Константин. Сталь и Кровь

Глава 10

Обычно летом светская жизнь в Петербурге замирает, ибо все, кто имеют такую возможность, стараются покинуть столицу. Одни, чтобы поправить здоровье на немецких или русских курортах, другие заняты приведением в порядок своих имений, третьи просто переселяются на дачи, чтобы оказаться поближе к природе и не дышать городской пылью. Императорская семья не была исключением и дружно переселилась в Царское Село. Из-за чего оставшиеся в столице министры были вынуждены каждую неделю ездить туда на доклад.

Там же должна была пройти церемония венчания графа де Морни с княжной Софией Трубецкой. [1] Поскольку Шарль был католиком, первоначально предполагалось, что их обвенчают в построенном еще во время царствования Александра I костеле Иоанна Крестителя. Однако Софи, по крайней мере официально, считалась православной, и митрополит Никанор (Мелентьевский) потребовал, чтобы таинство проходило по канонам нашей церкви.

Морни попытался действовать через исправляющего должность обер-прокурора Святейшего Синода Карасевского, но тот из-за болезни то ли не сумел, то ли не захотел ему помочь. Так что дело дошло до государя, повелевшего провести два обряда — православный и католический.

— Шарль, какого черта вы не обратились сразу ко мне? — спросил я, узнав все обстоятельства дела.

— Простите, Константин, но мне не хотелось злоупотреблять нашей дружбой. Ведь всем известно, что вы верный последователь Греческой церкви.

— Не делайте из меня религиозного фанатика. Я хорошо знаю владыку Никанора и, полагаю, смог бы с ним договориться.

— О, я вовсе не хотел вас обидеть. К тому же все разрешилось не так уж плохо. В конце концов, когда бы мне пришлось побывать на православном венчании?

— Это да.

— Кстати, мон шер, — внезапно сменил тему граф. — После свадьбы мы собираемся отправиться с Софи в Париж, где наши совместные дела настоятельно требуют моего присутствия.

— Надеюсь, эти проблемы не слишком серьезны?

— Нисколько. За все, что происходит во Франции, вы можете быть совершенно спокойны. К сожалению, не могу сказать того же о Египте.

— В каком смысле?

— В прямом. Там явно что-то происходит, но я никак не могу понять что. Боюсь, что может потребоваться вмешательство, но, сами понимаете, я не смогу оставить жену во время медового месяца. Отправиться вместе тоже не лучший выбор. Жара, лихорадка…

— Хорошо, Шарль, я вас услышал. Как известно, скоро свадьба эрцгерцога Макса. И мне ничего не мешает заглянуть на обратном пути в Иерусалим или… Александрию. Это ведь не так далеко друг от друга.

— Ну, если судить по вашим меркам, то совсем рядом, — улыбнулся Морни, после чего добавил на ломаном русском, — два лаптя по глобусу.

— Но вы должны будете предупредить о моем визите вашего брата.

— Пардон, а зачем?

— Затем, что в качестве яхты я намерен использовать броненосец.

— О-ла-ла! Хотите произвести впечатление на Саид-пашу?

— Почему бы и нет?

— Хорошо. Я поговорю с братом и уверен, что он не станет воспринимать этот визит как не дружественный.

В общем, все шло своим чередом. Шарль и Софи готовились к свадьбе, я к отъезду, пока вдруг не случилось одно примечательное происшествие, имевшее довольно много последствий. Было около пяти часов вечера, когда адъютант князь Лобанов-Ростовский доложил мне о том, что со мной желает встретиться дама.

— Какая еще дама? — удивился я.

— Не могу знать, ваше императорское высочество. Лицо скрыто под вуалью, голос мне тоже не знаком.

— Молодая?

— Я бы сказал, средних лет, но опять же…

— Ладно, проси. Посмотрим, кто по мне так соскучился…

Спустя пару минут таинственная незнакомка вошла в мой кабинет. Я, будучи человеком воспитанным, встал, после чего она приподняла вуаль, и я увидел перед собой вдовствующую графиню Стенбок-Фермор.

— Надежда Алексеевна? — удивился я. — Какой приятный сюрприз…

— Оставьте эти любезности, ваше императорское высочество, тем более что вы не слишком искусный лицемер.

— Даже так? — изумился я. — Клянусь честью, недурное начало!

— Мне не совсем удобно являться без приглашения и отрывать вас от важных государственных дел, однако нам просто необходимо серьезно поговорить.

— Тем не менее, вы уже явились. Что ж, я готов вас выслушать, хотя, признаюсь честно, ваш визит меня удивил. Кажется, мы не ведем совместных дел?

— Нет. Мои интересы далеки от строительства железных дорог, пароходов и добычи нефти.

— Очень жаль. Нет, правда, у вас целая империя из чугунно-литейных и железоделательных заводов, которые могли бы делать интересующую нас продукцию, но нет, так нет. Итак, что вам угодно?

