Стародум. Книга 3

Глава 8

Стоим в Вещем перед нашей мельницей.

Много лет она служила мне домом и местом успокоения, когда случались плохие вещи. Здесь мы со Светозарой ревели, когда Душана умерла. Здесь я занимался своим ремеслом, к которому у меня есть и талант, и устремление.

— Хочешь, я это сделаю? — спрашивает Светозара.

— Нет, — говорю. — Это мой дом, так что сжечь его должен я.

Создаю в руке сгусток пламени и превращаю его в целую струю. Направляю огонь прямо на свой дом, на то место, которое я так сильно люблю.

Мельница почти целиком состоит из дерева, так что пламя занимается быстро. Всего несколько мгновений, и всё охвачено оранжевыми языками, поднимающимися всё выше. Это горит не просто человеческая постройка, а часть моей души. Я будто сжигаю самого себя — настолько тяжело на душе. Можно сказать, что мельница была моим другом, даже больше — частью семьи. Она не чувствует боли — она ведь не живая, но боль чувствуют все, кто успел к ней привязаться. Теперь она пылает, а у меня по щекам текут слёзы.

Несколько нерешительных духов сожаления, в виде голубых кругов переливаются в воздухе.

Позади другие жители Вещего жгут свои дома. Всё село пылает, даже церквушку разбирают по камням под руководством Игнатия и Никодима. На месте Вещего должно остаться только пепелище.

Всё для того, чтобы татары не смогли здесь жить, когда мы спрячемся в крепости. Если они хотят устроить долгую осаду, то спать им придётся в том месте, которое они сами и построят. В этом случае им придётся тесниться в больших бараках с кучей человек в одном помещении, а не в уюте в наших домах.

Сжигать дома — не распространённая практика. Вряд ли кто-то на Руси так делает, кроме нас.

Мы это делаем, поскольку Стародум — большая крепость, которая может постоянно содержать в себе множество людей, так что нужды в обычных домах больше нет.

— Даже не думал, что она так легко загорится, — говорю. — Столько воспоминаний…

— Она осталась у тебя в голове. Это главное.

— Может, так и есть.

Горящие дома повсюду. Самый большой костёр, который я видел в своей жизни.

Мы успеваем сжечь село как раз вовремя. Вернувшись в Стародум, жители Вещего едва успевают зайти в крепость, как далеко на горизонте появляются первые отблески далёкого войска.

Десятки тысяч воинов у подножия наших стен.

Страшный сон наяву.

Их появление меняет всё: жизнь, смерть, времяпровождение. Раньше люди на Руси жили в деревнях, растили хлеб, пасли скот. Даже во время междоусобиц никто их не трогал: крестьяне на то и крестьяне, чтобы пахать поля и платить подать. Иноверцам же не нужны те гроши, которые мы можем им заплатить.

Им нужно всё.

Они здесь чужие, поэтому не собираются оставаться здесь надолго, в отличие от прежде воевавших князей.

Всадники, лучники, копейщики. Перед Стародумом стоит такая большая армия, что если они все возьмутся за руки, то смогут выстроится в цепочку вокруг нашей крепости очень много раз. Станут в такое плотное кольцо, что мышь не проскользнёт. И это при том, что Стародум очень широк.

Собравшись же в одном месте, они занимают целый луг. Не уверен, что наша часть мира вообще видала такое большое количество людей, собравшихся в одном месте. Это похоже на дьявольскую армию, будто поднявшуюся из самой преисподней, чтобы низвергнуть нас в грязь.

Захватить они нас не смогут: уж слишком высокие и толстые у Стародума стены. Единственное, на что они способны — осадить и морить голодом. Даже спрятавшись за такой надёжной защитой всё внутри трепещет от количества злобных лиц. Люди в Новгороде, должно быть, с ума сойдут от количества собравшихся воинов.

От всей этой неисчислимой оравы отделяется одинокий всадник, двигающийся в нашу сторону.

— Смотрите, переговорщик, — Никодим указывает вниз. — Какой вальяжный, чтоб тебя.

— Может себе позволить, — замечает Светозара. — С такой поддержкой за спиной… каждый почувствует себя смелым.

— Будем спускаться?

— Давай, — говорю. — Послушаем, что он может предложить.

Сейчас в нашем замке мало людей: в основном крестьяне из ближайших деревень и чуть-чуть защитников. Почти все воины, которых мы собрали в княжестве, сейчас отошли поближе к Новгороду и ждут, когда татары растянут свои силы. Волибор, Молчун, Третьяк, Егерь с Ярославом: все обустраивают лагеря в лесах, где они будут жить в ближайшие месяцы. Затяжная война — она такая. Приходится довольствоваться удобствами, которые предоставляет природа.

— А представьте, мы сейчас спускаемся, — произносит Никодим. — А они говорят, что пришли не с войной, а поторговать. Что это самая большая группа торговцев в мире.

— Странные торговцы, с таким большим количеством луков и копий.

— Так они охрану наняли.

