Тень против света.

Глава 19

С момента нашего последнего разговора минуло, должно быть, три часа — не меньше. Время тянулось вязко, изнурительно, словно поезд застрял не на стальных рельсах, а в самой плотной ткани ночи. Лампы в вагонах давно погасили, и купе погрузилось в зыбкий, призрачный полумрак. Единственным источником жизни оставалась луна: её холодное сияние скользило по стеклу, ложилось бледными, мертвенными полосами на стены и потолок, будто она осторожно заглядывала внутрь, боясь потревожить чужую скорбь.

Я наконец пошевелилась. Тело затекло от долгого, болезненного оцепенения, и я медленно перевернулась на другой бок, отстраняясь от ледяной вибрации вагона. Скрип матраса прозвучал оглушительно в этой ватной тишине. На соседней полке, неподвижно застыв на спине, лежал Идо. Он не спал — это стало ясно мгновенно по наэлектризованному воздуху вокруг него. Его глаза были широко открыты и прикованы к потолку, словно в сплетении теней он пытался высмотреть ответы, которые мир упорно скрывал десятилетиями.

Он казался изваянием. Так лежат лишь тогда, когда мысли жгут изнутри яростнее любого пламени, превращая сознание в бесплодное пепелище.

Я поймала себя на запретном желании — вновь коснуться его разума, проскользнуть за край и узнать, какой именно демон терзает его сейчас больше остальных. Хотя, если быть честной, ответ лежал на поверхности, пульсируя под кожей. Элиот. Его мотивы, толкнувшие наставника на столь хладнокровное зверство. Тот же вопрос, словно неизлечимая лихорадка, изматывал и меня саму.

Я неплохо разбиралась в архитектуре заклинаний. Магия подчинялась мне, как послушная глина в руках скульптора: я могла перекраивать структуру потоков, усиливать резонанс, создавать плетения с нуля. Но то синее пламя, которое использовал Элиот… оно было чуждым. Его природа выходила за рамки известных стихий, балансируя на грани чистого разрушения. И всё же суть ритуала теперь казалась мне очевидной: это была приманка. Живой маяк для одичавших демонов. Огонь, который не просто аннигилировал материю, а звал монстров на пиршество, обещая им легкую добычу.

Но почему мишенью стал именно дом Идо?

Даже если для закрытия разлома требовалась сакральная жертва — почему выбор пал именно на эту семью? Почему не на безымянные тени в толпе или случайных прохожих? Вариантов существовало множество, но ни один из них не приносил облегчения. Возможно, за безупречным фасадом «великого мага» и «спасителя человечества» скрывалась мелочная, глубоко запрятанная ненависть к этим людям. Теперь ни я, ни Идо уже никогда не докопаемся до истины. Нам оставалось лишь гадать, возводя из догадок бесполезные, ранящие конструкции, которым суждено было рассыпаться в пыль.

Факт оставался фактом, холодным и колючим: мир предпочёл не заметить этой чудовищной жертвы. Обыватели охотно закрыли глаза на пепел одной-единственной семьи, чтобы на этом фундаменте воздвигнуть алтарь новой легенде. Элиот стал мессией, «очистившим» мир от хаоса ценой чужих жизней, о которых никто не стал горевать.

А теперь эта роль, насквозь пропитанная кровью и виртуозной ложью, по праву преемственности перешла к Идо.

Элиот не был глупцом — в этом я успела убедиться на собственном горьком опыте. Он всегда просчитывал ходы на десятилетия вперёд, выстраивая шахматную партию с самой судьбой. Именно поэтому я почти не сомневалась: заклинание, способное окончательно запечатать разломы, он передал именно Идо. Это был осознанный, хирургически точный расчёт. Последний штрих в его великой и кровавой симфонии, призванный сделать ученика истинным, неоспоримым спасителем человечества.

Значит, дверь в мир демонов будет закрыта. Обязательно. Вопрос заключался лишь в том, какую цену нам придётся заплатить за этот замок и чья кровь станет последней каплей в ритуале.

