Константин. Сталь и Кровь

Глава 22

Петербург встретил меня сухо. На сей раз не было ни манифестаций, ни восторженных толп, ни экзальтированных дам с букетами. Не было даже обычного в таких случаях почетного караула с оркестром от гвардейского флотского экипажа. Впрочем, тут я сам виноват, поскольку запретил сообщать о моем приезде телеграммой. Все дело было в том, что я несколько устал от всеобщего внимания и приключений. Хотелось тишины, спокойствия и… хоть немного времени на устройство личной жизни!

Мраморный дворец за время моего отсутствия почти не изменился. Почти — потому что слуги после кончины Александры Иосифовны и отъезда хозяина немного расслабились и… я впервые с момента появления увидел здесь пыль.

— Ваше императорское высочество? — изумленно посмотрел на меня старый камердинер. — А мы вас не ждали.

— Да уж вижу.

— Не угодно ли отобедать с дороги?

— Угодно! А еще мне угодно принять ванну и переодеться.

— Сию секунду будет устроено, — кивнул Кузьмич и отправился раздавать распоряжения.

Впрочем, во дворце уже и так царила суета, наведенная вернувшимися вместе со мной приближенными и охраной. Так что уже через час с небольшим мое пристанище перестало напоминать заброшенный музей, а его хозяин был чист, побрит и переодет во все свежее.

— Минутку внимания, господа, — обратился я к разделившим со мной трапезу офицерам. — Вояж наш благополучно окончен, с чем вас всех и поздравляю! Если кому-то требуется время для устройства личных дел, считайте, оно у вас появилось. Две недели отпуска всем желающим. Понимаю, что не так много, как хотелось бы, но… как говорится, с паршивой… то есть я хотел сказать, чем богаты!

Переждав смешки товарищей, я кивнул слуге, в руках которого тут же появился серебряный поднос со стопкой конвертов.

— Это тоже вам. Нечто вроде наградных за отличную службу. Я знаю, что так не принято, но прошу не отказываться.

— Такое впечатление, что ваше императорское высочество желает попрощаться? — настороженно посмотрел на меня адъютант.

— Черта с два, мон шер. Так просто вы все от меня не отделаетесь. Но все мы люди-человеки и нуждаемся в личном времени и пространстве, а также возможности все это организовать. Поэтому берите деньги и отправляйтесь по своим делам. Расплатитесь с долгами, если у кого есть, сделайте подарки близким, в конце концов, прокутите в обществе прекрасных женщин, почему бы и нет?

— А вы как же? — осторожно держа в мозолистых ладонях конверт из веленевой бумаги, спросил Воробьев.

— Я, дорогой мой, собираюсь заняться делами, в которых совершенно точно обойдусь без твоей помощи.

— Да я не об этом, — смутился прапорщик. — Просто как же без охраны…

— Не переживай, братец. Мы ведь теперь дома, так что ничего со мной не случится. Да и я тебя не навсегда отпускаю… или ты задумал в отставку подать?

— Никак нет!

— Ну и ладно. А теперь давайте выпьем за успех нашего, как оказалось, вовсе не безнадежного дела!

Дожидавшийся своего часа мундшенк подал охлажденного шампанского, которое мы все с удовольствием выпили. Ну, кроме может быть Воробьева, который будучи человеком простых нравов всем напиткам предпочитал полугар. [1]

Распрощавшись с товарищами, я хотел было уже отправиться дальше, как вдруг доложили, что в приемной меня ожидает министр просвещения Головнин.

— Здравствуй, Александр Васильевич, — радушно встретил я его, не без любопытства разглядывая его худощавую фигуру, затянутую в придворный полукафтан с лентой и звездой святого Станислава на груди. — Какими судьбами?

— Говоря по чести, Константин Николаевич, — случайно. Заезжал по одному делу в Адмиралтейство и узнал, что вы сделали нам всем сюрприз своим неожиданным появлением.

— Надеюсь, сюрприз не слишком неприятный?

— За всех говорить не буду, — дипломатично отозвался мой бывший секретарь, — но я очень рад вас видеть!

— Что нового в столице?

— Да, собственно, ничего. Большая часть общества все еще на дачах или курортах. Государь с двором в Царском селе.

