Константин. Сталь и Кровь

Глава 24

Несмотря на то, что современники называли девятнадцатый век — веком новаций и прогресса, нравы в нем оставались весьма патриархальными. Место женщины оставалось зажатым в треугольнике между посещением церкви, ведением домашнего хозяйства и воспитанием детей. А всякая попытка выйти за отведенные Богом и людьми рамки воспринималась в лучшем случае как блажь избалованной барыньки.

Одним из немногих исключений из этого правила, без сомнений, была графиня Надежда Алексеевна Стенбок-Фермор, возглавившая после смерти отца — известного миллионера и промышленника Алексея Яковлева — семейные предприятия и правившая ими твердой рукой, и так же в строгости воспитывавшая своих же детей.

— Анастасия, подойди ко мне, — необычно низким голосом для дамы такого хрупкого телосложения велела она своей старшей дочери.

— Да, матушка.

— Прошло три дня, как мы вернулись в Петербург…

— Я знаю…

— Не перебивай меня, дерзкая девчонка! Вот уже три дня, как мы в городе. А твой так называемый жених ни разу не удосужился навестить нас.

— Вероятно, у его императорского высочества много дел.

— Настолько занят, что не смог найти минутки для своей невесты?

— Матушка, что вы от меня хотите?

— Настенька, дитя мое, — смягчилась мать. — Все что я хочу, это чтобы ты была счастлива.

— И почему же вы ему противитесь?

— Я⁈ Вот уж ничуть. Поверь, у этой связи есть куда более могущественные противники, чем бедная вдова, одна воспитывающая восьмерых детей. И в первую очередь это никто иной как государь! Ты представляешь, что будет с твоей репутацией, если он прикажет расторгнуть помолвку?

— Константин Николаевич — благородный человек и не откажется от своего слова!

— Боже, дай мне сил! Ты ошибаешься, девочка. Великий князь Константин — это не человек. Это символ. Звезда на небе, которую все видят, но не могут дотянуться. Такие люди, как он, себе не принадлежат. Они вершат судьбы мира и им нет дела до простых смертных! К тому же он относится к тому типу деятелей, от которых никогда не знаешь, чего ожидать. Ну как, скажи на милость, можно было плыть в Венецию, а оказаться в Неаполе? Да еще и убить там этого разбойника, о котором мне все уши прожужжал твой несносный кузен Саша, как его там…

— Джузеппе Гарибальди. Но матушка, Константин Николаевич не участвовал в боях и никак не может быть причастным к гибели итальянских карбонариев.

— Тебе-то откуда знать?

— А вам?

— Не дерзи матери! Я жизнь прожила и всякого насмотрелась. А князюшка еще в прошлую войну отличился так, что иному на три века хватит! И на абордаж ходил, и в поле дрался, даром что генерал-адмирал. Он, конечно, герой, за то слова не скажу, но….

— Ваше сиятельство! — ворвался в кабинет графини юный казачок Антипка. — Тама его высочество пришедши. Жених, который… желают, значится…

— Ты заставил его высочество ждать? — изумилась Стася, не забыв кинуть победный взгляд на мать. — Вот уж дурак, прости Господи! Пригласи его скорее в…

— В зеленую гостиную, — подсказала Надежда Алексеевна. — А ты, голубушка, не вздумай бежать туда одна. И вообще, неужели ты хочешь предстать перед великим князем в таком виде? Немедля иди и переоденься!

— Но матушка…

— Немедля, я сказала!

Хорошо знавшая, что перечить матери бесполезно, дочь поспешила в свою комнату, пока графиня, вдовий статус которой позволял ей ходить в неизменном черном платье, готовилась встречать высокопоставленного гостя.

— Коли князь пришел подтвердить помолвку, так лучше предстать в лучшем виде, — пробормотала она про себя. — А коли откажется, так пусть видит, что потерял…

Не знаю почему, но всякий раз встречаясь с Надеждой Алексеевной я чувствую себя героем романа Ильфа и Петрова, точнее его Гайдаевской экранизации. Помните сцену с Воробьяниновым и его тещей? Густой бас в таком тщедушном теле: «Как же было дать вам брильянты, когда вы пустили по ветру имение моей дочери»? Нет, голос у нее хоть и низкий, но далеко не такой карикатурный, а вот интонация та!