Перед глазами навязчиво, до тошноты, вспыхнула чужая память, которую я вскрыла сегодня. Его изломанное детство. Дом, превращённый в ядовито-синий факел. Лица, искажённые предсмертной мукой. Запах гари, который, казалось, пропитал саму мою кожу, въелся в поры. И только сейчас, в этой обманчиво мирной тишине купе, до меня дошло страшное: мы ведь можем вернуться в ту же самую картину. Только на этот раз в мире больше нет «великого героя», способного железной рукой удержать наползающий хаос.

А что, если мы уже безнадежно, фатально опоздали?

Что, если прямо сейчас, пока колёса поезда мерно отсчитывают ритм на стыках, там, за горизонтом, всё уже захлёбывается в агонии и массовых смертях?

От этой мысли внутренности скрутило тугим, болезненным узлом. Пока мы здесь — едем, дышим, ведем бессмысленные споры и почти наслаждаемся этим коротким, украденным у судьбы покоем — там может разворачиваться катастрофа, масштабы которой невозможно вообразить. Мир рушится, захлёбываясь в собственной крови, а мы просто созерцаем равнодушную луну из окна вагона.

«Нет. Стоп. Дыши, Анита», — приказала я себе, пытаясь унять мелкую дрожь в пальцах и укротить разбушевавшееся воображение.

Семнадцать лет назад удар был внезапным, сокрушительным; никто не ожидал предательского ножа в спину от самой реальности. Сейчас всё иначе. Выросло новое поколение магов, технологии шагнули далеко вперёд, а за плечами накопился кровавый, но бесценный опыт борьбы. Всё не может быть настолько плохо… не должно быть. Нужно лишь ещё немного терпения, последний рывок — и мы вернёмся. Я обязана верить, что мы успеем исправить содеянное.

Потому что, если окажется слишком поздно, этот свинцовый груз раздавит именно мою совесть.

Быть может, сама Вселенная настойчиво шепчет мне, что я — лишний, дефектный элемент в этом уравнении? Что моя демоническая суть — это ошибка мироздания, сбой, который не должен существовать. Ведь беды, разрушения и смерти тянутся за мной неотступным шлейфом, как самая чёрная и бесконечная тень в подлунном мире.

— Тоже не спится? — раздался тихий голос напротив, без труда разрезая вязкую, давящую тишину.

Я невольно вздрогнула и вскинула взгляд. Идо больше не сверлил глазами потолок — теперь всё его внимание было приковано ко мне. В густом полумраке купе его глаза казались двумя бездонными тёмными омутами, в которых тонули остатки моего самообладания.

— Не разговаривай со мной, — резко бросила я и тут же демонстративно отвернулась к стене, натягивая одеяло до самого подбородка, словно пытаясь отгородиться от него этим призрачным барьером.

Мне было физически больно смотреть на него. Стоило нашим взорам встретиться, как вина накатывала с новой, неодолимой силой, сдавливая горло и не давая сделать полноценный вдох. Но вопросы, копившиеся внутри ядовитым осадком, требовали выхода.

— Ты ведь по своей воле шагнул за мной в портал? — спросила я после долгой, изматывающей паузы. Голос прозвучал глухо, почти шёпотом, едва различимым за стуком колес.

— Да, — ответил он мгновенно, без тени сомнения или секундного раздумья.

— Идиот, — выдохнула я, зажмуриваясь до цветных пятен перед глазами.

Если бы он остался дома, мне не пришлось бы сейчас до боли в висках терзаться мыслями о судьбе нашего мира. Там был бы Герой — несокрушимый оплот, тот, кто встал бы на защиту слабых и железной рукой удержал порядок. А что теперь? Теперь они остались сиротами, лишившись своего единственного защитника. И всё это — из-за меня. Из-за моей минутной слабости и из-за этого безумца, который счёл правильным бросить всё и добровольно шагнуть в бездну вслед за врагом.

Какой же это был вопиюще глупый, в корне неправильный поступок. Настоящее стратегическое самоубийство, не поддающееся никакой логике.

