумия, до дрожи хочется вытравить из неё это притворство, увидеть на её лице хоть что-нибудь подлинное. Злость? Прекрасно. Раздражение? Пусть будет так. Насмешку, мимолетную улыбку, глубокую печаль — да что угодно, лишь бы не это высокомерное, отстранённое равнодушие, будто меня для неё вовсе не существует в этой вселенной.

Я слишком тороплю события. Это очевидно даже мне. Нужно притормозить, дать ей глоток пространства, время, возможность просто дышать. Если я продолжу давить с прежним фанатичным упорством — она лишь глубже закроется в своей броне, и тогда я потеряю её окончательно, так и не достучавшись.

Только сейчас я заставил себя наконец оглядеть номер. Небольшой коридор с массивным ростовым зеркалом и шкафом плавно переходил в просторную комнату, залитую мягким, ещё робким утренним светом. Светлые пастельные стены, широкая кровать с безупречно натянутым покрывалом, уютное кресло у окна и низкий кофейный столик. Всё вокруг выглядело безмятежно. Слишком спокойно и правильно для того хаотичного урагана мыслей, что бушевал у меня в голове.

Я бросил короткий взгляд на часы — ровно семь утра. Слишком рано, чтобы отправляться к тому подозрительному особняку. Даже если за его массивными дверями уже кто-то бодрствует, подобные заведения предпочитают открывать свои врата позже, когда город окончательно стряхнёт с себя липкие остатки сна. Я принял решение переждать хотя бы до девяти — это время казалось разумным компромиссом между нетерпением и здравым смыслом.

Я снова опустился на край кровати, но расслабиться так и не вышло. Мысли, словно зацикленный, неумолимый механизм, по кругу возвращались к ней. К той запертой двери напротив. К её колючему, пронизывающему взгляду, за которым она прятала свою уязвимость. К этому вечному, изматывающему ощущению, что между нами всегда остается один-единственный шаг, который она — и только она — с непоколебимым упрямством не даёт мне сделать.

Я мерил шагами комнату, чувствуя, как время густеет, превращаясь в патоку. Ожидание всегда было моей слабой стороной, особенно когда на кону стояло не просто задание, а нечто, чего я сам до конца не мог облечь в слова.

***

Путь до особняка занял не более десяти минут, но за это короткое время я успел окончательно разомлеть под тяжёлыми лучами утреннего солнца. Зной выдался нещадным: светило палило во всю мощь, превращая воздух в плотную, перегретую субстанцию, которую, казалось, можно было ощутить кожей. Город вокруг замер в своей неторопливой, почти сонной неге: редкие прохожие с запотевшими стаканами кофе, ленивые псы на натянутых поводках — вся эта атмосфера абсолютной безмятежности чудовищно контрастировала с той бурей, что не утихала в моей душе.

Особняк встретил меня монументальными коваными воротами. Они были гостеприимно распахнуты, открывая взору безупречную дорожку из белоснежного мрамора, стрелой уходящую к парадному входу. Ландшафтный дизайн поражал воображение своей выверенной геометрией: идеально подстриженные кустарники, экзотические деревья и диковинные цветы, чьи ароматы смешивались в густой, дурманящий коктейль. Роскошь этого места не кричала о себе — она заявляла о своём превосходстве уверенным, холодным шёпотом.

Стоило мне переступить порог, как на смену уличному пеклу пришла благодатная, почти ледяная прохлада. Контраст оказался настолько резким, что по предплечьям мгновенно пробежали колючие мурашки. Ко мне тут же направился мужчина в ослепительно белой рубашке и строгом чёрном пиджаке. Его походка была бесшумной, скользящей, а на лице застыла вежливая улыбка-маска, отточенная годами безупречной практики.

Узнав, что целью моего визита является предстоящий званый вечер, он плавно, словно в отрепетированном танце, проводил меня к стойке администратора. Там меня встретил другой сотрудник — зеркальное отражение первого: та же безукоризненная форма, тот же профессиональный взгляд, исполненный дежурного радушия и скрытой проницательности.

— Желаете почтить наше мероприятие своим присутствием? — осведомился он, сопровождая вопрос едва уловимым, исполненным достоинства поклоном.

— Да, — отрезал я, стараясь не выдать за внешним лаконизмом своего пристального внимания.

— Вы уже имели честь ознакомиться с регламентом нашего вечера?

Я лишь отрицательно качнул головой, ни на секунду не сводя глаз с собеседника, пытаясь разглядеть за его профессиональной вежливостью хоть тень чего-то человеческого или… иного.

