Константин. Сталь и Кровь

Глава 13

Стоило матери-графине выйти вон, как вся моя решимость куда-то улетучилась, а тщательно спланированная речь совершенно вылетела из головы. Странное дело, я, по крайней мере внутренне, человек немолодой, можно даже сказать опытный, все же если считать ту и эту жизни, то два брака за спиной, вдруг потерялся и смотрел во все глаза на стоящую передо мной девушку.

Прежде мне доводилось ее видеть в роскошном бальном наряде с открытыми плечами и парадной прической, но почему-то именно сейчас в простом домашнем платье, единственным украшением которого был белоснежный воротничок, с собранными на затылке волосами она показалась мне особенно притягательной и милой.

— Вы что-то хотели мне сказать? — нарушила она затянувшееся молчание.

— Да, — неожиданно охрипшим голосом выдавил я из себя. — Мне нужно кое-что у вас спросить.

— Я вас слушаю, — немного потупив взор, отозвалась барышня, полагавшая, что знает, о чем пойдет речь.

Впрочем, кажется, мне удалось ее удивить.

— Анастасия Александровна, — неожиданно сам для себя выпалил я. — Как вы относитесь ко всякого рода гадалкам, предсказателям, медиумам и прочим мистическим явлениям?

— Что? — округлила глаза никак не ожидавшая такого вопроса Стася.

— Простите, — чертыхаясь про себя, продолжил я. — Но мне очень важно знать это!

Впрочем, надо отдать должное юной графине, она довольно быстро пришла в себя, а возможно или даже скорей всего догадалась о причине вопроса.

— Я полагаю, Константин Николаевич, — твердо ответила она, что искренняя вера исключает любые суеверия!

— Слава Богу, — вырвалось у меня.

— Ваш вопрос связан с предыдущим браком?

— Да, — не стал отрицать очевидное.

— Вы любили свою жену?

— Это было так давно…

— Вы задали мне вопрос, и я честно на него ответила. Теперь ваша очередь.

— Простите, но мои чувства к покойной Александре Иосифовне трудно выразить словами. Мы познакомились еще в детстве, а когда мы немного повзрослели, я твердо заявил родителям, что женюсь только на ней, и если не получу согласия, навсегда останусь холостым.

— Вы всегда так быстро принимаете решения? — не удержалась Стася.

— В моей профессии по иному нельзя, ибо минута промедления может стоить гибели кораблю со всем экипажем. Впрочем, все это вздор и совершенно тут ни при чем. Вы спросили, любил ли я? Безумно! Со всей страстью, на которую только способен человек… но потом…

— Что-то произошло?

— Много чего. Началась война, и мне пришлось оставить ее одну. А Санни… она не смогла и позволила себе увлечься всей этой хиромантией.

— Это большой грех.

— Вы правы, и он понемногу, шаг за шагом, уничтожил все, что нас объединяло и делало семьей. А потом случилось это несчастье и… я думал, что навсегда потерял способность любить!

— Вы хотите сказать… — щечки Анастасии мило порозовели.

— Да. Я неожиданно для себя вдруг снова смог смеяться, видеть красоту природы, радоваться каждому новому дню… Как будто над превратившейся в пустыню душой прошел дождь, и она ожила!

— Да вы поэт!

— Вот уж ничуть. На самом деле, я довольно приземленный и рациональный человек. До встречи с вами вся моя жизнь была посвящена флоту, а море служило единственным источником вдохновения…

— Но почему вы выбрали меня? — неожиданно спросила Анастасия, поставив меня в тупик.

— Если честно, не знаю, — так же внезапно признался я, снова удивив свою собеседницу.

— Вы не находите меня привлекательной?

— Нет, то есть, да, то есть… Бог мой, что я несу… Анастасия Александровна…

— Так зачем я вам? — повторила она свой вопрос требовательным тоном.