И всё же… вопреки всему я почувствовала, как на моих губах расцветает улыбка. Горькая, лишняя, абсолютно неуместная в этом мрачном контексте, но щемяще-теплая.

Я была рада.

До дрожи в костях, до позорного замирания сердца рада тому, что в тот роковой миг он выбрал меня, а не свой священный долг.

Эта радость казалась мне отвратительной, почти кощунственной. Ведь так не должно быть в правильных сказках. Он — символ, он обязан думать о народе, о тех тысячах жизней, которые клялся оберегать. Его помыслы должны быть заняты спасением невинных, а не демоном, приносящим в его судьбу одни лишь несчастья и пепел.

В голове вдруг отчетливо, почти осязаемо прозвучал его голос, вкрадчиво повторяя вчерашний вопрос:

«Почему ты решаешь за меня?»

Я крепче зажмурилась, до боли впиваясь пальцами в край подушки. Да потому что мне до смерти не нравится то, как ты меняешься, Идо! Потому что мне по-настоящему страшно от того, что твой взгляд стал иным — в нем больше нет той спасительной, ледяной ненависти, к которой я привыкла и которая служила мне щитом. Теперь там поселилось что-то другое, куда более опасное.

Моё сердце начинает предательски дрожать от ядовитой, запретной надежды на то, что всё это — не изощренная магическая ложь. Что ты действительно честен со мной в своём безумии. Что ты можешь быть рядом не как герой на недосягаемом пьедестале, не как холодный символ, которому я обязана соответствовать, а как человек, способный просто понять. Тот, кто встанет по мою сторону. Несмотря ни на что. Всегда.

Но это будешь не ты. Я не позволю тебе стать этим человеком.

«Слишком поздно. Ты мне не нужен», — я повторяла это про себя как мантру, как защитное заклинание, пытаясь выжечь это убеждение в самом центре своего сознания. Я исступленно убеждала себя, что одиночество — это мой единственный истинный дом, моя естественная и безопасная среда обитания. Но сердце в ответ билось как безумное, напрочь игнорируя ледяные доводы рассудка. Стоило лишь на мгновение позволить себе представить твою теплую, живую улыбку, обращенную ко мне без тени привычного осуждения, и все мои тщательно возведенные баррикады рушились, превращаясь в жалкую груду серого пепла.

Я чувствовала, как эта нежеланная близость прорастает сквозь меня, ломая кости моей гордости. Твое присутствие в этом купе заполняло собой всё пространство, не оставляя кислорода для моих старых обид.

— Нита, — негромко позвал он, и в этом кратком звуке было столько невысказанного понимания, что мне захотелось закричать. — Перестань воевать с тенью. Я здесь не потому, что должен. Я здесь, потому что хочу быть.

Я сильнее вжалась в подушку, закусив губу до соленого привкуса крови. Ложь. Это должна быть ложь. Потому что если это правда, то мой мир, построенный на ненависти к тебе, окончательно мёртв. А вместе с ним мертва и та Анита, которая знала, как выживать.

***

Ночью мне так и не удалось сомкнуть глаз — мысли цеплялись одна за другую, не давая ни секунды покоя. Тело ныло от изнурения, но разум упрямо отказывался капитулировать перед усталостью. И всё же под самое утро забытье навалилось внезапно, тяжёлой и плотной вуалью, будто кто-то настойчиво укрыл меня одеялом из темноты. Я провалилась в сон без сновидений и очнулась лишь в преддверии вечера. Казалось, я проспала целую вечность, пытаясь разом искупить все бессонные мили пути. Но даже этого было мало: усталость затаилась где-то глубже, под самой кожей, пропитывая кости свинцовым холодом.

Идо всё ещё спал, отвернувшись к стене. Его дыхание было ровным и глубоким — так спят люди, временно обретшие покой, или те, кто выплатил свою дань кошмарам. Стараясь не издать ни звука, я бесшумно спустилась с полки. В тесном умывальнике я долго плескала в лицо ледяной водой, возвращая себе подобие жизни и смывая остатки ночного транса. Затем раздобыла чай — горячий, терпкий, обжигающий пальцы — и вернулась в наше убежище на колесах.