— Ближайший приём назначен на завтра, ровно на восемь часов вечера, — начал он чеканить правила, словно зачитывал пункты негласного кодекса. — Вступительный депозит вносится незамедлительно в момент регистрации. Тема обязательного испытания, предваряющего банкет, держится в строжайшем секрете до самого момента открытия. И есть ещё одно незыблемое условие, — он сделал многозначительную паузу, подчёркивая вес последующих слов. — Если вы изволите прибыть со спутницей, она обязана быть вашей законной супругой.

Я едва заметно нахмурился. Внутри в странном коктейле смешались глухое раздражение и колючее любопытство.

«Законной супругой? Что это, черт возьми, за маскарад? Больше напоминает закрытое сектантское ложе, чем светский раут в приличном обществе», — пронеслось в мыслях ядовитым комментарием.

— Вы упомянули конкурсы? — уточнил я, чувствуя, как невидимая интрига затягивает меня всё глубже в свои сети.

— Абсолютно верно, — подтвердил администратор, ничуть не смутившись моего напора. — Каждый наш вечер венчает состязание на заданную тему. Оно проходит в самый разгар торжества. Победитель удостаивается исключительной награды — бесплатной личной аудиенции с хозяином особняка. С господином Эрио.

«Эрио, значит. Вот как величает себя наш сородич-колдун. Что ж, приятно познакомиться, господин Эрио», — зафиксировал я имя, словно цель в прицеле.

— Если же участие в публичных состязаниях вас не прельщает, — продолжил распорядитель всё тем же безупречно отточенным тоном, — любые наши услуги, включая приватную встречу, остаются доступными. Разумеется, за отдельную и весьма внушительную плату.

«Ясно. Конкурс — лишь эффектная наживка для азартных и отчаявшихся, готовых поставить на кон всё ради иллюзорного чуда. Остальное, как и всегда в этом мире, решается звонким золотом».

— А как насчет требования о наличии законной супруги? Неужели и этот пункт нельзя… деликатно обойти? — я позволил себе лёгкую, чуть насмешливую полуулыбку, прощупывая собеседника на предмет коррупции или гибкости.

— Это принципиальное нововведение, утвержденное специально для завтрашнего вечера. Правила обсуждению не подлежат, — голос администратора оставался монотонным, как шум работающего кондиционера.

— То есть вы утверждаете, что если моя спутница не является моей официальной женой, нам заказан путь внутрь даже за очень внушительную сумму? — я продолжал игру, проверяя его выдержку на излом.

— К сожалению, правила непреклонны, — всё так же безэмоционально парировал он. — Желаете ли вы внести свои данные в списки? Свободными остались всего четыре позиции.

Я мгновенно просканировал ситуацию. Подкуп исключён — объективы камер видеонаблюдения бесстрастно взирали на нас со всех углов, фиксируя каждый жест. Давить магией в этом подчёркнуто благопристойном городе — чистое безумие, которое выдаст нас с потрохами. Но что, чёрт возьми, я скажу Аните?«Привет, лучик, нам нужно притвориться четой ради общего дела»? Или сразу, без лишних прелюдий: «Давай поженимся, исключительно на радость демону»? План казался одновременно гениальным и достойным позорного провала.

— Да, вносите, — выговорил я, понимая, что иного пути к Эрио просто не существует.

— В таком случае мне потребуются ваш паспорт и, разумеется, оригинал свидетельства о браке.

Я замер, чувствуя себя полным идиотом. Вот так, в лоб. Было верхом наивности полагать, что столь тщательная проверка будет ждать нас лишь на входе, а не при предварительной регистрации.

— Есть ли возможность забронировать два места до вечера? Мне нужно время, чтобы привезти документы.

Администратор виновато, почти сочувственно улыбнулся, и в этом жесте читалось: «Ваша наивность меня искренне умиляет».

— Прошу прощения, но это… — он внезапно осекся на полуслове.

Его взгляд мгновенно остекленел, а голова чуть склонилась набок, словно он прислушивался к далёкому, едва различимому зову. Только сейчас я разглядел в его ушной раковине крошечный, почти невидимый беспроводной наушник. Значит, за нами наблюдали в режиме реального времени, и хозяин особняка — таинственный Эрио — только что вышел на связь, лично вмешавшись в протокол.

— Я внесу вас в списки прямо сейчас, — произнес администратор совершенно иным, неузнаваемым тоном.

Ледяная маска профессионального равнодушия осыпалась прахом, уступив место чему-то мягкому, вкрадчивому и почти подобострастному.

— Назовите ваши имена, пожалуйста.

Я невольно вскинул голову, поймав холодный, безжизненный «глаз» миниатюрной видеокамеры, затаившейся в углу холла. Значит, нас не просто заметили — нас вели с самого порога. Нас ждали.

