Константин. Сталь и Кровь

Эпилог

Это было недавно, в царствование Александра II. В наше время — время цивилизации, прогресса, вопросов, возрождения России и т.д., и т.д.; в то время, когда победоносное русское войско возвращалось из покрытого неувядаемой славой Севастополя. Когда вся Россия славила небывалые успехи нашего флота, а белокаменная разухабистая Москва и гранитный чопорный Петербург встречали и поздравляли с этим счастливым событием своих славных воинов, подносили им добрую русскую чарку водки и, по доброму русскому обычаю, хлеб-соль и кланялись в ноги.

Это было в то время, когда одна часть России трепетно ждала освобождения от уз векового рабства, а другая стенала от невозможности этому противостоять. Когда и в крестьянских избах и в царском дворце поминали павших за отечество героев. В то время, когда со всех сторон, во всех отраслях человеческой деятельности, в России, как грибы, вырастали великие люди — полководцы, администраторы, экономисты, писатели, ораторы и просто великие люди без особого призвания и цели.

Это было время, когда великий князь Константин — истинный герой прошедшей войны — произнес в Государственном совете блистательную речь, обессмертившую его имя более чем все предыдущие победы и изобретения.

«Свобода, — сказал он, — естественное состояние для всякого человека вне зависимости от происхождения, так что всякий, кто смеет выступать против, является изменником не только своей Вере, Государю и Отечеству, но и всему человеческому роду!»

Состояние, два раза повторившееся для России в XIX столетии: в первый раз, когда в двенадцатом году мы вышвырнули из своей страны Наполеона I, и во второй раз, когда в пятьдесят пятом году сделали то же самое с Наполеоном III. Великое, незабвенное время возрождения русского народа! Как тот француз, который говорил, что тот не жил вовсе, кто не жил в Великую французскую революцию, так и я смею сказать, что, кто не жил в пятьдесят шестом году в России, тот не знает, что такое жизнь.

Граф Л. Н. Толстой.

Первое расширенное заседание Государственного совета осенью 1856 года надолго запомнилось его участникам. Съехавшиеся со всей страны представители дворянства, духовенства и купечества обеспечили ему небывалое доселе представительство, позволив впоследствии называть его первым русским парламентом или возрожденным Земским собором.

Правда, мало кто знал, что еще накануне несколько наиболее влиятельных депутатов от Москвы и Санкт-Петербурга оказались в доме министра двора графа Баранова. Сиятельные господа, элита Российской империи и цвет ее дворянства собрались, чтобы окончательно согласовать позиции и договориться о выступлении единым фронтом против диктатуры совершенно распоясавшегося великого князя Константина.

Никто из них, разумеется, ничего не опасался, однако на всякий случай на первом этаже особняка на набережной Мойки дежурили несколько офицеров и солдат лейб-гвардии Преображенского полка.

— Отчего я не вижу князя Меншикова? — спохватился один из приглашенных — крупнейший в Российской Империи землевладелец, хозяин 150 тысяч крепостных и одновременно известный филантроп граф Дмитрий Николаевич Шереметев.

— Как всегда задерживается, — развел руками хозяин дома.

— Или затаился и выжидает!

— Не верю я этому острослову, — пробурчал граф Закревский, бывший прежде московским губернатором. — Предаст он нас!

— Мотивы вашей неприязни, Арсений Андреевич, хорошо понятны, но давайте не будем ставить частные выше общего, — желчно усмехнулся хозяин дома. — Меншиков, конечно, та еще лиса, но деваться ему некуда. Государь не слишком им доволен. Однако, время идет, а мы еще ничего не решили…

— Погодите, — прервал его выглянувший в окно Шереметев, — Кажется, это карета князя. Думаю, стоит немного подожда…

— Что с вами, Дмитрий Николаевич? — удивился Баранов, видя, что граф прервался на полуслове.

— Там Аландцы, — дрожащим голосом проблеял тот.

— Э… Простите?

— Морские пехотинцы, черт бы их побрал! Нас предали…

— Но кто?

— Вы еще спрашиваете!

Аландцы, Морская гвардия, Константиновские башибузуки. Как их только не называли в народе и обществе. Одни считали их безусловными героями, другие упрекали в излишней жестокости, третьи завидовали высокому жалованью. Правдой было лишь то, что бригады морской пехоты были самыми боеспособными и хорошо вооруженными соединениями российских вооруженных сил. Да к тому же еще и безусловно преданными своему создателю и главному командиру — великому князю Константину Николаевичу.

Быстро прорвавшись в дом, они уложили на пол никак не ожидавших подобного удара судьбы гвардейцев. После чего на сцене появились новые действующие лица.

Поначалу я хотел сделать все сам, но потом в дело решил вмешаться мой августейший брат. И вот сейчас взбешенный император ходил вдоль неровного строя вытянувшихся по-солдатски во фрунт заговорщиков, буквально выплевывая в их растерянные лица полные желчи слова.

— Что, потомки Рюрика с Гедемином, хозяевами земли русской себя почувствовали? Романовы вам худородны? Ну, ничего, я вам рога-то пообломаю… мать вашу… — дополнил свои слова отборной матерщиной государь.

— Но, ваше величество, — попробовал пискнуть Закревский.

— Молчать! Всех в Сибирь отправлю! Пешком в кандалах! Завидовать декабристам будете, сучьи дети!