Я устроилась у окна, отрешенно наблюдая за тем, как мир проносится мимо.

Лес остался позади, растворившись в дымке прошлого, и теперь экспресс летел сквозь бескрайние, залитые светом поля. Они тянулись до самого горизонта, окрашенные в нежные фиолетовые и розоватые тона заката, словно какой-то невидимый творец пролил на землю акварель. Цветы сливались в единый живой ковер, мерцающий в лучах угасающего солнца. Я сидела неподвижно, почти не моргая, позволяя этой безмолвной красоте вытеснять ядовитые думы о Змее и предательстве Элиота.

Из состояния созерцательного транса меня вывел шорох — Идо проснулся. На часах было около семи вечера. Мы заказали ужин прямо в купе и ели в относительной тишине, нарушаемой лишь размеренным покачиванием вагона. Время текло лениво, густея, как древесная смола. За окном пасторальные поля вновь сменялись лесом — сначала редким, а затем всё более мрачным и густым, будто чаща подступала к самой насыпи, стремясь заключить дорогу в свои тесные объятия.

В какой-то момент я почувствовала на себе его пристальное внимание. Подняв глаза, я встретилась с его взглядом: Идо смотрел на меня, и на его губах играла мягкая, необъяснимо тёплая улыбка. Я тут же, повинуясь инстинкту самосохранения, отвернулась к окну, делая вид, что собственное отражение в тёмном стекле и мелькающие тени вековых деревьев занимают меня куда больше, чем его довольное лицо.

— Не хочешь посмотреть какой-нибудь фильм? — предложил он, мягко нарушая воцарившуюся тишину. — Я скачал парочку специально для долгой дороги.

— Не хочу, — мой ответ сорвался мгновенно, без тени раздумий. Я всё ещё отчаянно цеплялась за ту незримую дистанцию, которую с таким трудом выстроила ночью.

— Ладно, — миролюбиво отозвался он, не пытаясь настаивать.

На несколько минут в купе снова воцарилось безмолвие, прерываемое лишь ритмичным, убаюкивающим перестуком колес. Но я кожей чувствовала: это затишье — лишь временная передышка. Идо, по всей видимости, физически не умел долго хранить молчание, когда рядом находился кто-то живой.

— Мне давно было интересно, — произнес он наконец, и я невольно развернулась в его сторону. Внутри всё инстинктивно сжалось, предчувствуя очередной непростой разговор, способный разбередить старые раны. — Ты виделась с Ночниками после… того случая?

Я поняла мгновенно: под «тем случаем» он подразумевал день, когда охваченный праведным гневом Элиот ворвался в наш дом. Тогда маг, не знающий пощады, требовал немедленно выдать меня, калеча каждого, кто осмеливался встать у него на пути. Он оставил после себя кровавый след и искалеченные судьбы. К счастью, в тот раз обошлось без смертей… со стороны Ночников. Но незримые шрамы от той встречи остались на душах и телах Ночников навсегда.

Я сделала глоток чая. Обжигающая жидкость ощутимо коснулась губ, но эта резкая физическая боль была даже кстати — она помогала хоть ненадолго отвлечься от той, что начала привычно царапать изнутри. Говорить о прошлом не хотелось. Совсем.

— Не виделась. В тот день я применила магию переноса и отправила их в безопасное место, — начала я, не отрывая взгляда от мелькающих за окном призрачных теней деревьев. — Раненых было слишком много. Наставник… он тогда едва не погиб, пытаясь защитить меня.

Я посмотрела на свое отражение в стакане — искажённое, дрожащее на зыбкой поверхности тёмного настоя.

— Люди в том поселении выходили их. Ночников искренне любили, они были плотью от плоти той общины. Когда я окончательно убедилась, что их жизням больше ничего не угрожает и раны начали затягиваться, я просто… ушла.