— Добрый день, графиня! — постаравшись придать максимум любезности своему голосу, поприветствовал я будущую тёщу.

— Ваше императорское высочество, — с видом почтенной римской матроны перед гладиатором ответила она.

— Вы прекрасно выглядите, мадам. Надеюсь, и остальные ваши домашние находятся в добром здравии?

— А вот вы переменились. Какой, однако, загар…

— Вам нравится?

— Не уверена. В юности я, признаться, имела слабость к юношам романтического вида. Томным и бледным…

— Как Чайльд Гарольд?

— Что-то в этом роде. А вы, молодой человек, больше похожи на пирата!

— По крайней мере дамы мне такого еще не говорили, — улыбнулся я.

— И мне любопытно, — не обращая внимания на мои слова, продолжила графиня, — что ждет мою дочь рядом с таким человеком? Будет ли у нее титул и положение в обществе? Кем станут ее дети?

— Решили сразу расставить точки над i? Что же, прямые вопросы заслуживают откровенного ответа. Тем более что мы с братом успели все подробнейшим образом обсудить и пришли к решению, которое, как мне кажется, устроит всех.

— Я вас слушаю.

— Итак, моя законная супруга станет великой княгиней, а наши с ней дети будут считаться членами императорской фамилии. Единственное ограничение — титул. Они станут не великими князьями, а князьями императорской крови, что автоматически отодвинет их в очереди на престолонаследие. Впрочем, у моего августейшего брата столько сыновей, что говорить о чьих-либо еще правах на престол можно лишь чисто теоритически. Так что да, у вашей дочери будет положение, о котором вы прежде не могли и мечтать. Кем она могла стать ранее, фрейлиной или статс-дамой? Теперь у нее будут свои…

Убеждая мать, я постепенно разгорячился и не заметил, как позади меня тихонько отворилась дверь.

— То же можно сказать и о положении всей вашей семьи. Ваши сыновья станут флигель-адъютантами, дочери фрейлинами…

— Константин Николаевич, — перебил меня звонкий голос. — Прошу вас сию же секунду прекратить этот торг или… я буду вынуждена вам отказать!

— Что? ­– растерялся я.

— Вы меня слышали. Я…я люблю вас, это верно, но беда в том, что меня вовсе не прельщает жизнь, которую вы мне предлагаете. Двор, титул и положение в обществе это все, конечно, прекрасно, но… это вовсе не то, чего я хочу!

— Хм, — озадаченно посмотрел я на свою невесту. — Сдается мне, этот разговор случился очень вовремя. В таком случае прошу поделиться, чего вы желаете?

— Константин Николаевич, все дело в том, что я с детских лет восхищалась своей матерью. Ее умению отстаивать свою свободу, вести дела, каждый день доказывая окружающим, что она не только не хуже, но лучше многих мужчин! Вы спрашиваете, чего я желаю? Свободы. Возможности заниматься чем-то кроме глупых церемоний и выслушивания сплетен. Мне казалось, что вы человек не чуждый прогрессу и поддержите мои устремления. Но если нет — клетка, пусть даже и золотая, это вовсе не то, к чему я стремлюсь.

На лице старой графини появилось нечто вроде досады. «Кто ж говорит такое до свадьбы?»

— Что скажете, Надежда Алексеевна? — посмотрел я на потенциальную тещу.

— Скажу, что молодец девка! — по-простонародному ответила та, как будто вспомнив о своих купеческих корнях. — Будет кому дела передать, коли помру!

— На счет этого не беспокойтесь, сдается мне, вы нас всех переживете.

— Ты, князь, мне зубы-то не заговаривай. Скажи, чего решил?

— Похоже, я искал жемчуг, а нашел бриллиант, — усмехнулся я, откровенно любуясь Стасей. — При моём образе жизни, сударыня, мне просто необходим верный человек, который будет заниматься делами.

— Ну вот и славно коли так! — облегченно вздохнула графиня, после чего позвала греющего уши за дверью казачка. — Антипка! Неси икону, курицын сын, благословлять молодых буду!