Прямой вопрос требовал столь же откровенного ответа. Проблемой было лишь то, что направляясь в особняк графов Стенбок-Фермор, я и сам до конца не решил, как следует поступить. То есть, Стася мне, конечно, нравилась. Ибо оказалась не только красивой, но и остроумной и непосредственной девушкой. К тому же она была прекрасно образована и могла поддержать любой разговор. Но стоило ли из-за этого жениться?

— Могу сказать только одно, — выпалил я. — С тех пор как я узнал вас, моя жизнь совершенно переменилась, и мне это нравится! Я хочу, чтобы мы были вместе. Навсегда! Я люблю вас…

— Вы предлагаете мне руку и сердце? — на всякий случай уточнила графиня.

— Да, — кивнул я.

— Но ведь вы — великий князь!

— Я прежде всего человек…

— Подождите, ваше императорское высочество. Дайте мне договорить. Вы — прежде всего мужчина и хотя бы в силу этого имеете куда больше свободы. А ваш титул и положение в обществе служат надежной защитой от всякого злословия. Другое дело я — слабая женщина. Недавняя история с дуэлью и разорванной помолвкой поставила мою репутацию под сомнение. Если вы теперь начнете за мной ухаживать и бывать у нас в доме, а потом не сможете жениться… мне не останется ничего иного, как уйти в монастырь!

— Отчего вы думаете, будто я могу изменить своему слову?

— Боже правый, но вы же член августейшей фамилии! Государь может просто запретить этот брак, и тогда все будет кончено.

— Милая Стася, — улыбнулся я, взяв ее за руку. — Все дело в том, что его императорское величество помимо всего прочего еще и мой брат. Он нежно любит меня и желает счастья. Скажу больше, перед тем, как идти сюда, я был у него и без утайки рассказал ему о своих чувствах к вам и намерении просить вашей руки.

— И что же он вам ответил?

— Сказал, что подумает, — признался я. — Но пусть вас это не пугает. Во всем мире нет силы, которая могла бы помешать нашему счастью, при том, разумеется, условии, что вы согласитесь. Так каков же будет ваш ответ?

— Мне нужно подумать…

— Что?

— Простите меня, Константин Николаевич, я знаю, что мой ответ звучит, по меньшей мере, невежливо, но я не могу сейчас ничего вам сказать. Слишком уж все неожиданно…

— Я вам не нравлюсь?

— Господи, да что вы такое говорите! Как вы можете не нравиться? Вы же Черный принц, гроза всей Европы. В вас были влюблены все мои подруги в Екатерининском институте, кроме, может быть, Софи…

— А вы?

— Ну, конечно же и я! — буквально простонала Стася, прикрыв лицо руками. — После Аландского сражения ваши портреты были во всех газетах. Я вырезала один из них и прятала ото всех, среди учебников. А потом мы встретились на балу, и в меня как будто вселился злой дух. Иначе трудно объяснить, отчего я решилась дерзить вам. Всякий раз, когда вы появлялись, мое сердце замирало, но стоило вам оказаться рядом и…

— Признаюсь, — присел я рядом с ней, — вы знатно потоптались по моему самолюбию. Постойте, но ведь вы вскоре были помолвлены?

— А что мне было делать? Ведь вы были недосягаемы, как звезды на небосводе… Конечно, я ни секунды не любила князя Петра Дмитриевича, но мне казалось, что он человек недурной и рядом с ним у меня получится забыть о своих чувствах. Боже, как я заблуждалась… и эта глупость едва не стоила жизни моему бедному брату. Да и вы, как говорят, едва не стали стреляться с этим забиякой Хлыновым. Видит Бог, я не пережила бы, если с вами что-то случилось.

— И вот теперь, когда все позади, вы просите разрешения подумать!

— Вы верно сердитесь на меня из-за этого?

— Вовсе нет. Больше того, я вполне одобряю вашу осмотрительность. Знаете что, Стася. В ближайшее время мне предстоит вояж в Европу, который я никак не могу отменить. Займет он как минимум пару-тройку месяцев, а вместе мы отправиться, по понятным причинам, не сможем. Скажите, вам хватит этого времени, чтобы определиться в своих чувствах?