— Мне угодно, чтобы вы перестали компрометировать мою дочь!

— Что? — даже немного растерялся я, одновременно почувствовав, как внутри меня закипает раздражение. — Мадам, вы вообще в своем уме?

— К несчастью, у меня не так много поводов сохранять душевное равновесие, — голос Надежды Алексеевны дрогнул. — Мои дети — это все, что у меня осталось после смерти мужа, и я не могу спокойно смотреть, когда им угрожает гибель!

— Гибель?

— Ваше императорское высочество, — бросилась передо мной на колени графиня. — Не губите моих детей!

— Детей?

— Да, детей. Вы ведь и сами отец, и, если в вас есть хоть капля сострадания, не уничтожайте ради пустой обиды мое семейство! Ведь если моя дочь будет опозорена, а сын погибнет…

— Так, мадам, — немного более резко, чем того требовали приличия, прервал я ее бессвязную речь, после чего помог подняться, усадил на стоящую у стены оттоманку и налил воды. — Немедленно успокойтесь и расскажите мне по порядку, каким образом я ухитрился нанести такой урон вашему семейству.

Следует отдать Надежде Алексеевне должное. Она довольно быстро сумела взять себя в руки и, через минуту уже совершенно успокоившись, поведала мне поистине душераздирающую историю.

— Все началось год назад, когда князь Петр Дмитриевич Гагарин попросил у меня руки Анастасии. Не могу сказать, что это сватовство слишком уж мне понравилось, ведь он вовсе не богат, да и в карьере не преуспел, но, с другой стороны, он человек нашего круга и, кажется, недурной. К тому же, — бросила она на меня быстрый взгляд, — он, кажется, понравился Стасе.

— Рад за них обоих, — холодно отозвался я, — но вы так и не объяснили, в чем трагедия?

— Трагедия в том, что вчера он отказался от своего слова!

— Не велика беда, — хмыкнул я. — Насколько я знаю князя, человек он пустой и славится разве что тем, что любит нести всякий вздор о политике.

— Беда не в том, что отказался, а как он это сделал! Я женщина не молодая и повидала на своем веку всякого, но таких слов не слышала даже от мастеровых, работающих на моих заводах. Но мало мне этого, о нанесенном мне оскорблении узнал мой сын Алексей и тут же вызвал князя на дуэль.

А вот это было уже серьезно. Молодой граф Стенбок-Фермор служил в лейб-гусарском полку, где, казалось, собрались решительно все молодые раздолбаи Петербурга. Разумеется, совсем недавно произведенный в первый офицерский чин Алексей не мог спустить подобную обиду, иначе стал бы парией в собственном полку. Но Петр Гагарин, каков бы он ни был — боевой офицер, служивший на Кавказе. Так что ничем хорошим эта дуэль точно не закончится. Поскольку один из дуэлянтов погибнет, а второй, с большой долей вероятности, будет лишен чина и отправится в горячую точку.

— Беклемишева ко мне! — рявкнул я осторожно заглянувшему в двери кабинета Лобанову-Ростовскому.

К счастью, наш жандарм оказался рядом и не заставил себя ждать.

— Вот что, подполковник! Мне нужно знать, кто распускает мерзкие слухи о якобы имевшейся у меня связи с мадемуазель Стенбок-Фермор? Какой негодяй рассказал об этой нелепице этому дурачку князю Гагарину, и самое главное, где и когда состоится их дуэль с молодым графом?

— Прошу прощения у вашего императорского высочества, — невозмутимо отозвался Беклемишев, — но на большую часть этих вопросов я могу ответить прямо сейчас.

— Вот как? Что ж, изволь.

— Главный распространитель сплетни — небезызвестный князь Петр Владимирович Долгоруков. Кто донес до Гагарина, точно сказать не могу, но поскольку эти господа вращаются в одних и тех же кругах, рискну предположить, что и там не обошлось без него. Поскольку именно он будет секундантом князя.

— Продолжай!

— Дуэль состоится завтра на рассвете в окрестностях Гатчины…

— Вот значит, как… Надежда Алексеевна, извольте отправляться домой. Можете ни о чем не волноваться, ни вам, и никому иному из вашей семьи ничего не угрожает.

— Но…

— Надеюсь, мне не надо говорить, что все, о чем мы сегодня толковали, должно остаться между нами?

— Конечно, ваше императорское высочество.

Еще каких-нибудь двести лет назад о дуэлях на Руси не знали совсем. Если, конечно, не принимать за них судебные поединки. Но как только на службу к царям начали принимать иностранцев, они принесли с собой этот пагубный обычай, стоившей французской аристократии, по словам Проспера Мериме, больших жертв, чем десять лет Гражданской войны. И как это часто случалось в нашей истории, дурной пример оказался заразительным.