— Погоди-ка, — насторожился я. — Это значит…

— Графиня Стенбок-Фермор с семьей в отъезде, — правильно понял так и не заданный вопрос Головнин. — В городе только мы, несчастные чиновники, вынужденные тянуть государеву лямку.

— Полно прибедняться, — засмеялся я, чтобы скрыть досаду. — Лямку он тянет… Геракл.

— На его подвиги моя незаметная работа, пожалуй, не тянет, — согласился мой бывший секретарь, — но…

— Но что-то героическое в ней есть?

— Точно так-с.

— А у тебя в министерстве как?

— Готовим новый Университетский устав.

— Хорошее дело! И как продвигается?

— Трудно-с. Студенты и наиболее прогрессивно мыслящие профессора желают большей независимости…

— И финансирования, — ухмыльнулся я.

— А как же иначе?

— Не обращай внимания, это я так, о своем. И до чего договорились?

— Да пока ни до чего. Барон Корф в одну сторону тянет, фон Брадке в другую, князь Щербатов с Кавелиным хотят вообще чего-то невероятного.

— А ты?

— Я со своей стороны полагаю, было бы правильным послать проект будущего устава ведущим европейским профессорам для ознакомления и, если таковая воспоследует, критики. Но для этого его сначала надобно утвердить, а тут…

— Понятно.

— Вы, впрочем, не извольте беспокоиться. С этим мы справимся…

— А насчет чего беспокоиться стоит? — правильно понял я его.

— Знаете, — помялся министр. — Это очень хорошо, что вы вернулись без лишнего шума.

— Объяснись.

— Как бы это помягче все выразить-то… Все дело в том, что ваши внешнеполитические успехи немного утомили высшее общество. Да-с. Многие опасаются, что ваша чрезмерная, по их словам, разумеется, активность может привести к новой большой войне, которая никому не нужна.

— А ты что думаешь?

— Я думаю, что нам нужно сосредоточиться на внутренних проблемах. То, что у Российского флота появилась стоянка на Сицилии, безусловно, хорошо. Но вот то, что вы оставили, хоть и на время, председательство в Крестьянском комитете, плохо-с! Консерваторы всячески затягивают обсуждения. Собственно говоря, с момента вашего отъезда так ни одного и не случилось. Все постоянно заняты, а государь… я опасаюсь, что он мог потерять интерес к реформе.

— Вот значит, как… Благодарю за откровенность.

Расставшись с Головниным, я отправился в Царское Село. Можно было, конечно, вызвать экипаж из дворцовой конюшни, но я предпочел нанять лихача. Не узнавший меня извозчик запросил всего два рубля и мигом доставил меня к вокзалу, успев к вечернему поезду.

— Добавить бы, ваше благородие? — больше по привычке попросил он, очевидно не ожидая особой щедрости от обычного офицера в скромном белом полотнянике без эполет с единственным орденом святого Георгия на груди.

— Бог подаст, — хмыкнул я, залезая в портмоне.

Увы, самыми малыми купюрами в моем кошельке оказались несколько 100 рублевых кредитных билетов образца 1843 года с личной подписью тогдашнего директора Халчиского. Кстати, никакого портрета Екатерины на них нет, очевидно, эта традиция появится позже. [2] К счастью, в маленьком отделении лежало несколько лобанчиков [3], которыми выплачивалось жалованье и неведомо как застрявший в отделении для мелочи платиновый трехрублевик. Вот им и расплатился.

— Держи, любезный.

— Благодарствую, ваше превосходительство! — обрадованно выкрикнул водитель кобылы и поспешил убраться, пока я не начал требовать сдачу.

Дальнейшее путешествие проходило без приключений. Вечерний поезд был практически пуст, и я неузнанным добрался до Царского села. Там еще один извозчик…

— Костя? — изумился брат, увидев меня мирно идущим по лужайке.

— Ваше императорское высочество⁈ — едва уронил челюсть исправляющий должность министра генерал-адъютант граф Баранов.

— Всем добрый вечер, — улыбнулся я в ответ.

— Но как ты здесь оказался?

— Пришел, — пожал я плечами и, видя, что недоумение Александра не проходит, добавил. — Сквозь столь небрежную охрану это нетрудно.