Ответом мне были частые кивки.

— Вот и прекрасно. Когда я вернусь, мы с вами объявим о помолвке, а теперь мне нужно сказать пару слов вашей матушке, но прежде…

— Что? — несмело взглянула на меня девушка.

— Нам нужно попрощаться, — улыбнулся я и поцеловал ее в соленые от слез губы.

Сначала она, кажется, пыталась отпрянуть, но потом внезапно прильнула ко мне всем телом и ответила со всей страстью, на которую только была способна. Казалось, еще минута и венчание понадобится гораздо скорее, чем я рассчитывал, как вдруг Стася вывернулась из моих объятий и выбежала вон, оставив меня одного. А еще через минуту в комнату вошла Надежда Алексеевна. Надо сказать, что узнав о нашем решении, моя будущая теща вовсе не лучилась от радости. Однако будучи поставленной перед фактом, графиня смирилась и даже пообещала свое благословение, если… не будет препятствий со стороны государя.

Александр Николаевич Радищев обессмертил свое имя (и заработал ссылку в Сибирь), всего лишь описав путешествие из Петербурга в Москву на лошадях. Я перед собой такой цели не ставил, хоть и отправился в куда более продолжительный вояж. Мне нужно было проехать по пути будущей Южной железной дороги, чтобы оценить масштаб предстоящих работ, а заодно проверить подготовку к ним. На которую, судя по отчетам, было истрачено уже более четырехсот тысяч рублей серебром.

В Москве, куда мы добрались на моем личном поезде, все обстояло относительно благополучно. Во всяком случае, здание будущего Курского вокзала (пока еще деревянное) активно возводилось. Имелись также первые несколько верст уже готового пути, а также насыпи, склады и мастерские, которым предстояло со временем превратиться в депо.

Впрочем, меня это ничуть не удивило. Ведь ход строительства широко освещался в прессе. Сменявшие одну за другой публикации рассказывали о предстоящем маршруте, необходимом количестве рабочих, мастеров и инженеров, а также предлагаемом жалованье. На первый взгляд, выходило недурно.

Кроме того, время от времени печатались технические статьи, в которых рассказывалось о разных моделях паровозов и вагонов и даже проводилось нечто вроде голосования для будущих пассажиров, какой именно тип они бы предпочли? Что особенно приятно, это было не мое предложение и даже не Трубникова, а одного молодого журналиста Николая Альбертини [1], сумевшего таким образом привлечь внимание аудитории. В общем, на первый взгляд все было хорошо, но… первый звоночек прозвенел, как только я объявил о своем намерении проехать по всему будущему пути до самого Крыма.

— Что-с? — вытянулось лицо руководившего строительством генерала Семичева, — Но вашему императорскому высочеству вряд ли будет удобно.

— Ничего, я человек не привередливый, и мои люди тоже. А что, есть какие-то проблемы?

— Нет-нет, что вы, никаких-с!

— Вот как? — насторожился я. — Василий Степанович, не напомните, что успели сделать к настоящему времени? А то отчеты отчетами, но хотелось бы…

— Извольте, — приободрился не так давно произведенный в свой высокий чин инженер-железнодорожник. — Изыскательские работы на всех участках от Москвы до Тулы завершены полностью и, к слову сказать, обошлись весьма недорого. Всего 43 рубля за версту.

— Разве? — удивился я. — Кажется, в сводной ведомости фигурируют несколько большие цифры…

— К сожалению, — немного смутился генерал, — в дальнейшем расходы выросли и достигли 61 рубля за версту.

— Рост почти в полтора раза, — кивнул я, произведя в голове несложный подсчет. — Не многовато?

— Увы, меньше не получатся. Дорожные, столовые и прочие расходы растут-с! Но, смею уверить ваше высочество, в дальнейшем эти траты полностью себя оправдают. К слову, мы уже кое-что предприняли, чтобы удешевить строительство. Главным образом за счет земляных работ.