«Точнее, я была вынуждена сбежать», — горько поправила я себя мысленно. Иначе всё неминуемо обернулось бы катастрофой. К тому моменту меня уже окончательно объявили вне закона, заклеймив опасным чудовищем. За моей головой шла азартная охота, и оставаться рядом с Ночниками означало подставить их под смертельный удар. Я не могла позволить себе подобную роскошь — подвергать названую семью опасности из-за собственной эгоистичной привязанности.

— Только не вздумай решить, что я их бросила, — добавила я вслух, и на губах проскользнула бледная, невесёлая усмешка. — Напротив, я всегда была где-то поблизости. Наблюдала за ними из густой тени. Оберегала, когда того требовали обстоятельства. Но подойти ближе… вновь стать для них осязаемой я просто не имела права. Ищейки Элиота, да и ты сам, постоянно рыскали в округе, надеясь через них выйти на мой след. Чем меньше Ночники ведали о моём местонахождении, тем в большей безопасности они оставались. Согласись, Идо, я чертовски искусно их спрятала.

На мгновение на моём лице расцвела победная улыбка — мимолетная и дерзкая, как в те времена, когда мне раз за разом удавалось обводить охотников вокруг пальца.

Идо улыбнулся в ответ, но его мимолетная радость быстро потускнела, сменившись мягкой, почти осязаемой грустью.

— Значит, ты наблюдала со стороны… — тихо произнес он, словно примеряя эту горькую роль на себя. — Должно быть, они невыносимо скучали по тебе всё это время.

— Не меньше, чем я по ним, — выдохнула я, признавая очевидное.

В груди болезненно и одновременно тепло сжалось. В моём жестоком, перевёрнутом мире всё же оставались те, кто помнил меня настоящую — не как воплощение первородного зла или мифическую угрозу, а как часть семьи. Но это не отменяло суровой реальности: я была для них живым приговором.

— Я часто видела наставника, — продолжила я, окончательно уходя в лабиринты воспоминаний. — Старик выходил к воротам каждый вечер, в один и тот же час. Он просто стоял и неотрывно смотрел на дорогу, до последнего надеясь на моё возвращение. Он всегда так делал… сколько я себя помню.

За окном окончательно воцарилась глухая ночь, и теперь я видела в тёмном стекле лишь собственное бледное отражение, за которым прятались призраки прошлого.

— В детстве я обожала пропадать на улице допоздна, — я тихо усмехнулась, прикрыв глаза и позволяя губам тронуть легкую улыбку. — За это меня, конечно, нещадно читали, наставник ворчал так, что его гулкий бас разносился по всем соседним домам. Но, вопреки его напускному гневу, меня всегда ждали. Усаживали за огромный, пахнущий лесом дубовый стол, продолжали ворчать для приличия, но тут же ставили передо мной тарелку с исходящей паром едой. Её бережно разогревали специально для меня, хотя все остальные домочадцы уже давно разошлись по своим комнатам.

Я прислонилась затылком к холодной обшивке купе, почти физически ощущая тот забытый, уютный аромат пряных трав, слыша хрипотцу в голосе наставника и видя ту неизменную искру беспокойства в его вечно прищуренных глазах.

— Я бессчётное количество раз порывалась просто выйти к нему из лесной чащи. Хотя бы показаться на краткий миг, чтобы он наконец понял: я жива, я совсем рядом, я тоже до боли тоскую по нашему общему дому. Но риск был слишком велик, цена ошибки — непомерна. Я так и не нашла в себе смелости нарушить его покой своим присутствием… — я сделала паузу, и в моём голосе внезапно прорезалась железная, выстраданная решимость. — Думаю, когда мы наконец вернёмся, первым делом я обязательно выйду к нему. На этот раз по-настоящему.

Липкий страх, годами сковывавший сердце, постепенно отступал, сменяясь осознанием собственной силы. Теперь я способна защитить и себя, и тех, кто мне бесконечно дорог. Я знала: там, среди Ночников, меня не станут судить по законам магов. Там меня по-прежнему считают своей. И, возможно, возвращение к истокам было бы самым правильным решением в моей изломанной жизни.