— Не думали же вы, что кто-нибудь из часовых осмелится задержать великого князя? — покраснел от злости генерал, приходившийся двоюродным братом прежнему министру.

— А следовало, если бы заметили…

— Полно вам, — поспешил вмешаться царь. — В правду сказать, после несчастья, случившегося с Адлербергом, порядка и впрямь стало меньше. Это я не в укор тебе говорю, Эдуард. Поскольку у тебя не было времени все хорошенько устроить.

— Недавние события в Неаполе показывают, что легкомысленное отношение к охране преступно!

— Да, мы слышали. Ты очень вовремя пришел на помощь молодому королю Франциску, — перевел разговор на другую тему Александр. — Кстати, как он тебе?

— На престоле сидеть годен, царствовать не способен! — хмыкнул я, припомнив фразу, приписываемую Драгомирову.

— И что же делать?

— Ну, если он согласится на давно назревшие и перезревшие реформы, власть, возможно, и удержит. Если нет… Кто ему доктор?

— Ты уверен, что сейчас подходящее время?

— Festina lente [4] — непонятно зачем блеснул латынью Баранов.

— Мы еще можем успеть, — проигнорировал я графа. — На счет Королевства обеих Сицилий не уверен. Впрочем, мне до него весьма мало дела.

— А что в Египте?

— Более или менее. Во всяком случае, возведение канала начнется в самом скором времени, а это главное.

— Ты ведь был рядом с Палестиной. Посетил святые места?

Вопрос оказался неожиданным. Прежний Константин был истово верующим человеком и ни за что не упустил возможности пройти по тем же камням, что и Спаситель, помолиться у его Гроба и совершить бдение в Гефсиманском саду. Я же несмотря на то, что оставшаяся от моего предшественника часть души всеми силами стремилась к этому, просто оказался не готов, внутренне. Может, когда-нибудь потом. А сейчас мне просто хотелось домой…

К счастью, в этот момент прибежали узнавшие о моем появлении дети и облепили меня со всех сторон.

— Папа, ты привез нам подарки? — требовательно поинтересовался Николка.

— Разумеется, — улыбнулся я, после чего повернулся к племянникам. — И вам тоже.

— Ура! А что там?

— Масса всего. Египетские статуэтки и папирусы, арабские кинжалы и сабли, несколько бочек хорошего вина для вашего папы, наилучшие восточные сладости с запасом, чтобы надолго хватило. А еще целый короб игрушек: от новейших механических из Европы до затейливых поделок азиатских мастеров. Правда, доставят все это еще не скоро. Железной дороги, к сожалению, пока еще нет.

— Можно было прислать их с оказией на Балтику, — благодушно усмехнулся император.

— Так мы и сделали, — тайком прошептал я ему. — Только тихо! Иначе эти разбойники разорвут меня на части.

— Дети, отпустите дядю Константина! — попытался придать строгое выражение своему лицу император, но не сумел никого испугать.

— Саша, у меня есть просьба, — попросил я, когда возня немного стихла. — Хотелось побыть хоть немного с детьми. Как думаешь, Мари не станет возражать, если я заберу их на пару дней в Стрельну?

— Полагаю, что нет. Если ты, конечно, не сорвешься вместе с ними в очередную авантюру.

— На этот счет можешь быть совершенно спокоен.

Константиновский дворец в Стрельне достался мне по наследству от моего дяди Константина Павловича, в честь которого, собственно говоря, и назван. Строить его начали еще во времена Петра Великого, продолжили при его дочери Елизавете, потом несколько раз перестраивали, но, поверьте, результат того стоил. Великолепные интерьеры, большой парк, близость моря с собственной пристанью, удобные подъездные пути, — вот далеко не полный перечень достоинств этой, если так можно выразиться, загородной великокняжеской дачи.

Изначально я думал приехать сюда только вместе со своими детьми, то есть с Николкой, Ольгой и Верочкой, но Мари категорически воспротивилась отъезду маленьких, по ее словам, девочек. Сложившейся ситуацией тут же воспользовались ее собственные сыновья Никса, Сашка и Вовка с Алексеем. Последний, если помните, был ровесником моего Николая. Августейший брат, очевидно утомленный их шалостями, не возражал, и императрице, скрепя сердце, пришлось согласиться.