Торжествующая ухмылка сама собой расползлась по моему лицу, предвещая бурю. Теперь эта шахматная партия становилась по-настоящему захватывающей. Что именно задумал Эрио, если он с такой лёгкостью готов перечеркнуть собственные, только что озвученные незыблемые правила? Это была очевидная, искусно расставленная приманка, и я, к собственному удивлению, был полон азартного желания нырнуть в этот омут с головой.

Когда все формальности были улажены и регистрация завершена, я направился обратно в отель, чувствуя, как внутри натягивается струна предвкушения. Теперь мне предстояла задача куда более сложная, чем переговоры с демоническим администратором: нужно было всё рассказать Аните. Сообщить ей, что для проникновения в святая святых особняка мне, по всем канонам этого извращённого светского этикета, придётся примерить на себя роль её законного супруга.

Я уже мысленно выстраивал линии обороны, готовясь к неминуемым последствиям этого разговора.

Воображение услужливо рисовало её яростный взгляд и ледяной тон. Особенно я опасался того момента, когда — рано или поздно — она догадается: нас пропустили бы и без этого абсурдного условия, по личному распоряжению хозяина. Вот тогда-то, в порыве праведного гнева, она точно меня прикончит.

***

Ещё в лифте я набрал её номер и коротко бросил в трубку, что скоро буду. Не дожидаясь неизбежных возражений, тут же прервал вызов — мне не хотелось давать ей ни единого шанса возвести очередную баррикаду или придумать повод, чтобы выставить меня за дверь.

Кабина лифта издала едва слышный, деликатный писк, и створки разошлись, выпуская меня в безмолвный коридор. Я замер перед её номером лишь на мгновение. Ни тени сомнения, ни лишних раздумий — постучал уверенно, почти по-хозяйски. Спустя пару секунд замок щёлкнул с сухим, окончательным звуком, и дверь нехотя приоткрылась.

Анита замерла в проёме, и реальность вокруг меня на миг подёрнулась дымкой, перестав существовать.

На её голове высился небрежно закрученный тюрбан из белоснежного полотенца, с которого на пол всё ещё срывались тяжёлые, прозрачные капли. Из одежды на ней была лишь безразмерная чёрная футболка, едва достигавшая середины бедра. Мокрая ткань предательски плотно прилегала к телу, становясь опасной, почти прозрачной вуалью, которая беззастенчиво подчеркивала каждый изгиб — от волнующей линии груди до мягкого полукружья бёдер. По обнаженным ногам медленно, дразняще скользила вода, оставляя на бархатистой коже блестящие влажные дорожки.

Видимо, она только что покинула объятия душа. Мой расчёт времени сегодня оказался просто издевательски, ювелирно точным.

— Какого чёрта, Идо?! — искры раздражения мгновенно вспыхнули в её глазах, но она всё же отступила вглубь комнаты, угрюмо позволяя мне войти. — Когда нормальные люди говорят «скоро буду», это не подразумевает материализацию на пороге через тридцать секунд.

— Неужели я вероломно прервал твои водные процедуры? — я позволил себе лёгкую ухмылку, даже не пытаясь замаскировать самодовольный, почти провокационный тон.

— Вау, — едко фыркнула она, принимаясь энергично растирать волосы через полотенце. — Ты, оказывается, у нас ещё и дипломированный экстрасенс? Потрясающе ценное приобретение для нашей команды.

Я промолчал.

Найти достойный ответ было задачей не из легких, поскольку мой мозг в этот момент был занят исключительно жадным визуальным анализом. Футболка облепляла её влажное тело, словно вторая кожа, четко очерчивая хрупкую талию и изящные ключицы. Несколько мокрых прядей выбились из-под полотенца и коснулись шеи, заставляя меня невольно сглотнуть. Это выглядело… чересчур. Даже для моей новообретённой решительности и железного самообладания.

«Чёрт, Идо, соберись!» — яростно приказал я себе, поймав на том, что пялюсь на неё, точно мальчишка, у которого гормональный шторм окончательно выжег остатки рассудка. Нужно было немедленно отвести взгляд. Уставиться на безбрежный океан за окном, на равнодушное небо или изучать невидимую трещинку на стене — на что угодно, лишь бы не на неё.

Но как, скажите на милость, лишить себя этого зрелища, когда она находится на расстоянии вытянутой руки? Её небесно-голубые глаза в этот миг казались опаснее и глубже любого океана, в котором я когда-либо рисковал утонуть.