— А именно?

— Будущая трасса получит значительные уклоны, примерно до восьми тысячных. [2]

— Вот тебе и Русская равнина. Чем нам это грозит?

— Некоторым неудобством эксплуатации, не слишком, впрочем, значительным-с.

— Понятно, что-нибудь еще?

— В исключительных случаях допускаются кривые радиусом в 300 саженей. Но это не более 20% пути! — поспешил добавить Семичев, заметив, как я вздернул подбородок.

— Это много или мало?

— Не извольте беспокоиться, ваше императорское высочество. С учетом особенностей местности это очень хороший показатель!

— Надеюсь, это единственные проблемы?

— Конечно. Остальные решаются в рабочем порядке и, право же, не стоят вашего внимания. Время сейчас, слава Богу, летнее. Погода прекрасная, темп мы набрали неплохой, и если не случится ничего экстраординарного, работы будут выполнены с небольшим опережением графика.

— Главное, чтобы качество не пострадало.

— За это, Константин Николаевич, можете не беспокоиться.

Русские дороги никогда не отличались прямотой и хорошим покрытием, но все же первую пару сотен верст от Москвы наше путешествие прошло в относительном комфорте. Говорят, даже постоялые дворы вдоль почтового тракта здесь относительно приличны. Правда, удостовериться в этом лично я не смог, окрестные помещики и местные чиновники соревновались между собой за право предоставить мне и моим людям кров. Но чем больше мы отдалялись от древней столицы, тем более неприглядной становилась окружавшая нас действительность. И особенно это бросалось в глаза на прокладке будущей дороги.

Нет, я, конечно, не думал, что увижу довольных жизнью работников в одинаковых спецовках, ночующих в стандартных вагончиках и питающихся в передвижных столовых, как это принято в будущем. Но…

Основная часть нанятых для сооружения насыпи рабочих были, разумеется, здешними крестьянами. Но не отпущенными на оброк, как я наивно полагал ранее, а запроданными своими помещиками на время работ. Худые, плохо одетые мужики с давно нечёсаными бородами, многие босиком. Прихваченный из дома инструмент, изможденные лошаденки с трудом тянущие полупустые телеги с грунтом. Из еды — то, что взяли с собой, оторвав от и без того не слишком сытых семей.

А самым непривычным оказалось то, что, узнав о моем появлении, практически никто из них не проявил никакого интереса. Ну, приехал очередной бездельник с большой свитой… да и пес бы с ним, лучше бы жрать привезли, да по чарке налили, а так. Мало ли князей на Святой Руси, чтобы на каждого внимание обращать?

— Здорово, мужики! — поприветствовал я своих «сограждан», хмуро стоявших со снятыми с косматых голов шапками в руках.

— Ну что же вы, голубчики, — метался между ними подрядчик — рыхловатый мужчинка неопределенного возраста в поношенном дворянском мундире не по размеру и фуражке с лаковым козырьком. — Уж уважьте его императорское высочество. Скажите здравицу.

Несколько мужиков, одетых чуть более приглядно нежели остальные, очевидно десятников, нестройно крикнули что-то вроде ура, но остальные продолжали угрюмо молчать, бросая время от времени неприязненные взоры из-под кустистых бровей. Впрочем, что делать в таких случаях, я знал. Не зря же, в конце концов, прошел весь положенный морскому офицеру путь от вахтенного начальника до командира корабля, а затем и генерал-адмирала флота.

— Десятникам, нормировщикам, артельщикам и прочим выйти из строя и встать на шкентеле! [3] — скомандовал я.

Несмотря на то, что никто из вышеперечисленных лиц морских терминов не разумел, прапорщик Воробьев и его подручные быстро разъяснили самым непонятливым, и скоро я остался один на один с народом.

— Приступить к опросу претензий!

Увы, что такое «претензия» тоже никто не знал, поэтому мне пришлось шагнуть в самую гущу и расспрашивать самому.

