Константин. Сталь и Кровь

Глава 16

Увы, заняться поиском сокровищ мне в этот раз не судилось. Европейские дела снова настоятельно требовали моего присутствия. Причем не только на свадьбе Максимилиана, но еще в Суэце, а также Константинополе, где внезапно оказалось слишком много противников постройки канала. Султан, визирь и, разумеется, посол Великобритании виконта Стратфорда де Редклиффа. И это несмотря на то, что Египет хоть в входит в Османскую империю, однако де-факто уже давно является самостоятельным государством.

В принципе, «Цесаревич» был готов, и можно было отправляться, но, интуиция настойчиво подсказывала мне, что история со шхуной «Сапфо» и ее пассажиром вовсе не закончена. Так оно и оказалось. Во-первых, прибывший из Одессы британский консул в самых решительных выражениях потребовал освобождения «мирного британского путешественника и натуралиста», а во-вторых…

— Ваше императорское высочество, — воспользовавшись тем, что мы остались одни, обратился ко мне Воробьев. — Дозвольте доложить?

— Валяй.

— Тут такое дело, — помялся прапорщик.

— Жениться что ли хочешь?

— Нет, то есть да, то есть… не о том я, ваше…

— Ну хватит мяться как гимназистка перед гинекологом. И сколько тебе говорить, что не титуловал там, где это не нужно! Говори, что случилось?

— Англичанин этот, Мерин который… шпион он!

— Откуда знаешь?

— Видели его в английском лагере, во время войны.

— Сам видел?

— Никак нет, Константин Николаевич, сам, врать не буду, не видал. А вот Прошка из стрелкового батальона… да пусть он сам расскажет.

Если помните, стрелковые черноморские батальоны были сформированы из абордажных команд кораблей Севастопольской эскадры и участвовали во всех крупных сражениях в Крыму. Вооруженные штуцерами моряки отражали атаки французов под Альмой, отстреливали шотландских хайлендеров в Кровавом лесу под Инкерманом, участвовали в абордажах и неоднократно ходили на разведку. Одним из них был Прохор Кутейников — подтянутый молодцеватый канонир, переведенный с «Двенадцати Апостолов» в морскую пехоту, да так и оставшийся служить в ней. Судя по дружескому отношению Воробьева и знаку военного ордена на голландке, воевал он не плохо.

— Так значит, говоришь, видел англичанина?

— Так точно, ваше императорское высочество!

— Где, когда?

— Осенью, в аккурат перед Балаклавским десантом. Он тогда в британском лагере был, а потом с татарами ушел. Я его почему запомнил, он один среди англичан без мундира был. А потом в татарский халат переоделся

— И сейчас узнал.

— Так ведь, наша очередь в караул заступать была, когда их в суд привезли. Там я его и разглядел.

— Дальше что?

— Доложил по команде господину поручику Арцыбашеву.

— А тот?

— Сказал, разберется.

— Разобрался?

— Так точно! Сказал, что я дурак, и чтобы не лез, значит, не в свое дело, а если не уймусь, быть мне битому!

— В смысле, битому? Ты же кавалер!

— Дык это… — растерялся матрос.

— Для их благородий, что Прошка, что я все одно мужики, — хмуро пояснил Воробьев. — И ничего кроме линьков не понимаем.

— А что, Арцыбашев давно в бригаде служит? Что-то не припомню такого офицера…

— Никак нет. Он из Петербурга переведен, из гвардии.

— Ладно, с поручиком вашим позже разберемся, — задумался я, припомнив, наконец, где слышал имя попавшего под суд англичанина. Несмотря на то, что при капитуляции союзники попытались уничтожить все штабные документы, часть их все же попала в руки наших генштабистов, которые и обнаружили несколько донесений подписанных Мэррином. Они даже пытались найти его среди пленных, но не преуспели. Судя по всему, в последний момент британец все-таки сумел улизнуть. А теперь вот снова взялся за старое…

Надо сказать, что поначалу я еще сомневался. Все-таки заниматься шпионажем под собственным именем, да еще там, где тебя могут опознать, как-то глупо. С другой стороны, в Севастополе он оказался достаточно случайно. Да и времена сейчас… наивные что ли? Контрразведки как таковой практически нет. Жандармы вообще непонятно чем занимаются, ну и немного померкший во время войны пиетет перед иностранцами никуда не делся. Вон, стоило консулу протест подать, как все судейские переполошились… Как же, что о нас в Англии подумают?