Анита по-хозяйски устроилась в глубоком кресле, и я опустился напротив. Теперь нас разделял лишь низкий журнальный столик — чисто символическая преграда, не способная защитить ни её от моего присутствия, ни меня от самого себя. Её тонкие, изящные пальцы обхватили чашку; она сделала медленный, томительный глоток, прежде чем требовательно вскинуть на меня взор.

— Ну? — протянула она, красноречиво изогнув бровь. — Я жду объяснений. Ты явно не просто так вломился ко мне, попирая все мыслимые границы приличия.

В этот момент мне следовало проявить чудеса дипломатии. Тщательно взвесить каждое слово, выстроить безупречную логическую цепочку и подготовить почву так, чтобы у неё не осталось ни малейшего шанса на отступление. Я выпрямился, нацепил маску человека, полностью владеющего ситуацией, и… выпалил на одном дыхании:

— Ты выйдешь за меня замуж.

Чёрт. Не так. Совсем не так.

Эта фраза должна была стать финальным аккордом, филигранно обставленным фактами, аргументами и железной необходимостью. А не обрушиваться ей на голову в лоб, подобно внезапному магическому взрыву.

Кружка с глухим, тяжёлым стуком ударилась о столешницу. Янтарный чай плеснулся через край, растекаясь по лакированному дереву некрасивой лужей, но Анита, кажется, этого даже не заметила.

— Ты вообще в адеквате?! — её тёмные брови сошлись на переносице, а в глубине небесно-голубых глаз вспыхнуло яростное, обжигающее пламя.

Вот они. Эмоции.

Живые, необузданные, острые, как бритва. Именно те, что заводили меня сейчас сильнее любого, самого изощрённого заклинания. Наблюдать за ней такой — разгневанной, сорвавшей маску безразличия и пугающе настоящей — было истинным, почти запретным наслаждением.

Самодовольная улыбка сама собой расползлась по моему лицу, и я даже не пытался её сдерживать. Напротив — я буквально смаковал этот миг триумфа.

— Чтобы проникнуть в это логово, нам необходимо предъявить неоспоримое доказательство нашей связи, — пояснил я, стараясь придать голосу весомости и напускной серьезности. — При регистрации администратор непреклонен: требуется подтверждение брака. Нас пропустят внутрь только в статусе супружеской пары. Завтра. Ровно в восемь вечера.

— Что за абсурдные, идиотские правила?! — Анита резко вскочила, с силой упираясь ладонями в край стола и нависая надо мной, словно грозовая туча. Футболка на её плечах опасно натянулась, очерчивая контуры тела, но её саму это, кажется, в пылу гневной тирады совершенно не заботило. — Значит, мы просто не пойдем на этот чёртов банкет! Найдем иной способ: выследим его в подворотне, выкурим из норы, прижмём к стене — что угодно, но только не этот цирк!

Я посмотрел на неё снизу вверх, сохраняя убийственное, почти издевательское спокойствие, хотя внутри всё пело от азарта и близости.

— Поздно. Я уже официально внёс наши имена в списки приглашенных. Мы идём туда как чета Бутэрн. И точка.

— Да плевать мне, куда и кого ты там внёс! — она подалась вперёд, сокращая дистанцию до опасного минимума. Теперь наши лица оказались на одном уровне, и я видел, как в её расширившихся зрачках пульсирует чистая ярость. — Мы будем действовать иначе. Моими методами. Слышишь?

Я не отступил ни на миллиметр. Даже мимолетной тени такой мысли не возникло. Напротив, я чувствовал, как внутри разгорается ответный пожар, подпитываемый её колючим присутствием и запахом свежести после душа.

— И как именно ты это себе представляешь? — мой голос оставался вкрадчиво-ровным, несмотря на бурю, бушующую в груди. — Вломиться к нему без малейшей разведки и подготовки? Или малодушно караулить у чёрного входа в надежде перехватить его после банкета? Оба варианта — паршивые, и ты, как опытный тактик, это прекрасно понимаешь. Ты сама признала, что демон чертовски силён. Идти напролом сейчас — чистое самоубийство. Ждать финала — бессмысленная трата времени.

Я чеканил слова быстро и напористо, стремясь во что бы то ни стало одержать верх в этом столкновении воль. Меня откровенно бесило, когда мои планы отвергали с порога, даже не потрудившись дослушать до конца.

— Единственный вменяемый способ — встретиться с ним на нейтральной территории, — продолжал я, не отрывая взгляда от её подрагивающих губ. — Нам необходимо присмотреться к нему. Понаблюдать изнутри. Он ведёт себя тихо, почти безупречно, но мы понятия не имеем, какая сущность скрывается за этим фасадом. Он может оказаться таким, как ты. Или как Лора. А может, он во сто крат хуже всего, что нам доводилось встречать.