Втроём мы спускаемся вниз и ждём, пока откатится массивный камень центральных врат крепости. Неподалёку нас уже ждёт-дожидается переговорщик. Никодим правильно определил его вальяжное поведение: подбородок задрал, смотрит со своего коня сверху-вниз и явно очень недоволен тем, что мы долго спускались. Во всех его движениях сквозит надменность, будто перед ним какие-то глупые варвары. Дикари.

У посланца оказалась аккуратно причёсанная, короткая борода. Узкие глаза, будто он всегда щурится, широкие скулы. А ещё, почему-то, очень красное лицо.

— Приветствую, добрые люди, — произносит он с таким ужасным акцентом, что слова разобрать получается с большим трудом. — Меня зовут Сэхужин, я имею честь говорить от лица великого хана Батыя.

— Приятно познакомиться, — говорю. — Тимофей Гориславович, князь Стародума. С недавних пор князь всей Новгородской земли.

Никодим и Светозара тоже представляются, но я уверен, что переговорщик не запомнил ни одно из наших имён. Уж слишком чужеродно они должны звучать для его уха.

— Зачем пожаловали? — спрашиваю. — На краюху хлеба и кружку пива?

— Великий хан Батый предлагает вам сдаться. Сделайте так — и вас всех пощадят. Откажетесь — и вся крепость будет вырезана до самого последнего жителя.

Даже удивительно слышать правильные русские слова с ужасным произношением. Должно быть, где-то у них в плену находится поп или священнослужитель, который учит этого человека нашему языку.

— Я могу поговорить с ханом Батыем?

— Такую честь он оказать не может — ушёл завоёвывать южные земли. Я — его голос. Договариваясь со мной — вы договариваетесь с ним.

— Понятно. Что будет с людьми после того, как мы откроем врата?

— Часть будет взята в плен, другие останутся.

— А что будет со мной, князем этой крепости?

— Князьям, добровольно сдавшим города, будет дозволено править дальше. Для этого им нужно будет явиться к хану, чтобы получить ярлык на правление.

— Хорошее предложение, — говорю. — Но принять я его не могу.

— Отвечать сейчас не нужно. Вечером я вернусь за ответом, а пока можете обсудить условия с советниками.

Сэхужин разворачивает коня и медленно двигается к своему войску, построившемуся вдалеке.

Пока они не окружили наш замок: позволяют всем трусам сбежать и оказаться как можно дальше. Хотят, чтобы защитников осталось как можно меньше. Надеются, что при виде количества захватчиков у дозорных засвербит в заднице, и они оставят свои посты. Наверняка у кого-то из наших людей появится такое желание, но сомневаюсь, что они действительно сбегут. Сбежать подальше от осады — кажется хорошим решением, пока не поймёшь, что скрываться придётся среди чудищ в лесу. И ещё непонятно, что из этого хуже.

До самого вечера мы со Светозарой и Никодимом стоим на стене. Смотрим на это огромное войско, что готовится взять нас в кольцо и отрезать все пути к отступлению.

Никакое предложение мы рассматривать не собираемся: слишком много планов мы построили о том, как будем выматывать захватчиков, чтобы всё это разрушить. У нас есть своя работа и мы намерены её выполнить. У нас высокие стены, у нас много еды. Посмотрим, как будут вести себя все эти люди через пол года, когда окажется, что их собственные припасы не бесконечны.

Перед закатом переговорщик снова выходит вперёд, двигается к крепости.

— Хочешь, мы выстрелим ему под ноги? — спрашивает Никодим. — Это будет знаком, что мы не собираемся сдаваться.

— Не, — говорю. — Давайте уважим посланца.

Спускаемся вниз и вновь выходим из крепости.

— Что передать великому хану? — спрашивает мужчина. — Каков ваш ответ? Желаете ли вы открыть врата перед его великим войском, позволите ли войти внутрь?

— Передайте, что мы отказываемся сдаваться.

— Глупцы! Тэнэгут, удаан ухаантай! Вы выбираете смерть! Вы все умрёте здесь! Ради чего? Ради глупой гордости?

— Может быть, а может и нет. Мы надеемся, что у нас окажется побольше еды, чем у вас. Что мы вас переголодаем.

— А! — выкрикивает посланец, разворачивая коня. — Когда вы оголодаете и выйдете из крепости, сдаваясь, сдачи не будет. Покатятся головы!

— Посмотрим.

Глядя в спину удаляющемуся переговорщику, Никодим лишь недовольно пожимает плечами:

— Ну и следовало нам спускаться, чтобы сказать нет? Стрелой под ноги было бы куда быстрее.

— Да, но нам теперь спешить некуда, — говорю. — Времени полно.

Впереди несколько месяцев взаперти. Нам придётся спать, есть, гулять, работать и молиться внутри крепости. Наружу никто не выйдет. Самое время заняться делами, которые я давно хотел сделать, но никак не находил времени.

Подучить латынь, на которой написано множество философских трактатов.