Но ядовитая тень опасности всё ещё маячила на горизонте. Пока в глазах всего мира я остаюсь воплощением зла, я не имею права подвергать их удару. Слепой, неуправляемый гнев толпы всегда обрушивается не на истинного виновника, а на тех несчастных, кто оказался ближе всех к мишени.

— А Гил? — этот вопрос прозвучал внезапно и резко, словно лезвие клинка, полоснувшее по хрупкой, едва установившейся тишине.

— Откуда ты!.. — я осеклась на полуслове и тут же раздраженно закатила глаза, осознав абсурдность своего изумления. — Ах да. Точно. Ты ведь тоже был там, в тот проклятый день.

Я тяжело выдохнула и лишь неопределённо пожала плечами, вновь отворачиваясь к чёрному стеклу окна.

— Гил… что Гил. Своё вознаграждение — и в золоте, и в презрении — он получил сполна. Больше я его не видела. К его же великому счастью.

Фраза прозвучала слишком ровно. Слишком холодно. Почти безразлично — особенно если учесть, что речь шла о человеке, который когда-то преданно смотрел мне в глаза и клялся в любви. О том, кто впустил врага в наш дом. О том, кто, не дрогнув, подтолкнул меня к самому краю бездны.

Но как ещё я должна была об этом говорить?

Я давно выплакала по нему всё, что могла, исчерпав колодец скорби до самого дна. Прокляла его всеми доступными способами ещё тогда, в прошлой жизни. С того дня утекло слишком много воды. Он поступил так, как счёл необходимым для собственного блага. Не знаю, возможно, он действительно не видел иного пути, загнанный в угол трусостью или банальной жадностью. Хотя, если быть честной, выход есть всегда — вопрос лишь в цене. В его системе координат для меня просто не нашлось места.

Да и к чёрту этого кудрявого ушлепка. Он не стоил ни единого вздоха, ни единой случайной мысли.

На самом деле я переросла ту детскую привязанность удивительно быстро. Гил даже не был моей первой любовью, если уж называть вещи своими именами. Скорее он был тем, с кем я росла плечом к плечу, привычным элементом ландшафта. Я прикипела к нему просто потому, что в банде выбор был невелик, а мы были ровесниками. Возможно, будь у меня тогда более широкий круг общения, всё сложилось бы иначе. Вполне вероятно, что моё сердце, ведомое капризным чутьём, выбрало бы кого-то совершенно иного.

Тем более что… я всегда питала необъяснимую слабость именно к темноволосым.

Стойкая неприязнь к блондинам зародилась ещё в раннем детстве, а после предательства Гила она и вовсе возвелась в ранг негласного закона, выжженного на подкорке. Так что, если рассуждать непредвзято, вероятность того, что я могла бы по-настоящему «запасть» на Идо, всегда оставалась пугающе высокой. И я даже не стану отрицать: в тот день, когда наши пути пересеклись впервые, моё сердце вполне ощутимо пропустило удар.

Примерно так же, как оно делает это сейчас.

Потому что этот парень снова смотрел на меня — в упор, не мигая, ловя каждое мимолетное движение моих губ, будто пытался прочесть по ним мою истинную суть.

Нужно было срочно сменить тему. Выплеснуть в пространство что-то нейтральное, безопасное, лишённое этого душного, искрящего электричества, которое стягивало нас невидимыми путами. Но, разумеется, я умела хранить спасительное молчание ровно так же «успешно», как и сам Идо. Язык в очередной раз оказался быстрее осторожного разума.

— Раз уж ты сам затронул эту тему… — начала я, стараясь придать голосу напускную будничность, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. — А что насчёт тебя и Ариэлы?

Он слегка изогнул бровь, и на его лице медленно расплылась лукавая, почти провокационная улыбка, от которой по коже пробежал едва заметный холодок.

— Что именно из того, что ты успела услышать, ты хочешь подтвердить лично у меня? — вкрадчиво переспросил он, сокращая дистанцию своим пристальным взглядом.

Я мгновенно пожалела, что вообще открыла этот ящик Пандоры. Выслушивать подробности о «рыжей бестии» и её триумфах на личном фронте мне хотелось меньше всего на свете. Ревность — глупая, неуместная и едкая — кольнула где-то под рёбрами.