— А, ну разумеется, — язвительно бросила она, и в воздухе почти физически ощущалось её ожесточённое сопротивление. — Значит, по-твоему, вступать в фиктивный брак ради сомнительного вечера и добровольно заходить в пасть к зверю — это верх благоразумия? А если это ловушка, Идо? Если он только и ждёт, когда мы переступим порог?

— Даже если это ловушка, — отрезал я, — нам будет в разы проще действовать, когда мы узнаем врага в лицо. Мы изучим его манеру говорить, поймаем жесты, считаем реакции. Это куда лучше, чем тыкаться вслепую, наобум, рискуя окончательно всё испортить.

И да, где-то глубоко внутри, под плотными слоями логики и напускного здравого смысла, я отчётливо осознавал: этот план приводил меня в восторг вовсе не из-за своей стратегической эффективности. Мне до безумия, до дрожи нравилось, что она злится. Нравилось, что она смотрит на меня вот так — с яростью, вызовом и неприкрытым огнём в глазах. И мне чертовски импонировала мысль, что ради поимки этого демона нам придётся примерить на себя самую опасную и двусмысленную роль из всех возможных. Роль мужа и жены.

— С тобой просто невозможно разговаривать! — сорвалось с её губ, и в тот же миг по её тонким запястьям зловеще заструилась тьма. Живая, вязкая, она клубилась, точно дым с ледяным, пульсирующим сердцем. — Импульсивный, самовлюблённый кретин, который не способен думать наперёд и принимать хоть сколько-нибудь взвешенные решения!

Тени зашевелились, лениво расползаясь по полированной поверхности стола, словно хищные, пробудившиеся существа. Они коснулись моих пальцев — и колючий холод мгновенно пробрался под кожу, липкий и неприятный, как безмолвное, смертельно опасное предупреждение.

Я лишь усмехнулся в ответ, чувствуя, как внутри закипает встречный азарт.

Типичная Анита. Она всегда наносит удар первой. Всегда защищается нападением, не давая противнику опомниться.

— Зато я не выстраиваю вокруг себя бастионы из напускного безразличия, — отозвался я, намеренно понизив голос до вкрадчивого шёпота и игнорируя колкое, ледяное покалывание её магии в своих пальцах. — Не изображаю расчётливую ледышку, которая при малейшей тени угрозы предпочитает позорное бегство решительному, честному действию.

Её глаза вспыхнули ещё ярче, наливаясь цветом глубокого, предгрозового индиго. Тьма, повинуясь её гневу, поднялась выше, обвивая предплечья тяжёлыми, пульсирующими траурными браслетами, от которых исходил ощутимый холод.

— Не смей говорить со мной так, будто тебе ведомо, что у меня в душе! — почти прошипела она, и воздух в комнате заложило от избытка сырой магической силы.

— А может, я позволяю себе это именно потому, что знаю тебя лучше, чем кто-либо в обоих мирах? — я вызывающе подался вперёд, нагло вторгаясь в её личное пространство и сокращая дистанцию до критического минимума.

Теперь всё моё существование, вся реальность сузились до её глаз — пылающих, бездонных и смертельно опасных.

— Ты прячешься за этой маской холодного равнодушия лишь потому, что до смерти боишься оказаться уязвимой. До дрожи боишься позволить себе быть мягкой или — упаси бог — слабой. Ты свято веришь: стоит открыться хоть на дюйм, и ты захлебнёшься в ядовитом шёпоте тех, кто годами вдалбливал тебе, что ты и есть само первородное зло.

Я чуть склонил голову, не позволяя ей разорвать наш зрительный контакт, удерживая её взгляд своим.

— Ты в ужасе от собственных страхов, Нита. От призраков прошлого, что дышат тебе в затылок. Ты боишься, что если хоть на секунду выпустишь контроль из рук — эта бездна сожрет тебя заживо, не оставив и следа.

Она резко выпрямилась, напоминая натянутую до предела струну, готовую лопнуть и хлестнуть наотмашь. Теперь она смотрела на меня сверху вниз — гордо, с той самой уничтожающей яростью, которая делала её в этом душном номере отеля пугающе прекрасной.

— Ты действительно надеешься надавить на мои страхи? — её бровь изящно изогнулась, выражая высшую степень ледяного презрения. — Мне? Той, чьей воле беспрекословно подчиняются чужие кошмары?

Тьма взметнулась выше, ледяными змеями скользнула к моему горлу, едва касаясь беззащитной кожи. Ощущение было таким, будто к сонной артерии приставили клинок, выкованный из застывшего азота.