Последней каплей стал консул мистер Кетлберн, развивший слишком на мой взгляд бурную деятельность, по вызволению своего соотечественника из когтей, как он выразился, русского деспотизма. И хотя на первый взгляд, ничего необычного в этом не было, ибо британские дипломаты и впрямь стоят на защите своих соотечественников, но… за срок карантина он не просто узнал о проблемах Мэррина и подал протест, но не поленился лично приехать в Севастополь, где постарался встретиться со всеми заинтересованными лицами, не исключая и меня…

— Ваше императорское высочество, — вежливо поклонившись, начал он. — Не понаслышке зная о вашем благородстве, отмечаемом большинством моих соотечественников, я взял на себя смелость просить вас о милосердии!

— Любопытное начало, — хмыкнул я, — но сразу нет. Греческий ренегат получит свое в любом случае. Повесить его, конечно, вряд ли удастся. Но вот каторги ему не избежать!

— Помилуйте, — растерялся никак не ожидавший подобного ответа Кетлберн. — Но мне нет никакого дела до Ставракиса. Я ходайствую перед вами за мистера Мэррина!

— А что с ним?

— Ну как же. Ни в чем не повинный путешественник уже несколько недель томится под стражей, ожидая сурового приговора…

— Сурового приговора? А… так все-таки в чем-то виновен! А я, знаете ли, никак не мог взять в толк, отчего его никак не отпустят. И что же он натворил?

— Я, очевидно, не слишком хорошо владею вашим языком, — пробормотал окончательно сбитый с толку консул. — Ведь все дело в том, что мистер Мэррин решительно ни в чем невиновен!

— В таком случае ему нечего опасаться. Суд в России под милостивым правлением моего августейшего брата, может и не особо скор, но совершенно точно беспристрастен и гуманен. Или вы не согласны?

— Прошу меня извинить, — сумел взять себя в руки англичанин. — Но я не вправе давать оценку правосудия в вашей стране и беспокоюсь лишь о своем соотечественнике.

— Тем не менее, вы считаете возможным вмешиваться в ход судебного разбирательства! Причем не поленились, бросив все дела, прибыть сюда из Одессы. Ради простого путешественника?

— Вас это удивляет? — в голосе дипломата прорезалась надменность. — Между тем, флот и армия его величества всегда готовы прийти на помощь даже самому ничтожному из ее подданных!

— В особенности если тот находится на секретной службе королевы.

— Не понимаю о чем вы!

— О том, что вы — болван! И своими глупыми действиями только что дезавуировали собственного шпиона. И уж будьте покойны, достопочтимый сэр, я найду способ довести до вашего начальства сведения об этом промахе! Что же касается вашей армии и флота, то я уже встречался с ними и должен сказать, что они не слишком меня впечатлили!

— Но…

— Разговор окончен, мистер. На хрен, это вон туда!

1856 год стал Рубиконом, окончательно разделившим эпохи парусного и парового флотов. Началось все, как ни странно, с Франции парламент которой принял закон, одним махом исключивший из списков флота все боевые корабли, не имевшие паросиловой установки. Буквально через неделю аналогичный закон приняли в Великобритании, корабелы которой с полным напряжением сил строили новые броненосцы и не желали отвлекаться на оснащение многочисленных парусников машинами и котлами.

Российское морское ведомство, в общем и целом, двигалось в том же направлении. Несмотря на то, что имелось несколько более или менее удачных опытов по переоборудованию чисто парусных линкоров в парусно-винтовые бурное развитие брони и артиллерии ясно показывало, что будущего у этих боевых единиц нет. В связи с чем тратить деньги на подобный «апгрейд» не имеет никакого резона. Еще более бессмысленным было оставлять наши многочисленные парусные корабли и фрегаты в строю, поэтому их начали продавать всем желающим, предварительно, конечно, разоружив.

Обратной стороной этого в целом прогрессивного процесса стало большое количество моряков, оставшихся не у дел. И если нижних чинов можно было относительно безболезненно уволить в запас, то с офицерами, большинство из которых не имели никаких сторонних доходов и жили исключительно на жалованье, нужно было что-то делать.

К счастью, среди моих подчиненных оказалось немало предприимчивых людей старавшихся найти выход из сложившейся ситуации. Одним из таких офицеров оказался капитан первого ранга Николай Андреевич Аркас. Будучи греком по происхождению, он не имел больших связей в высших кругах Петербурга, тем не менее, сделал неплохую карьеру, получив еще в 1852 орден святого Георгия (за беспорочную службу в течении 18 морских кампаний), звание флигель-адъютанта и став членом учрежденного еще моим отцом «Пароходного комитета».

Во время войны занимал в основном административные должности, лишь недолго покомандовав отрядом базировавшихся в Ревеле канонерок. А теперь должен был получить под командование предназначенный к переоборудованию в парусно-винтовой линейный корабль «Ростислав», но… Сначала, проведенное перед постановкой в док освидетельствование показало, что корпус не старого еще корабля успел изрядно подгнить и нуждается в тимберовке. Стоимость которой делало модернизацию корабля нецелесообразной. В общем, когда мне доложили, что Аркас просит аудиенции, я подумал было, что он будет просить о новом месте, но ошибся.