Говоря старой графине, что все обсудил с братом, я немного лукавил. Мы и впрямь много с ним говорили в последнее время, но только не об условиях, на которых мне будет позволено заключить этот брак. У нас с Александром были более важные темы…

— Пойми, Саша, — убеждал я его. — Речь сейчас не о реформе как таковой, не об отношениях барина и мужика и даже не о восстановлении исторической справедливости, о коей любят толковать люди, не имеющие ни малейшего понятия ни об истории, ни о справедливости. Речь о нашем будущем, о самом существовании России. Которое закладывается здесь и сейчас. Либо мы сможем совершить теперь рывок и преодолеть накопившее отставание от самых передовых стран Европы и мира, либо нас сомнут. Расчленят на куски, натравят одну часть народа на другую и будут с упоением наблюдать за гибелью.

— Мне кажется, ты преувеличиваешь.

— Хотел бы я, чтобы так и было, но нет. У нас очень мало времени. Еще немного и революция станет неизбежной, а тогда нас, наших детей и внуков уже ничего не спасет…

— Но то, что ты предлагаешь, ненамного лучше! Дворянство издавна было опорой трону, а ты стремишься его уничтожить.

— Не уничтожить, а лишить незаслуженных привилегий!

— Они заслужены поколениями предков…

— Вот именно, были заслужены. А нынешние потомки гордых бояр служить не желают вовсе. Поэтому все просто, нет службы — нет привилегий! И, заметь, я вовсе не предлагаю упразднять титулы или сжигать родословные книги, как это сделал Федор Алексеевич. Но права и обязанности у всех твоих подданных должны быть равными.

— Только если на бумаге, — фыркнул царь. — И ты сам это прекрасно понимаешь.

— Понимаю. Но, тем не менее, сделать это необходимо.

— Ну хорошо. Тем более что многие дворяне сейчас ничем не отличаются от разночинцев и городских обывателей. Пусть так. Но твои предложения по освободительной реформе… они хуже всякой революции!

— Почему?

— Ты еще спрашиваешь⁈ Да они уничтожат помещичье хозяйство. Если ты не забыл, хлеб наш главный экспортный товар!

— И выращивают его как раз крестьяне.

— Ты ошибаешься! — в голосе брата появились торжествующие нотки. — То, что выращивают крестьяне, хватает разве что на пропитание, да и то не всегда! Основную массу товарной пшеницы дают помещичьи хозяйства! А знаешь почему? Да потому что у них есть агрономы, применяются удобрения, трехполье, новейшие плуги с отвалами и многое другое…

Судя по обилию новых терминов, накануне у его величества побывал какой-то продвинутый противник реформ, снабдивший его аргументами.

— Позволь спросить, — воспользовался я паузой. — Сколько помещиков в действительности применяет все эти, не стану спорить, весьма полезные новшества?

— Э… — завис не ожидавший такого вопроса Александр.

— Поверь мне, брат, очень и очень немногие. Большинство же продолжает как во времена нашей великой прабабушки блаженной памяти Екатерины Алексеевны гонять крестьян на барщину с собственным инвентарем. Или же сдавать тем же крестьянам эту землю в аренду, довольствуясь оброком. Ни про агрономию, ни про минеральные удобрения они и слыхом не слыхивали, а вместо новейших плугов выписывают из-за границы, в лучшем случае, наряды и мебель.

— А в худшем?

— В худшем вообще ничего не выписывают, лишая казну даже таможенных пошлин, а прогуливают полученные от эксплуатации крестьян деньги в Баден-Бадене и Эмсе!

— Но…

— Послушай, Саша! Во-первых, те продвинутые хозяйства, о которых тебе напели делегаты от Императорского Московского общества сельского Хозяйства, коих ты, как я слышал, принимал на днях, от реформы ничего не потеряют. Напротив, их владельцы даже выиграют, лишившись необходимости отвечать за своих крестьян. Во-вторых, лишившиеся дармовой рабочей силы помещики будут вынуждены заниматься своим хозяйством на новых началах, покупать удобрения и технику, нанимать агрономов и в самом скором времени присоединятся к первой группе…

— Или окончательно разорятся!

— Ни минуты не стану горевать об этом.

— А что с теми, кто сдает землю в аренду? — поинтересовался император.

— Продолжат делать то же самое. Ну или займутся хозяйством самостоятельно и…

— И присоединятся к первой группе! — передразнил меня брат.

— Вот именно.

— Ну, хорошо. Положим, ты опять прав. Но ведь мы должны позаботиться и о крестьянах. Прежде они не считались дееспособными, а теперь останутся вовсе без защиты.