— Хочешь, я сама прошепчу тебе, чего на самом деле боишься ты, Идо? — её голос стал вкрадчивым, обволакивающим, словно шелест листвы в полночном лесу.

Этот ледяной холод должен был отрезвить меня, стать отрезвляющим душем для вскипевшей крови. Но эффект оказался зеркально обратным: внутри всё детонировало, вспыхнув ослепительной сверхновой.

— Ты до одури, до животного трепета боишься одиночества, — продолжала она вкрадчиво, почти с наслаждением смакуя каждое слово. — Ты готов пойти на любую низость, на любую сделку с совестью, лишь бы тебя принимали, превозносили и обожали. Идеальная, послушная марионетка на золотых нитях, которая продолжает натужно улыбаться толпе, даже когда внутри — лишь выжженная, мёртвая пустота.

Её голос сделался ещё тише, и от этой вкрадчивой мягкости слова жалили болезненнее любого яда, проникая в самую кровь.

— Ты жаждешь внимания, как утопающий — спасительного глотка воздуха, но трусливо прячешь эту нужду за своей самодовольной, фальшивой ухмылкой. Тебе жизненно необходимо, чтобы мир вращался по твоему сценарию, потому что в глубине души ты чертовски, фатально в себе не уверен. Стоит ситуации хоть на дюйм выйти из-под контроля, и ты теряешь почву под ногами. Тебя это бесит до скрежета зубов, Идо. Ведь если ты не властвуешь над хаосом вокруг, ты перестаешь чувствовать собственную ценность. Свою силу. Само свое право на существование.

Она усмехнулась — хищно, прицельно, точно видя мою обнаженную душу. Сократив дистанцию до предела, она буквально впилась взглядом в мои глаза, не давая отвести взор.

— Я хотя бы не притворяюсь той, кем не являюсь, и не пытаюсь в безумном порыве прыгнуть выше собственной головы.

Я выдохнул сквозь плотно сжатые челюсти, чувствуя, как внутри всё горит. Попала. Чёрт, как же ювелирно, как безжалостно точно она бьёт в самые старые, едва затянувшиеся шрамы.

Медленно, не сводя с неё глаз, я обошёл стол и замер в полушаге. Теперь ей приходилось смотреть на меня снизу вверх, но это ни на йоту не делало её позицию слабее. В этой тесной, наэлектризованной комнате она казалась истинным эпицентром бури.

— А я, по крайней мере, не пытаюсь замуровать свои страхи в бетонный саркофаг, — отчеканил я, вкладывая в голос всю оставшуюся твёрдость. — Я принимаю свою тьму и не бегу от своих слабостей. В отличие от тебя, я — живой. Со всеми своими трещинами и изъянами. И тебя до безумия бесит, что я не замуровываю себя заживо, не закрываюсь от мира так, как это с маниакальным упорством делаешь ты.

— А тебя бесит, что я не желаю плясать под твою дудку! — мгновенно, словно пулю, выпустила она ответ, и в глубине её зрачков полыхнул первобытный, неукротимый огонь. — Раздражает, что я — другая. Не такая, как твои восторженные фанатки, готовые выстилать твой путь лепестками роз.

Она снова усмехнулась, на этот раз с оттенком почти искреннего сочувствия, и эта жалость ударила по моему самолюбию болезненнее любого прямого оскорбления.

— Думаешь, я слепа? Не вижу, как тебя буквально корёжит моё равнодушие? Ты из кожи вон лезешь, пытаясь подобраться ближе, а я раз за разом отталкиваю тебя. Тебе непривычно, когда тобой не восхищаются, верно, Герой? В твоей идеальной, вылизанной картинке мира я должна была стать очередной послушной девочкой, которая растает от одного твоего благосклонного взгляда и с придыханием примет твою снисходительную «дружбу».

В её глазах вспыхнула откровенная, ядовитая насмешка, бросая мне вызов.

Я сделал решительный, тяжелый шаг вперёд. Тьма у моих ног недовольно зашипела, точно растревоженное гнездо гадюк; вязкие тени предприняли попытку сковать мои движения, оплетая лодыжки тяжёлыми, ледяными цепями, но всё было тщетно. Моя собственная магия рвалась наружу, вибрируя в каждой клетке тела и отвечая на её дерзость мощным резонансом.

— Ты почти угадала, — протянул я с опасной, дерзкой ухмылкой, не позволяя ей разорвать наш визуальный поединок. — Но ты делаешь меня слишком уж безобидным, Нита. Слишком предсказуемым и плоским.