— Здравствуй, Николай Андреевич, — поприветствовал я его, как старого знакомого. — Слышал о твоей беде, вот только…

— А какой беде, ваше императорское высочество? — немного картинно удивился капитан первого ранга. — Если вы о списании моего корабля, то никакой беды в том нет. Напротив, чем раньше мы избавимся от устаревшего и негодного хлама, лишь по недоразумению именуемого «боевым», тем лучше будет сначала для казны, а, в конечном счете, и для отечества.

— Вот как? — немного растерялся я, поскольку точно помнил, что Аркас был горячим сторонником оснащения деревянных линкоров паросиловыми установками. — Отчего же…

— Не отказался от назначения? — ничуть не смутился хитрый грек. — Вы же знаете мое правило, на службу не напрашиваться и от службы не отказываться.

— Похвально. Что же в таком случае привело тебя ко мне?

— Видите ли, ваше императорское…

— Говори без чинов, — разрешил я, явно обрадовав собеседника, хорошо знавшего, что по имени отчеству меня называют только близкие сотрудники и доверенные лица.

— Благодарю, Константин Николаевич. Все дело в том, что чем больше я думаю о наших делах на Черном море, тем больше прихожу к выводу, что помимо сильного военного флота в этих водах нам просто необходимо ничуть не меньше, а даже и большее количество коммерческих паровых судов под Российским флагом.

— Мысль здравая, — кивнул я. — Вопрос лишь в том, как этого достичь? Сам знаешь, купцы наши не желают вкладывать деньги в строительство торговых судов, считая это дело рискованным и ненадежным.

— Все так. Больше того, по здравому рассуждению, частным арматорам такое предприятие не под силу. Слишком уж сильна конкуренция в этом деле.

— И что же ты предлагаешь? Опять государству вкладываться?

— Ни боже мой! Как раз напротив полагаю необходимым создать коммерческое пароходное общество или если угодно компанию, причем непременно частное или с самым незначительным государственным участием.

— И зачем же это казне?

— Ну как же-с! Судите сами. Во-первых, Россия сможет зарабатывать не только на продаже наших товаров, но и на перевозке оных. Что непременно приведет к увеличению налогов и сборов. Во-вторых, в случае, упаси Бог, военных действий правительство всегда сможет мобилизовать для своих нужд пароходы нашего общества, которые в мирное время не будут стоить ему ни копейки. В-третьих, как вам и самому прекрасно известно, количество боевых кораблей в нашем флоте сейчас сокращается, в результате чего многие моряки рискуют остаться без средств к существованию. Но пароходной компании, коль скоро она будет создана, понадобятся и матросы, и механики, и капитаны, и офицеры рангом поменьше. Так отчего же не взять на службу наших отставников, чтобы они продолжали заниматься делом, которое хорошо им известно, а в случае надобности могли быстро вернуться на флот не тратя время на привыкание к морскому делу?

— Я смотрю, ты все обдумал.

— Старался в меру сил и разумения, Константин Николаевич.

— Остается один вопрос, где на всю эту красоту взять деньги?

— Выпустить акции! — не задумываясь ответил Аркас. — Желательно небольшим номиналом, чтобы приобрести их могли даже небогатые люди.

— И много ли они купят? — хмыкнул я.

— Как говорится, лиха беда начало! Стоит появиться первым пароходам, количество желающих сразу же увеличится. Надежных предприятий не так уж много, а капиталы, пусть и не у всех, но имеются. Взять хоть наших офицеров, которым повезло с призовыми. Многие, конечно, хотели бы приобрести или выкупить из залога имения. Однако грядущие реформы пугают их. Так отчего же не вложить их в торговые суда? Кроме того, я рассчитываю и на купцов. Как только будут получены первые дивиденды, а в прибыльности данного дела нет никаких сомнений, наши коммерсанты тут же начнут вкладываться. Рисков ведь будет гораздо меньше, чем при единоличном владении, а доходы за счет увеличения оборотов могут быть вполне сопоставимы или даже выше.

— Что ж, в первом приближении все звучит довольно разумно. Правда, хорошо бы еще подкрепить их цифрами.

— Все есть, — распахнул прихваченную с собой папку из красного сафьяна Аркас. — Извольте видеть, вот хлебная торговля, вот лен, кожи, сало…

— А это что, пассажиры⁈ Помилуй, но откуда такой оптимизм?

— Паломники, Константин Николаевич. Народ у нас, что ни говори, набожный и поклониться святым местам желает каждый. Так почему бы не дать людям возможность побывать в Палестине, Афоне и других святых местах? Да в том же Египте…

— К тому же скоро наши крестьяне станут свободны! — сообразил я, едва не стукнув себя по голове.