— Слухи… — продолжила я, мёртвой хваткой вцепившись в стакан с чаем, словно он был моей единственной опорой. — Насколько они правдивы? Весь город гудит о том, что ты вот-вот преклонишь колено и сделаешь ей предложение. Это ведь так?

Идо небрежно отодвинул чашку с недопитым чаем, вальяжно облокотился на руку и посмотрел на меня с ленивым, почти осязаемым интересом, который заставлял воздух в купе густеть.

— Кто знает. А что, тебя это задевает? — в его интонации проскользнула явная провокация.

— Ну, раз уж ты с таким упорством набиваешься ко мне в доверенные лица, — я парировала ответной лукавой улыбкой, отчаянно пряча укол боли за маской светской иронии, — тебе не кажется, что «друзья» должны быть осведомлены о столь радикальных переменах в твоей судьбе?

— Сделать ей предложение и официально закрепить за собой статус принца Танверна — затея, безусловно, стратегически выгодная и перспективная, — произнес он совершенно ровным, будничным тоном. — Но есть одна крошечная загвоздка: я её не люблю. Так что все эти столичные сплетни — не более чем плод чьей-то бурной и очень скучающей фантазии.

— Жестоко, — отозвалась я, поражаясь собственному внешнему хладнокровию, хотя внутри в этот миг всё на мгновение замерло, а затем испуганно оттаяло. — Она ведь явно лишилась рассудка от любви к тебе. — Я подчеркнуто равнодушно пожала плечами, глядя в окно. — И что, совсем не задевает? Она ведь ослепительно, почти вызывающе красива… Будь я мужчиной, точно не нашла бы в себе сил пройти мимо такой женщины.

— Её внешние достоинства я оспаривать не стану, — согласился он, и в его тоне прорезалась отчётливая, сухая скука. — Она заботлива, безупречно обходительна, покладиста…

Он перечислял её качества так монотонно и безжизненно, словно зачитывал скучную опись казенного имущества, в котором не было ни капли души.

— Но что я могу с собой поделать? — продолжил он, и его взгляд внезапно утратил всякую насмешливость, став пугающе серьезным. — Насильно заставить сердце биться чаще невозможно, как ни старайся. Как только мы вернёмся в наш мир, я намерен раз и навсегда положить конец этим домыслам.

— Ох! — я притворно-сочувственно вздохнула, хотя на душе стало необъяснимо, почти постыдно легче. — Значит, благородный Герой всё-таки намерен хладнокровно разбить ей сердце? Хотя… — я на секунду задумалась, всматриваясь в тёмную пустоту за стеклом. — Пожалуй, ты прав. Честная, резкая боль куда милосерднее, чем годы выедающих душу фальшивых надежд. И всё же, — я не удержалась от последней, колючей шпильки, — я бы на твоём месте к ней присмотрелась. Для идеального Героя Эйрдана она была бы безупречной пассией.

— Позволь мне самому выбирать, к кому присматриваться, Нита, — он улыбнулся, и в этой мягкой полуулыбке было слишком много того, чего я так отчаянно и безнадежно боялась.

— Ну, как знаешь. Хозяин — барин, — бросила я, стараясь придать голосу безразличие.

В этот момент размеренный, гипнотический стук колес сменился тяжёлым, надсадным скрежетом тормозных колодок. За окном хаотично заплясали огни чужого города — платформы и пристанционные постройки вспыхнули яркими, тревожными мазками в ночной мгле. Стоянка обещала быть долгой, около часа. Самое время, чтобы оборвать этот опасный, затягивающий в омут разговор и просто сменить декорации.

Ночной воздух встретил нас резким, прохладным порывом ветра, пахнущим мазутом и далёкой грозой. Я на мгновение вернулась в купе за кофтой, чувствуя, как внутри всё ещё вибрирует натянутая до предела струна. Затем мы спустились на перрон и побрели прочь от вокзальной суеты, в сторону небольшого сквера, что спал под сенью старых лип.