Я начал медленно, по-охотничьи обходить её по кругу, точно хищник, присматривающийся к добыче перед решающим броском. Оказавшись у неё за спиной, я почувствовал, как она мгновенно напряглась всем телом, превратившись в натянутую струну. Анита резко повернула голову, не разрывая нашего контакта. Тени всё ещё пытались удерживать меня, но их хватка стала неуверенной, зыбкой, словно её железная концентрация наконец дала первую глубокую трещину.

— Я, разумеется, светлый маг. Признанный Герой, — мой голос опустился до вкрадчивого, опасно-доверительного шёпота, вибрирующего в самом воздухе. — Защитник угнетённых. Последняя надежда этого насквозь прогнившего мира.

Без предупреждения я положил ладони ей на плечи. Она вздрогнула, рванулась, пытаясь сбросить мои руки, но я лишь крепче сомкнул пальцы, удерживая её на месте своей непреклонной волей.

— Но ты упускаешь из виду одну крошечную, но фатальную деталь. Для чего… или, вернее, для кого на самом деле была срежиссирована эта роль? — я склонился к самому её уху, вдыхая тонкий, сводящий с ума аромат её волос и ощущая лихорадочный жар кожи. — Вся эта пафосная мистерия в героя была затеяна лишь ради одной-единственной прекрасной злодейки.

Шёпот сорвался с губ, обжигая её шею. Я почти физически ощутил, как по её телу пробежала ответная волна мурашек, а дыхание на миг прервалось, застряв в лёгких.

— Так что ты крупно ошиблась, — добавил я, упиваясь её реакцией. — Твоё хваленое равнодушие меня не раздражает. Оно меня заводит. До безумия, Нита.

Ответный удар последовал незамедлительно, не давая мне договорить. Тени вокруг нас мгновенно сжались, превращаясь в тугие, смертоносные жгуты. Ледяной магический импульс чудовищной мощи ударил со всех сторон разом, и меня буквально отшвырнуло назад, точно сухую щепку.

И, чёрт возьми… в этот момент я улыбался.

Спина врезалась в стену с глухим, болезненным стуком. Удар был такой сокрушительной силы, что из легких мгновенно выбило весь кислород, а в голове взорвался каскад ослепительных искр, сменившийся тягучим, металлическим звоном. Я сполз на пару дюймов вниз, тяжело опираясь плечом о перегородку и отчаянно пытаясь сделать хотя бы один спасительный вдох, но грудная клетка словно превратилась в монолитный камень.

Тьма исчезла так же внезапно, как и проявилась. Тени не рассеивались медленно — они схлынули, точно их оборвали одним резким, безошибочным движением воли.

Анита застыла в нескольких шагах от меня. Эта дистанция казалась смехотворной, но в то же время — непреодолимой, как бездонная пропасть. Её грудь тяжело вздымалась, сбитое дыхание со свистом вырывалось сквозь плотно сжатые, побелевшие губы. И только сейчас, в этой воцарившейся наэлектризованной тишине, я заметил едва уловимую дрожь в её пальцах. Совсем легкую. Почти призрачную. Но я видел её. И это знание вонзилось в меня куда глубже и болезненнее, чем физический удар о стену.

Она не была равнодушна. И это была моя единственная, настоящая победа в этой долгой войне.

— Ещё один шаг, — её голос прозвучал остро и хлёстко, точно стальной клинок, скользнувший по ножнам, — и я перестану сдерживаться.

Я медленно выпрямился, до боли упираясь ладонью в стену, чтобы вернуть себе утраченное равновесие. В груди невыносимо жгло — то ли от последствий магического разряда, то ли от дикого, совершенно неуместного адреналинового всплеска. Внутри всё ликовало: она отреагировала. Она больше не была безжизненным изваянием, замурованным в лёд.

Эмоции кипели, превращаясь в гремучую смесь из азарта, досады и злости на самого себя за то, что мне до безумия, до дрожи в костях нравится этот танец на краю бездны.

— Вот видишь… — я выдавил хриплую, надтреснутую усмешку и окончательно распрямился. Демонстративно развёл руки в стороны, подставляясь под возможный новый удар и намеренно обнажая свою уязвимость. — Ты продолжаешь твердить, что тебе всё равно. Но я всё ещё жив и стою перед тобой. Какая же ты на самом деле милосердная, Нита.

Её взгляд мгновенно переменился, становясь пугающе, мертвенно спокойным. Тем самым — леденящим взором, за которым скрывается первобытный хаос. Она снова захлопнулась. Снова воздвигла между нами барьер, ещё более высокий и неприступный, чем прежде. И виной тому был мой напор, моё фатальное неумение вовремя нажать на тормоза.

— Ты переходишь черту, Идо, — отчеканила она, и в её голосе зазвенел металл.