— Как зовут? — поинтересовался я у крайнего мужичка в более или менее целой рубахе и портах и с хоть немного осмысленным взором.

Тот поначалу попытался скрыться за спинами товарищей, но не преуспел и, поклонившись на всякий случай, выдавил из себя, ­– Ефим.

— Сыт?

— Скажешь тоже, барин.

— Когда ел последний раз?

— Так вчера повечеряли…

— Баня есть?

— Дома-то?

— Здесь!

— Да откуда…

Так слово за слово выяснились подробности их нехитрого быта. Подрядчиков, нанявших людей «со своим харчем», проблемы питания и гигиены своих работников не интересовали. Помещиков, получавших за каждый, говоря бюрократическим языком, человеко-день по полтине, тоже. Никаких инструментов работягам никто не давал несмотря на то, что согласно отчетам, на их приобретение было потрачено более пяти тысяч рублей. Про медицинское обслуживание и говорить нечего, хотя вакансии фельдшеров не просто предусматривались, но были заполнены…

Стоит ли удивляться, что производительность труда оказалась низкой, а текучка высокой? Сбежавших крестьян озабоченные падающими доходами помещики ловили, пороли, после чего возвращали назад или заменяли другими такими же бедолагами. Жившие относительно недалеко от места стройки находились в лучшем положении, ибо могли брать продукты из дома, остальные же оказались на грани голода. Потому что немногие продукты, выдававшиеся на месте, беззастенчиво разворовывались артельщиками, десятниками и прочими «руководителями низшего звена».

— Ваше императорское высочество, — заискивающе бормотал руководивший работами на дистанции подрядчик. — Вы их не слушайте-с! Народишко у нас такой, соврет недорого возьмет. Мы о них как о детях малых… а им все божья роса…

— С-сука! — против воли вырвалось у меня.

— Что, простите?

— Пороть всю эту сволочь! — отрывисто приказал я Воробьеву.

— Это правильно, — поддакнул подрядчик, еще не понявший, кому предназначались мои слова.

Составлявшие мою охрану морские пехотинцы сами по большей части происходили из крестьян и прекрасно понимали все, что тут творилось. Годы царской службы еще не успели вытравить в них до конца веру в правду и чувства справедливости, а потому они с охотой принялись за дело. Не успевших ничего понять воришек быстро вязали, цепляли к ближайшим деревьям и без затей хлестали линьками.

— Двадцать пять горячих каждому! — деловито распоряжался Воробьев, по лицу которого было видно, что если бы не офицерский чин он и сам бы с удовольствием принял участие в экзекуции.

— Меня нельзя пороть, я — дворянин! — истошно завопил сообразивший наконец, что происходит, подрядчик.

— Он прав, Константин Николаевич, — озабоченно заметил Лобанов-Ростовский, — может выйти скандал!

— Отставить, — вынужден был приказать я, с ужасом понимая, что по большому счету моя расправа ничего не изменит. — Но хоть рожу-то ему набейте…

Впрочем, через минуту в мою голову пришла мысль немного получше.

— Значит так. Вызвать сюда главного подрядчика и его бухгалтера со всеми бумагами, а также местного жандарма.

— Слушаюсь! — козырнул оказавшийся рядом Воробьев.

— А где князенька? — удивился я, не видя адъютанта.

— Не могу знать, — пожал плечами прапорщик, глядя на меня самыми честными глазами.

Между тем князь Лобанов-Ростовский уже отвел подрядчика за ряд наших экипажей, отчего они стали совершенно невидимыми для возможных свидетелей.

— Как вас зовут? — почти ласково поинтересовался он у все еще дрожащего…

— Василий Петрович.

— Очень приятно. А вы и впрямь имеете честь принадлежать к российскому дворянству?

— Точно так-с. Герб мой прадед еще при матушке Елизавете Петровне выслужил.

— Прекрасно, вот вам моя визитная карточка.

— Покорно благодарю. А зачем?

