Сталь и шелк. Акт второй

Глава 37. Яна (3)

Я недоуменно осмотрелась – никаких оркестров, разумеется, не было. Зато были люди. Выползали на широкую дорогу из всех щелей – домов, кафе и магазинов – как встревоженные, завороженные муравьи. Амулеты с божественным знаком на груди каждого светились золотом, как и провода, что опутывали крыши, кроны деревьев и высокие ажурные фонари на аллее. И от этих проводов и шла музыка.

А люди шли в храм. Спокойно, не толкаясь и совершенно безмолвно. Лишь тихое шуршание шагов и складок одежды – длинные струящиеся платья у женщин, строгие костюмы и мужчин. Среди чернокожих жителей города затесались и редкие туристы – и они точно так же зомбировано шли за толпой с восхищением на лице.

Как, собственно, и мы с Хоуком.

– Это еще что? – напряженно спросила я, послушно шагая со всеми. Могла бы остановиться – я вовсе не чувствовала себя загипнотизированной – но было просто любопытно.

– Полуденная месса в честь Златоликого Бога, – тихо, чтобы не привлекать внимания, сказал Хоук. Я тоже сбавила голос.

– И вера так сильна, что все бросают дела и спешат к храму? Или это какая-то магия? Знаешь ли, жутковато.

Идти становилось тяжелее – мы подымались в гору. К тому же музыка не давала сосредоточиться, а к ней еще присоединились и запахи – цитрусы, корица, ладан, мускат... это из того, что было мне знакомо. А сильнее всего – кофе. Терпкая контрастная смесь – как и музыка. Оно не должно было успокаивать, а должно было раздражать, вызывать неприятие... но затягивало, как наркотик.

– Вера и магия здесь всегда были единым целым.

– И вот этого я не понимаю... Что собой представляет этот Бог? Ведь все чудеса можно объяснить магией. И магия однозначно реальна, в отличии от этого... Златоликого.

– Богов создают не только ради того, чтобы объяснить чудо.

– Я прошу не философии, а конкретики. Ты же так любишь рассказывать легенды, – как бы я не старалась не показывать своей обиды на Хоука, тон мой был прохладным.

– Как кстати ты вспомнила о легендах... Помнишь ту сказку, которой так наслаждалась на Готреде? – он остановился. Хотел, видимо, своими шаловливыми ручонками напомнить мне, как я тогда наслаждалась. Я его опередила – первая поцеловала. Стремительно и зло, не позволяя касаться себя.

Кто-то из горожан не выдержал, бросил в нашу сторону нечто явно осуждающее на своем быстром, клокочущим языке.

– Какая ты неприличная девочка, дорогая, – тяжело дыша, сказал Хоук. Я едко усмехнулась.

– Пусть все видят, как сильна наша любовь.

Хоук промолчал. Я, прикусив губу, отвернулась. Где же твоя непробиваемая самоуверенность, женишок, вечная насмешка... Неужели все вдруг настолько стало серьезно?

– Почему нельзя просто телепортироваться к храму? – отстраненно спросила я, провожая взглядом выводок детишек в торжественных лимонно-желтых нарядах.

– Потому что запрещено. Таковы правила пребывания в Гоуд-Сва – телепортация только в специально предназначенных для этого местах.

Некоторое время мы просто шли рядом, не разговаривая и бросая друг на друга странные взгляды. Запах кофе становился все сильнее – еще немного и я его разлюблю. В музыке стали пробиваться какие-то испанско-цыганские мотивы. Оранжевые плитки под ногами исчезли, осталась лишь чисто-черная гладь...

Как бы мне снова начать получать удовольствие от бездумных поцелуев и познавательной болтовни? Приспичило тебе, Яна, понимаете ли чего-то большего...

Эйнар дать большее был готов.

Хватит этих мыслей.

– Златоликий Бог имеет какое-то отношение к феям из Эквариуса? Тоже творения магических деформаций... ну и людской фантазии? – небрежно спросила я. – Вообще-то я немного читала про эту страну – благословенный край, самый богатый и магически развитый на Вейдане. Но власть здесь – строгая теократия и все, что касается их Бога, тайна за семью печатями. Лишние знания, видимо, разрушают веру...

– Верно... Златоликий Бог из недр земных золото берет и простым людям отдает. – Хоук говорил подстраиваясь под мелодию. – Златоликий Бог светом своим солнце застит – он сильнее; жары не пускает, дарит городу благословенную прохладу и влагу.

– И что же берет он взамен?

Мы наконец вышли к храму. Дорога перетекла в огромную площадь, где в самом центре стоял – а точнее держался в воздухе – многоступенчатый храм. Все светилось – от бесчисленных золотых проводов, что спустились на землю и живыми лентами-змеями вились по черным плитам, тянулись вверх на нижнюю террасу храма-зиккурата. Или, точнее, спадали вниз, словно безвкусный новогодний “дождик” с табуретки, на которой ёлка стоит...

Картинка из детства, давнего счастливого детства, когда отец еще рядом был и мама часто улыбалась, а братья – бесячие балбесы, слишком мелкие, чтобы серьезная третьеклашка понимала, как их любит – встала перед глазами так ярко, так неожиданно, что сердце на миг защемило...

Люди – бесчисленная толпа вокруг храма – стояли прямо на этих проводах, не обращая ни на что внимания, и амулеты со спиралью на их шеях горели еще ярче.

Музыка, стучит в едином с сердцем ритмом, нарастает.