— Я её давно перешёл, — ответил я уже без тени насмешки, максимально искренне. — Просто ты упорно предпочитала этого не замечать, прячась за своими тенями.

Анита промолчала. Тишина в номере натянулась, как струна перед неизбежным обрывом; казалось, любое неосторожное движение заставит её лопнуть с оглушительным звоном. В этой паузе застыло слишком многое: застарелая ярость и необъяснимое притяжение, смертельная усталость и тотальное, выстраданное годами недоверие. И что-то ещё — нечто слишком интимное и опасное, чему я всё ещё боялся дать имя даже в собственных мыслях.

Она резко отвернулась, разрывая контакт. Этот жест ударил по мне сильнее любой разрушительной магии.

— Нам нужно сосредоточиться на демоне, — произнесла она ровно, почти механически, возвращая себе маску профессионала. — На деле. Не на твоих эгоистичных желаниях. И не на моих… слабостях. — Она сделала короткую паузу, выравнивая рваное дыхание. — Это не игра, Идо.

Я медленно выдохнул, чувствуя, как в воздухе оседает невидимая пыль после нашей яростной стычки.

Вот она — та самая критическая точка. Момент, когда во мне обычно просыпается инстинкт завоевателя: я давлю до победного, ломаю любое сопротивление, иду напролом, лишь бы доказать свою правоту и заставить оппонента признать сокрушительное поражение.

Но внезапно меня прошило острое, как электрический разряд, осознание: если я нажму сейчас — она исчезнет навсегда. Не просто оттолкнет физически, а замурует себя в этой ледяной маске так глубоко, что я больше никогда не увижу живого проблеска в её глазах.

А мне было нужно нечто иное. Мне не требовалась её вынужденная покорность или созерцание её холодной спины. Мне нужна была она сама — целиком, без остатка, со всей её первозданной тьмой и пугающим светом. И если ради этого мне придётся выучить горький урок терпения, я это сделаю.

— Ладно, — произнес я наконец, окончательно выпрямляясь и сбрасывая остатки напускного азарта. Я встретил её взгляд в упор, отбросив прочь последние сомнения. — Значит, будем играть по правилам.

Мой голос стал жёстче, обретая стальные командирские нотки.

— Завтра мы идём на этот банкет. Как муж и жена. Безупречно исполняем свои роли. Выясняем, что на самом деле представляет из себя этот Эрио. А дальше — действуем по обстоятельствам.

Она медленно повернулась ко мне. В глубине её зрачков мелькнуло сомнение, а следом за ним — ещё что-то странное. Короткое, почти неуловимое, но предельно настоящее.

— Ты гораздо хуже, чем о тебе привыкли думать, — произнесла она едва слышно, словно впервые по-настоящему разглядела мою изнанку.

— Я знаю, — ответил я без тени привычной улыбки.

Она долго всматривалась в моё лицо. Слишком долго для простого прощания. Затем, словно очнувшись, резко махнула рукой в сторону двери, окончательно разрушая хрупкое, болезненное напряжение момента.

— Убирайся. Пока я не передумала, — её голос хлестнул по нервам, но за этой резкостью угадывалось то, как тяжело ей дается каждый вдох. Она сделала паузу, собирая воедино осколки своего самообладания. — Через два часа встречаемся в холле и идем за этой жалкой бумажкой. Если нам не удастся заключить брак сегодня — будем действовать по-моему.

Я направился к выходу, чувствуя, как пол уходит из-под ног. У самой двери я замер и обернулся, не в силах просто исчезнуть, оставив всё в этой недосказанности.

— Хочу, чтобы ты знала, — произнес я тихо, но с той предельной твёрдостью, в которой сплелись воедино вся моя многолетняя боль и эта безумная, выстраданная любовь. — Я встану на твою сторону, даже если весь мир в один голос назовёт меня чудовищем.

Я сделал едва заметный шаг назад, к двери, ощущая, как внутри разгорается тёмное пламя отчаяния.

— А если понадобится… я им стану. Стану тем самым монстром, которым они тебя клеймят. Потому что всё, что мне действительно нужно, всё, ради чего эта история вообще началась — это твоя рука в моей.

Дверь закрылась без грохота. Медленно. Почти осторожно, словно она боялась разрушить то хрупкое, пугающее признание, что повисло в воздухе.

В пустом коридоре я остановился, до скрежета стиснул зубы и, не раздумывая, полоснул себя коротким, жалящим разрядом молнии. Острая боль мгновенно прошила тело, выжигая наваждение и возвращая мысли в рабочее русло.

Чёрт возьми. Какой же я мудак…

И как же я, вопреки всему здравому смыслу, не хочу отступать ни на шаг.