— Чтобы знали, кому прислать секундантов, — пояснил капитан-лейтенант, натягивая на руки лайковые перчатки, после чего деловито надавал своему собеседнику пощечин, а напоследок так двинул в нос, что тот свалился ему под ноги.

— Ты, подлец, не только себя, но и все служивое сословие опозорил!

Подрядчиком оказался купец из бывших откупщиков — крепкий бородатый мужичок по имени Антип Блинов, происходивший из староверов. Прибыл он на запряженной справной лошадкой одноколке, правил которой сам. Впрочем, вскоре за ним появился полицейский исправник и предводитель уездного дворянства отставной штаб-ротмистр Лихарев, а вот жандарм почему-то задержался. Очевидно, имел более важные занятия…

— Ваше императорское высочество, — разливался соловьем Лихарев. — Позвольте от всего общества нашей провинции выразить всеподданнейшее почтение и радость, от посещения столь высокой особы и пригласить…

— Умерь свой пыл, любезный, мне не до церемоний, — прервал я его несвязную речь, после чего обернулся к главному подрядчику. — Скажи-ка лучше, э…

— Антип, — подсказал мне Лобанов–Ростовский.

— Да-да, так вот, объясни-ка мне, отчего работники так дурно устроены?

— А чего им? — мрачно ответил купец, успевший узнать о судьбе своего компаньона и подчиненных. — Мое дело дорогу строить, да денежки вашего высочества экономить. Что же до устройства мужиков, о них есть кому позаботиться.

— Почему же они голодные?

— А мне почем знать? Должно пропили все, вот и бедуют теперь…

— Сколько ты им платишь?

— Чудно вы говорите, ваше императорское. Кто ж этим бездельникам деньги даст? Они же если копеечку почуют, тут же все до исподнего прогуляют!

— Именно так-с, — поддакнул предводитель дворянства. — Народишко у нас темный-с. А договор на работы составляется со здешними помещиками. Они предоставляют людей, они же и заботятся об их благополучии.

— Оно и видно, — хмыкнул я, припомнив изможденные лица пригнанных на работу крестьян.

— Вольнонаемные же, — подхватил как ни в чем ни бывало Блинов, — получают в счет будущего жалованья инструменты и пропитание. Когда работы будут закончены, им будет выдан окончательный расчет. А вот пороть артельщиков с десятниками, вы, не во гнев будь сказано, зря приказали. Без них теперь никакого порядка не станет…

— Полно тебе, Антип Егорович, — елейным тоном возразил Лихарев. — Ничего с ними, аспидами, не случится. И вообще, хороший батог мужикам только на пользу.

Глядя на лицемерные физиономии, я, с одной стороны, ясно видел, что этих людей ничем не прошибить. Подрядчик, которого явно прикрывает выборный глава здешних дворян, не просто ничего не боится. Более того, искренне не понимает, в чем суть претензий? Ну, голодают работники, так что с того? Крестьяне, считай, весь год голодают…

— А вот скажи-ка мне, любезный, — решил я переменить тактику. — Судя по твоим отчетам, на инструменты потрачено ни много ни мало, а целых пять тысяч целковых. А я что-то ни одной доброй лопаты здесь не заметил…

— Известное дело, — помрачнел не ожидавший такого поворота купец. — Ломается, а то и упрут. Народишко-то ведь какой, ничего доверить нельзя.

— Вот прямо все пять тысяч сломали и украли? — усмехнулся я, после чего повернулся к помалкивавшему до сих пор исправнику. — Поручик!

— Ваше императорское высочество!

— Ты разве не слышишь, что Блинов говорит? Обворовали… Меня!

[1] Альбертини Николай Викентьевич. — Российский журналист, внук композитора Винченцо Альбертини. Несмотря на итальяно-польское происхождение отца православный русский человек. По политическим взглядам — умеренный либерал.

[2] То есть, на каждый километре пути происходит перепад высот в 8 метров. По современным меркам такой уклон не велик.

[3]Шкентель ­­– короткий трос с коушем или блоком. Переносное значение — край строя.