— Вот именно-с! Ни один полицейский не откажет вольному человеку в паспорте, если тот заявит что желает совершить паломничество! И пусть денег не много, на такое дело найдут. А если на каждом богомольце, прости меня Господи за меркантильность, заработать хотя бы по рублю…

— Как же мне это самому в голову не пришло? Браво, Николай Андреевич.

— Говоря по совести, — пояснил расцветший от похвалы грек, — проект задуман не мной одним, а совместно с коллежским советником Николаем Александровичем Новосельским. Он сейчас служит директором-распорядителем волжского пароходного общества «Меркурий» и весьма сведущ в делах коммерческих перевозок.

— Мы знакомы, продолжайте. С чего же вы намерены начать?

— По моей, точнее по нашей, оценке для начала понадобится никак не менее пяти пароходов. Ими можно будет обслуживать три линии из Одессы в Николаев, Херсон, порты Крыма и Кавказа, обеспечим перевозки по Азовскому морю и те самые рейсы в Святую Землю.

— Много ли вы сделаете с таким числом судов? — выразил я очевидные сомнения.

— Это ведь, Константин Николаевич, только для почина. В ближайшие год-два Обществу потребуется хот бы тридцать пароходов, а с расчетом лет на десять вперед, то и шестьдесят-семьдесят кораблей, которые смогут совершать рейсы по дюжине, а в перспективе и по двум десяткам маршрутов, включая Палестину, Османскую Порту, Египет и даже Францию. Не сомневаюсь, что уже очень скоро мы сможем выйти в прибыль, а через пару лет и показать доходность не меньше полумиллиона рублей. Перевезем десятки, а то и сотню тысяч пассажиров и миллионы пудов грузов, — с воодушевлением вещал Аркас.

— Твои слова, Николай Андреевич, как говорится, да Богу в уши.

— Кроме того, пароходы Общества можно использовать для перевозки правительственной почты, курьеров, войск и военных грузов.

— Да понял я, понял. Ты лучше скажи, от меня что требуется?

— Поддержать наше предложение об учреждении Русского Общества пароходства и Торговли, сокращенно РОПиТ, перед министром финансов и Государем.

— За этим дело не станет.

— Позволено ли мне будет пригласить ваше императорское высочество в состав правления?

— Позволено. Но, только не председателем, ибо лично заниматься вашими делами не смогу, совершенно нет времени. Приобрести большой пакет акций тоже не обещаю, свободных капиталов теперь нет. Кстати, где будет находиться Правление?

— Штаб-квартиру Общества мы планируем учредить в Одессе.

— Логично. Дальше.

— Кроме акций, которые мы эмитируем и начнем котировать на Петербургской бирже, нам для начала потребуется все же льготный заём на 20 лет, и ежегодно пособие на ремонт пароходов и хотя бы небольшую дотацию в виде помильной платы.

— Что ж, а ты не скромничаешь, ну да все верно. Просить надо больше, глядишь хоть что-нибудь да получишь. Руководить Обществом будешь ты сам?

— Если у вас нет возражений, Константин Николаевич, то да. Что касается остальных членов правления, полагаю в их число, кроме вас войдут самые крупные пайщики, а также лица, назначенные правительством для контроля полученных средств.

— Не торопись, — усмехнулся я. — Ты еще ни копейки не получил, а уж готов проверяющих в свой огород запустить.

— После того, как вы согласились принять участие, я ничего не боюсь, — расплылся в улыбке капитан первого ранга. — Как говорят матросы, где генерал-адмирал там победа!

— Не говори гоп, пока не перепрыгнешь. Впрочем, готовь документы на подпись, да не задерживай. Долго я здесь не пробуду….

Эта встреча стала достойным завершением моего пребывания в Севастополе. Нет, были и парад, и бал после него, и народные гуляния в честь объявления города особой системы местного территориального управления. Город с его окрестностями, то есть землями по левому берегу реки Альма на севере (как раз там, где проходила наша линия укреплений в 1854) и до Балаклавы на юге, выделялись из губернского управления Таврической губернии и образовали особое градоначальство. Решение это я сумел пробить у брата-императора незадолго до отъезда из северной столицы. Теперь власть в городе переходила напрямую к Морскому ведомству, а главой администрации становился командир Севастопольского порта. В отношении же к расположенным в Севастополе сухопутным войскам ему присваиваются права и обязанности коменданта.

Сделано это было для того, чтобы в лице севастопольского градоначальника власть гражданская, военная и морская соединялись и друг другу ни в чем не противоречили. При этом с кадровой точки зрения приоритет получала власть, связанная с флотом.

Город отметил свой новый статус салютом, оркестрами и танцами до утра. Вообще, после войны севастопольцы охотно и много веселились. Душа, что называется требовала. И это было прекрасно, я считаю. Уж кто-кто, а они заслужили без сомнений.