Заняться фехтованием, на которое я в последнее время совсем не уделяю внимание. Волибор потому и непобедим в сражении, что оттачивает навыки постоянно. Это процесс, который никогда не подходит к концу. Учиться надо всегда, если не хочешь пасть от копья.

Заняться организацией сообщений. Из Новгорода и от других князей приходит множество писем, которые приходится читать, поэтому нужно выделить отдельных людей, которые будут делать это вместо меня и доставлять только самые нужные, личные, а всяческие отчёты складывать на полки. Для этого нужно обучить грамоте самых способных. Но это на будущее, разумеется, если осада закончится. Никаких писем не будет, когда нас окружит вражеское войско.

Все вместе мы поднимаемся на стену крепости и смотрим, как армия татар разделяется на три большие группы и занимает позиции с трёх сторон от Стародума. Им не обязательно брать нас в полное оцепление, непрерывное кольцо: достаточно выставить несколько групп, которые не дадут никому выйти или зайти в крепость.

Ближе к вечеру происходит что-то странное: от обозных повозок врагов, стоящих поодаль, отделяется большой квадратный щит. Да не простой, какой обычно держат воины для защиты от стрел. К нам движется щит, для перемещения которого нужно полтора десятка человек — такой он большой и тяжёлый. Они подняли его над головами и медленно прут к подножию нашей стены.

— Это что за херня, — удивлённо бурчит Никодим.

— Щит, — отвечает Светозара.

— Вижу, что щит. Зачем он им?

— Для защиты от стрел, очевидно. И от камней.

В обычной ситуации наступающая армия уже подвела бы к нам таран, увешанный щитами со всех сторон, чтобы выбить врата. Поставила бы лестницы на стены. Подкатила осадные башни. Вот только Стародум — не обычный замок. За два десятка лет под землёй он вырос до таких размеров, что ни одна лестница не достанет до вершины стены. Нечего и думать, чтобы перелезть через них. Врата тоже не выбить. Вот и приходится им делать всякие странные вещи.

Кучка татар несёт к нашей стене огромный щит, под которым прячутся сразу несколько человек.

— Это уже можно считать штурмом крепости? — спрашивает Никодим.

— Пока нет, — говорю. — Это всего лишь разведчики. Пытаются понять, с чем имеют дело.

Как только враги доносят щит до стены, они приподнимают переднюю часть и опирают её на стену. С высоты наших позиций слышны приглушённые удары молотов по камню.

— Они стучат по нашим стенам, — замечает Светозара. — Хотят понять, насколько они прочные.

— Похоже, что так.

— А они у нас прочные?

— Ещё какие! — говорю. — Но позволять им безнаказанно гулять так близко к замку мы не можем. Давайте скинем на них подарок.

За время подготовки к осаде мы занесли на стены невообразимо огромное количество камней: во всей округе не осталось ни одного приличного валуна. Если какой-то камень возможно было поднять нескольким людям, то его клали на носилки и несли в крепость.

В итоге у нас в запасе оказалось очень много снарядов специально на такие случаи.

Повинуясь моей команде, несколько человек из гарнизона поднимают большой камень, переваливают его через край и сбрасывают вниз. Мы следим, как валун удаляется, становясь всё меньше во время полёта.

Татары надеялись, что их щит окажется достаточно толстым и прочным, чтобы любые летящие снаряды отрикошетили от него и покатились в сторону. Только это не работает с очень тяжёлыми камнями, летящими с очень большой высоты.

Наш подарок на всей скорости влетает в их щит и с ужасающим треском делает в нём дыру. Если там никого не убило, то хотя бы одного точно покалечило. Невозможно остаться в целости и сохранности, когда в тебя прилетает настолько крепкий удар.

Удары молотами по стене тут же стихли.

Кажется, нападающие поняли наш очень тонкий намёк. Тут же поднимают щит и идут с ним в обратную сторону, причём с гораздо меньшей скоростью. Теперь его тащит не полтора десятка человек, а меньше. Кому-то приходится тянуть обратно к войску мертвеца или раненого, которому не посчастливилось словить камень головой. Надеюсь, что кого-то всё-таки убило: пусть степники увидят, насколько решительно мы настроены. Мы не собираемся отдавать нашу землю просто так, без трупов с их стороны.

— Вот и закончился штурм, — вздыхает Никодим. — А так хорошо начиналось.

— У них нет выбора, — говорю. — Единственный способ, каким они могут оказаться по нашу сторону стены — отрастить крылья. Прямой атакой нас не сломить.

Больше нападать на крепость татары не решились. Разошлись на разные группы и принялись рубить деревья в округе, чтобы построить лагеря. Поскольку им придётся осаждать нас несколько месяцев, в том числе зимой, воинам необходимо будет место для ночлега, где они не замёрзнут насмерть. Для этого им нужны укреплённые постройки с печами внутри.

Мы же смотрим на их работу со стены, попивая холодную водицу. Так и началась долгая, долгая, долгая осада нашей крепости. Она закончится либо тем, что мы оголодаем и умрём от потери сил, либо они уйдут, плюнув на это дело.

Посмотрим, у кого крепче воля и выдержка.