Оказавшись наедине с целой оравой вырвавшихся из-под опеки воспитателей и гувернанток мальчишек, я неожиданно для самого себя вдруг превратился в такого же, как и они, пацана. Жарко пригревало августовское солнце, и мы сполна воспользовались не по-питерски жаркой погодой. Бегали всей гурьбой взапуски по берегу моря, купались, катались на лодке. Не ограничившись взятыми с собой закусками, жарили шашлыки, причем сучья для костра юные царевичи собирали в ближайшей роще сами, а потом пекли картошку в золе. Обжигаясь и дуя со смехом на опаленные пальцы, ели все это, а потом снова бросались в море.

Затем уже во дворце я с самым серьезным видом рассказывал им о своих морских приключениях и путешествиях, безбожно привирая при этом. Восхищенные мальчишки ахали, смеялись и просили еще, пока мы все, наконец, не утомились и не заснули. Цесаревич на стоящей в углу софе, Сашка на расстеленной на полу медвежьей шкуре, а малышню разнесли по кроватям неодобрительно зыркавшие на меня слуги.

Утро следующего дня оказалось по-настоящему добрым и солнечным. Бриз нес прохладу, а прекрасно выспавшиеся мальчишки жаждали новых приключений

— Дядя, ты обещал устроить нам рыбалку! — безапелляционно заявил Сашка, с аппетитом уминая огромный бутерброд с сыром и ветчиной, сделанный, как легко можно догадаться, по моему рецепту. Разрезанная пополам французская булка, которая, к слову, ни при каких обстоятельствах не должна хрустеть, внутри коей, опять же по моему выражению, «сиротские куски» всего, что нашлось на столе. В общем, гимн никому пока еще неизвестному холестерину.

— Для полноценной рыбалки нужно вставать пораньше, — усмехнулся я. — Это не говоря уж об удочках и прочих принадлежностях. Так что сегодня мы ограничимся конной прогулкой по окрестным местам, а вот завтра, если кое-кто не проспит, можно будет организовать и ловлю рыбы.

Для запланированного путешествия были запряжены три двуколки, одной из которых должен был править я, второй служивший смотрителем при дворце отставной штурман Михаил Пашинников, а третьей кто-то из служителей фамилии, которого к стыду своему я так и не запомнил. Мы уже собирались рассаживаться по экипажам, как вдруг…

— Кто это? — немного испуганно спросил обычно никого не боявшийся Николка.

Обернувшись, я увидел довольно колоритную группу крестьян. В длинных рубахах и портах из домотканого холста. Каких-то невообразимых поддевках и картузах. Последние они, впрочем, тут же сдернули с давно нечесаных голов и дружно поклонились.

— Прощение просим, ваше благородие, — заговорил один из них, выглядевший немного попригляднее остальных. В относительно новых лаптях и меньшим количеством заплат на армяке. — Здесь ли князь и царевич Константин проживает?

К своему стыду, должен признаться, что первая моя мысль была о револьвере, который я нарочно оставил дома, чтобы он, не дай Бог, не попал в руки кого-нибудь из моих подопечных. Но приглядевшись внимательнее, я сразу же понял, что несмотря на свой не слишком презентабельный вид пришедшие совершенно неопасны.

— Шли бы вы отсюда, убогие! — гаркнул Пашинников, хватаясь за хлыст. — Нынче не подаем, чай не праздник…

— Молчать! — коротко приказал я, после чего вышел вперед.

— А вы, добрые люди, вообще кто?

— Ходоки мы, ваше благородие. Заступничества ищем от лиходейства.

— Если у вас прошение, так подайте его по всей форме! — снова выкрикнул управляющий, но, наткнувшись на мой строгий взгляд, сконфуженно замолчал.

Ходоки. Практически забытое в будущем слово, которым назывались столкнувшиеся с несправедливостью люди, решившие поведать о ней высокому начальству и в чаянии добиться заступничества. Они часто встречались при царях, генсеках, но совершенно исчезли во времена демократии. Возможно, жалобы переместились в интернет, а быть может, люди просто перестали верить в справедливость.

При других обстоятельствах я, возможно, поступил бы, как предлагал Пашинников, то есть велел им подать прошение установленным порядком и даже пообещал лично проследить за разбирательством, но сейчас рядом со мной стояли юные великие князья, по крайней мере одному из которых суждено было стать царем.