— Бедные наши мужики! Как же они будут жить без мелочной опеки своих бар, чиновников, исправников… Поверь мне, Саша. Как раз наши крестьяне без нас прекрасно проживут! Больше того, как только они заживут хоть немного по-человечески, им сразу захочется большего. Учить детей, купить своим бабам новые платки, причем, заметь, не из лионского шелка, доходы от продажи которого попадают в казну Наполеона, а из московского ситчика. Завести новую корову…

— Скажи еще, новый плуг захотят купить!

— Отчего нет, если мы сможем наладить их производство?

— У тебя на все есть ответ. Хотя на самом деле, они, скорее всего, все это пропьют!

— Даже если так, пить они будут не Мартель с бургундским, а русское хлебное вино!

— А казна увеличит акцизные сборы?

— Совершенно справедливо!

— А если они разорятся?

— Непременно разорятся. Причем очень многие. Но у них будет выход. Одни смогут переселиться на окраины империи, позволив нам таким образом их заселить. Другие бросятся в поисках заработка в города.

— Где для них нет ни жилья, ни работы!

— Ну вот ты сам и указал места, на которые нужно обратить особое внимание. Строить заводы и фабрики, открывать ремесленные школы.

— И кто этим всем должен заниматься? — поморщился брат. — Чиновники только воровать умеют, а на купцов у меня, признаться, надежды мало.

— И совершенно напрасно. Русские ничуть не глупее немцев или англичан с французами. Надо только немного им помочь. Обеспечить условиями для развития. Дешевым кредитом, заказами, защитой от государственного произвола и недобросовестной конкуренции. Но если сидеть и ничего не делать, то ничего и не появится.

— А потом мы получим сильную буржуазию, которая потребует конституцию?

— Бог мой, а сейчас ее разве не требуют? Причем те самые люди, интересы которых ты пытаешься защищать! Декабристы, если помнишь, были дворянами. Да и что дурного в конституции? Признайся, ты ведь и сам в глубине души являешься ее сторонником!

— Оставь это! Да, я с удовольствием прямо сейчас на этом столе подписал бы какую угодно конституцию, если был уверен, что это пойдет на благо России. Да только боюсь, после этого все и посыплется к чертовой матери!

— Хорошо-хорошо, — поспешил я его успокоить. — В конце концов, не все сразу. Но кое в чем придётся все-таки уступить прямо сейчас. И лучше всего в вопросе местного самоуправления. Либералы хотят получить доступ к управлению государством? Пусть начнут в своих собственных уездах и губерниях. Справятся — мы получим новых управленцев, нет — отсеем тех, кто умеет только болтать.

— Ты думаешь, получится? — заинтересованно посмотрел на меня государь.

— Конечно! Пусть не во всем и не сразу, но непременно получится! Не стоит доверять власть тем, кто не способен вымести сор в своем собственном дворе. Надо отделить болтунов от тех, кто действительно способен работать.

— Козлищ от агнцев?

— Именно. Пусть открывают школы и больницы, строят дороги и водопроводы. Если люди увидят, что их жизнь улучшается, они не станут слушать подстрекателей. Не будут участвовать в бунтах. Напротив, власть сможет на их опереться. Если же окажется, что все эти сторонники конституции могут только болтать, то и виноваты во всем будут именно они. А ты со спокойной душой сможешь сказать, что сделал все, что мог.

— Это совсем другое дело, — покивал брат. — На такое я, пожалуй, соглашусь.

В какой-то момент мне все-таки удалось убедить императора. В сущности, он всегда понимал необходимость перемен и был готов зайти в них куда дальше, чем большинство тех, кто именовал себя либералами. Однако будучи человеком реально мыслящим, Александр понимал, с каким противодействием может столкнуться, и не желал конфронтации. Поэтому он был согласен объехать всю страну, переговорить со всеми чиновниками и дворянами, готов убеждать, просить и… идти на компромиссы.

— Ты, Костя, слишком привык смотреть на людей сквозь прорезь прицела, — нередко говаривал он мне. — Но ведь противники реформ вовсе не враги нам. Это такие же русские люди, как и мы с тобой. Так что, пожалуйста, умерь свой пыл.

Со своей колокольни он, скорее всего, был прав. Но я-то знал, чем опасны недоведенные до конца реформы. Ему они будут стоить жизни, а России революции. Поэтому не собирался ни в чем уступать!