Кажется, тут Саша немного перестарался. Несмотря на то, что известия о заговоре чрезвычайно разозлили его, крови он все-таки не хотел. И даже в дом Баранова поехал лишь для того, чтобы предотвратить возможную расправу над высокопоставленными мятежниками. Главным образом потому, что нисколько не заблуждался на мой счет. Однако суровый вид и совершенно несвойственное самодержцу поведение так испугало некоторых заговорщиков, что в воздухе появился явственный запах аммиака. А потом они дружно ринулись на колени и хором заголосили, моля о снисхождении…

В общем, компромисс все-таки был достигнут. Консерваторы согласились со всеми пунктами реформы, после чего государь их торжественно простил. Я со своей стороны тоже пошел на уступки, пообещав никого не убивать. Не обошлось и без пряника, ибо помещики, как ни крути, самое влиятельное и хорошо организованное сословие в империи, и окончательно ссориться с ним нельзя.

В конечном итоге, помещики все же получили своего рода выкуп за отданную крестьянам землю. С учетом того, что две трети всех поместий были заложены и перезаложены Московскому и Петербургскому Дворянским банкам и прочим государственным ссудным организациям, мы определили, что долги будут списаны в зачет передаваемых крестьянам без выкупа наделов. Расчет делался по твердому тарифу, установленному для каждой губернии.

По тем же кредитам, которые выдавались под залог крепостных, пришлось и вовсе провести чистое списание долга. Так сказать, в связи с утратой предмета соглашения. Покрывать расходы планировалось постепенно за счет продажи казенных земель и косвенных налогов. Эта часть нашей сделки с благородным сословием касалась по большей части мелких и средних помещиков.

— При первом взгляде может показаться, что эти выплаты лягут на казну тяжким бременем, — пояснил предложивший этот пункт Рейтерн. — И поначалу так оно и будет, но в последствии ситуация станет неуклонно улучшаться.

— Откуда такой оптимизм?

— Помилуйте, ваше императорское высочество, но вы сами неоднократно говорили, что после отмены крепостного права, устройства начальных школ и больниц население начнет расти. Немного поразмыслив над этим и сопоставив с имеющимися у нас статистическими данными из Европы, стало очевидно, что Вы совершенно правы. Нас ожидает взрывной прирост населения.

— И что с того? — фыркнул Александр. — Подати от них начнут поступать лет через двадцать-тридцать…

— Именно поэтому, — ничуть не смутился финансист, — мы и выступаем за постепенную замену прямого налогообложения косвенным. Увеличившееся население будет больше потреблять, соразмерно увеличивая доходы казны!

— Продолжай, — заинтересовался император, внутренне уже смирившийся с необходимостью финансовых потерь.

— Таким образом, доля, приходящаяся на выплаты, будет постепенно уменьшаться. Грубо говоря, если сейчас сумма, необходимая для выкупа всех крестьянских наделов, сопоставима с годовым бюджетом империи, то лет через двадцать она будет составлять менее половины оного. А с учетом того, что выплаты будут производиться малыми долями в течение куда более долгого срока, можно надеяться, что они станут совершенно необременительными для бюджета. [1]

— Дай-то Бог! — перекрестился заметно повеселевший брат.

— К счастью, — поспешил добавить я, — казна будет выкупать далеко не всю землю. Весьма значительная часть достанется крестьянам бесплатно.

— Ладно тебе, эконом, — отмахнулся государь, не слишком понимавший мою заботу о крестьянах. — Скажи лучше, что делать с теми помещиками, у кого долгов пред казной не так много или вовсе нет?

— Предложить выбор. Либо компенсацию землей на окраинах империи, либо облигации со сроком погашения в тридцать лет и гарантированным доходом.

— На каких окраинах?

— Неосвоенных земель у нас много. Сибирь, Кавказ, теперь вот еще Приморье. Было бы желание…

— Ты сам в это веришь?

— Вольному воля, спасенному рай. Не хотят хозяйствовать, пусть становятся рантье.

Еще одной значимой уступкой стало обещание смилостивившегося к своим верным слугам императора предоставить всем нуждающимся владельцам поместий кредиты на крайне льготных условиях для развития хозяйства, приобретения породистого скота, элитных семян, удобрений, сельхозтехники, найма агрономов и, Бог знает, на что еще. Эта кость была брошена как раз крупнейшим землевладельцам, счастливым обладателям десятков и сотен тысяч десятин полей, лугов и лесов, в расчете, что они смогут перестроить свои хозяйства на новый лад.

Напрасно я убеждал брата, что большая часть этих средств будет бездарно растрачена на курортах Баден-Бадена и в парижских борделях. В ответ он лишь вздыхал и разводил руками.

— Ну не все же таковы? Найдутся и рачительные хозяева.

— Может, и найдутся, но почему бы этим «рачительным хозяевам» не взять обычный коммерческий кредит в банке под залог земли?

— Поверь, я знаю, что делаю!

Возможно, в чем-то он и был прав, поскольку за все, в том числе стабильность государства, нужно было платить. И платить, как всегда, должен был русский мужик. Хотя, когда у нас было иначе?

[1] Так оно и случилось. Бюджет России в 1858 году составлял порядка 400 миллионов рублей серебром. В 1880 — 900 миллионов. Стоимость всей выделенной земли по рыночным ценам того времени — 544 миллиона. Есть разделить выплаты на 30 лет, в 1858 они составят 4.5% бюджета, а в 1880 только 2%. А поскольку в данной альтернативе значительная часть земли оплате не подлежит, выплаты будут значительно меньше.

Следующая книга https://author.today/reader/554063/5248518