— И что у вас приключилось?

— Мочи терпеть нет, барин! — загудели приободрившиеся моим заступничеством мужики. Совсем злодеи откупщики распоясались. Никому житья от них нет, проклятых…

— Что-то я не пойму, о чем вы?

— Да понять-то, Константин Николаевич, немудрено, — неожиданно подал голос помалкивавший до сих пор слуга с третьей двуколки. — Откупщики и впрямь всякую совесть потеряли. Силком народ спаивают!

— В горло что ли заливают? — разозлился я. — Не хотят пить, так пусть не пьют…

— Эх, барин! — с надрывом выкрикнул высокий и худой мужик с пронзительным взглядом из-под кустистых бровей. — Не пить-то можно, вот только платить за нее проклятущую все одно надоть!

— Как это?

— А вот так! Запродал нас помещик со всеми потрохами откупщикам. Царевы чиновники так недоимки не спрашивают, как это крапивное семя…

— А когда мы всем миром, — оттирая в сторону высокого мужика, продолжил его благообразный товарищ, — в церкви присягнули, что к хлебному вину не прикоснемся, пригрозил войска вызвать, потому как мы, де, бунтовщики!

— Что за бред, — помотал я головой, но вдруг картинка в моей голове сложилась. Вспомнились личные встречи с рабочими на железных дорогах и слухи о злоупотреблениях откупщиков. Газетные статьи, живописавшие об антиалкогольном движении в русской глубинке, в содержание которых я обычно не вникал.

— Получается, — вдруг спросил вышедший к нам цесаревич, — вы не желаете пить, а вас за это…

— Гляди, барчук! — выпалил высокий и, развернувшись, задрал на себе рубаху, обнажив при этом покрытую зажившими уже, но от этого не менее страшными шрамами. — Таперича веришь⁈

— Но как это возможно? — отшатнулся непривычный к таким зрелищам Николай.

— Боюсь, в нашем отечестве и не такое возможно, — глухо отозвался я. После чего повернулся к управляющему.

— Пашинников!

— Да, ваше императорское высочество!

— Распорядись отправить людей на кухню и накормить. Затем лично выслушаешь каждого и на основании их слов составишь прошение. На гербовой бумаге, все как положено. Я лично прослежу и завизирую. Слышишь?

— Так точно!

— Погоди-ка? — неверяще посмотрел на меня высокий ходок. — Это ты что ль князь Константин?

— Не похоже, — прогудели остальные мужики, по всей видимости, судившие о моей внешности по лубкам, на которых я со зверским оскалом под густыми бакенбардами рублю саблей горящие вражеские корабли!

Но затем, видя подобострастное отношение слуг, переменили свое мнение и дружно бухнулись на колени. Но я к тому времени уже увел детей прочь.

— Дядя, — немного позже спросил меня цесаревич, недаром слывший самым умным из детей моего брата. — Эти люди и есть наш народ?

— Да. Не весь, конечно, но да. Они ужасающе бедны, темны и голодны. Но благодаря их труду и построены все наши великолепные дворцы и величественные храмы. Именно они сеют хлеб, который мы едим, строят дома, служат в армии. Не забывай об этом, пожалуйста, когда станешь… и вы все тоже не забывайте!

— Но разве хорошо, что они пришли сюда и испортили нам отдых? — воскликнул внимательно прислушивающийся к моим словам Вовка.

— Как ни странно, да. Потому что они еще верят нам и надеются на справедливость. Но как только перестанут…

[1] Полугар ­– сорт водки или как тогда говорили «хлебного вина» крепостью порядка 38°. Название происходит от способа проверки. При отжиге проба должна была выгорать не менее чем наполовину.

[2] Портреты глав государств появятся на кредитных билетах образца 1866. Дмитрий Донской на 5 рублевой. Михаил Федорович Романов на десятке. Алексей Михайлович на 25 рублевой. Петр I на 50 и Екатерина II на сотенной.

[3] Лобанчик — простонародное название Наполеондора — золотой французской монеты в 20 франков, а также нелегально чеканившегося на наших монетных дворах голландского дуката. Примерно соответствовал русскому золотому империалу, то есть 10 рублям.