Жрицы вышли на ступени храма, разбрелись по первым трем террасам и начали танцевать. Прекрасные, черные, как крепкий кофе со сливками с золотыми крупинками – у них белые юбки из сотен длинных шифоновых лент, дребезжащие браслеты и ожерелья, кольца и серьги. Они все в масках, скрывающих левую половину лица – золотых, конечно. Длинные-длинные, до пят, волосы прикрывали обнаженную грудь, струились в белых складках ткани.

Жрицы танцевали – отрепетированно, жутковато-синхронно, и от их движений провода словно вибрировали, разгорались, а ленты юбок наливались золотым светом.

Жрицы пели песню-молитву – мне непонятную, но люди вокруг приходили в экстаз...

Хоук что-то там рассказывал.

Но я и так видела, что за магия здесь творится. Храм – что огромный артефакт, танцы – что, активируют его. Вытягивают крохи магии из мира, из людей... да, быть может, перерабатывают и отдают обратно. И вот вам богатства халявные и какие-то желания из молитв к Златоликому Богу исполняются, должна же эта энергия куда-то тратится... чтобы можно было продолжать ее брать. Извращенный замкнутый круг. Нечто такое, глубоко неправильное, что я задрожала от отвращения. И солнечные ленты под ногами мне виделись гадкими червями, и хотелось просто броситься прочь... Я сдернула с шеи врученный местной таможней амулет, отбросила, как ядовитого паука.

Прижалась к Хоуку.

– Что с тобой? – он встревоженно убрал прядку с моего лица. – Я думал тебе понравится... пусть есть и обратная – темная – сторона, но красивое зрелище...

Я покачала головой. Он пусть и знал, но я-то чувствовала.

Я слишком чувствовала магию. То, как покалечен этот мир. Я вспоминала страшилки Вальдора – и мне было сейчас по-настоящему страшно. Магия – чистая энергия – забиралась; магия – овеществленное намерение-желание – отдавалась. Но какая-то часть исчезала без следа.

Камень на моей груди обжигал.

И пелена вдруг спала.

От нахлынувших эмоций, от бьющих прямо в сердце образов, от развеявшегося тумана на воспоминаниях я чуть не упала наземь. Вцепилась в Хоука, как в спасительный круг, прикусила, почти до крови, язык – чтобы не завыть.

Картинки и эмоции мелькали и мелькали.

Мой дом – мой старый дом, который я давно уже домом не считала... но сердцу видней.

Разодранные у карнизов пожелтевшие обои в комнате, где прошло мое детство – папа подарил когда-то волнистого попугайчика на день рожденье, вредного, глупого... я так плакала, когда он умер... сильнее, чем когда папа ушел...

Моя любимая красная кружка с отбитой ручкой – я выронила ее на пол, когда мама сказала, что никогда меня не простит – за чертов брак, за самую ненавистную ошибку...

Клематис, обвивающий решетку на балконе – крупные фиолетовые цветы, на них я смотрела, чтобы не встречаться взглядом с матерью... когда впервые, через три месяца после развода, соизволила вернуться домой и сказать, что она была права...

Лица братьев – фотографии из вконтакта... Голос мамы – уже год только из телефонной трубки...

Мы так давно не виделись, ни касались друг друга... Наша – моя – такая неправильная обида, непрощение. И я делала вид, что остался просто долг – деньги семье на жизнь и лечение... Благородная Яна. Твердила, что ради семьи – пусть и покинутой – я всегда готова на все, и так оно и было...

Только я почти на два месяца об этом позабыла. Забыла о том, как и почему мне это важно. Забыла о паре вещей, что были одними из причин моего согласия учиться в академии: стипендия, что решала все проблемы с деньгами для семьи, и желание, которое помогло бы все наладить – помириться. Такое наивное желание, что и признаваться в нем даже самой себе было стыдно.

Но я стала учиться – и все это на долгие недели стало неважным.

А теперь все старые привязанности в родном мире – вспыхнули с новой силой. Завеса вокруг академии, что – я ведь знала об этом! – приглушала связь с родным миром, чтобы студенты полностью могли погрузится в мир магический, потеряла надо мной силу.

Я истерично рассмеялась.

Да, чувствовать – это совсем не то, что знать.

Хоук успокаивающе сжал меня в объятиях, зашептал – голос его дрожал, так же, как мое тело:

– Тихо, тихо, дорогая. Ты чего это? Давай, пойдем, отсюда, поговорим, успокоишься...

Я как заведенная качала головой.

– Просто верни меня в Академию...

Мне нужно – очень-очень-очень нужно – было увидеть родное, земное лицо.

– К Кеше... мне... живот заболел, хочу зелье какое взять, а в лазарет не хочу, там зелья ненадежные, там. говорят, целительница сомнительная, – я сама не понимал, что несу.

Конечно, Хок мне ни на миг не поверил.

От этой проклятой музыки уже тошнило! И кофе я уже реально теперь ненавижу... при чем тут вообще кофе?

Я так не хотела плакать при Хоуке.

В голове – кавардак, но в душе – все еще хуже.

– Пожалуйста, Билли...

– Не зови меня так, – прошептал он, нежно обнимая.

Телепортировал меня к вратам и сразу – же, к двери комнаты Кеши. Замер в нерешительности. Искренне беспокоился, чувствовал себя виноватым, хотя на этот раз совсем был не при чем... Это приятно согревало, но сейчас мне нужен не чужой, но такой мой жених, а старый друг.

– А за незаконную телепортацию тебе ничего не будет?

– Будет. Штраф. Надо бы пойти... заплатить сразу... иначе больше на Вейдану и не пустят.

Он не хотел уходить. Смотрел все на меня – тревожно и понимающе, вцепился в руку так отчаянно. И я мягко его оттолкнула

– Так иди... спасибо.

Спасибо, что понял и оставил меня сейчас.