Русские дворяне с энтузиазмом, достойным лучшего применения, бросились сводить счеты с помощью шпаг и особенно пистолетов. Напрасно все русские цари и царицы, начиная с Петра Великого, издавали грозные указы, требовавшие жестокого наказания всем участникам поединков, не исключая и секундантов. Увы, но по российской же традиции, суровость законов компенсировалась их всеобщим неисполнением.

Одной из особенностей «duel à la russe» являлась их крайняя жестокость. Если европейцы стрелялись на 25 шагах и далее, а обоюдный промах считался приемлемым результатом, то наши обычаи требовали 15–20 шагов или даже менее и продолжения поединка если не до смерти, то хотя бы до пролития крови.

Именно такие условия были и у внезапно ставших врагами князя Гагарина и юного графа Стенбок-Фермор. Нарезные пистолеты, короткая дистанция и…

— Господа, — скорее по обязанности, чем по искреннему побуждению предложил дуэлянтам самый старший из присутствующих ротмистр Хлынов, — в последний раз предлагаю вам помириться.

— Если юный граф принесет… — начал было Гагарин, но, почувствовав на себе взгляд Долгорукова, осекся и замолчал.

— Нет! — горячо выкрикнул Алексей, тут же заслуживший одобрительный кивок своего секунданта. — Никакое примирение невозможно!

— В таком случае, извольте выбрать пистолеты.

Почувствовав в руке тяжесть оружия, граф на мгновение застыл, как будто собираясь с мужеством. Надо сказать, что выбранная для поединка поляна была прелестнейшим уголком. На ней было бы недурно устроить пикник или собирать цветы, но сегодня густой траве выпало быть обагренной кровью…

— Корнет, вы скоро? — насмешливо поинтересовался Долгоруков.

— Да-да, — густо покраснев, ответил мальчишка и хотел было занять свое место, как вдруг кусты раздвинулись, и перед участниками действа появились солдаты. Впрочем о том, что это военные, они поняли далеко не сразу. Уж больно непривычный вид был вышедших. Вместо блестящих мундиров серо-зеленые гимнастические рубахи, сапоги давно не сводили знакомства с ваксой, а лица зачем-то вымазаны какой-то дрянью, отчего имели совершенно потусторонний вид. И только наставленные на дуэлянтов винтовки «Шарпса» свидетельствовали, что на поляне появились стрелки знаменитой Аландской бригады.

— Ни с места!

— Как ты смеешь, скотина, разговаривать таким тоном с офице… — попытался возмутиться Хлынов, но тут же согнулся от ткнувшего его по животу приклада.

— Сказано тебе, не балуй! — хмыкнул ударивший его морской пехотинец, после чего достал из-за пазухи боцманскую дудку и издал ей заливистую трель.

После чего послышался топот копыт, и на поляну выехало несколько верховых, одним из которых оказался…

— Добрый день, господа! — холодно поприветствовал я собравшихся. — Чудная нынче погодка, не правда ли?

— Ваше императорское высочество? — первым узнал меня Долгоруков.

— Не ожидал?

— Признаться, нет.

— А что так? Мне почему-то показалось, что я имею прямое отношение к причине вашей сегодняшней прогулки…

— Вовсе нет, — скривился князь, — между этими господами возник вопрос чести…

— Что ты, — перебил я его, — мерзкий червяк, человек без всяких понятий о порядочности, проститутка мужского пола, можешь знать о таком понятии как честь?

— Я не привык, — начал было тот, но, наткнувшись на мой полный презрения взгляд, вынужден был замолчать.

— Слушай меня, скотина, — заявил я, спрыгнув с лошади. — Ты сейчас, совершенно добровольно и с полным чистосердечием, признаешься этим господам, что распространяемая тобой грязная сплетня не имеет под собой никаких оснований!

— Нет! — выкрикнул Долгоруков, решив, очевидно, играть до конца.

— В этом револьвере, — усмехнулся я, доставая свой кольт, — только один заряд. Никто, даже я, не знает, какая именно камора содержит пулю. У тебя пять попыток. Говори!

С этими словами я прокрутил барабан, после чего взвел курок и приставил его к голове князя.

— Ну!

Побледневший князь не нашел в себе сил ответить и только судорожно сглотнул, а когда раздался щелчок спущенного курка, инстинктивно дернулся.

— Да ты везунчик! — усмехнулся я, снова взводя револьвер.

— Да! — завопил Долгоруков, не дожидаясь очередного испытания. — Это все ложь, я все придумал. С первого до последнего слова… Пощадите…

— Все слышали? — обвел я взглядом остальных. — Удивляюсь вам, господа, как вы вообще могли делить общество с таким человеком, как Петр Владимирович Долгоруков? Боитесь за свою родословную? [2]

— Прошу прощения, ваше императорское высочество, — начал было князь Гагарин, — Очевидно…

— Очевидно только то, что ты легковерный болван, оскорбивший по собственной глупости девицу и едва не убивший ее брата. Хорош, нечего сказать!

— Вы правы, — поник тот, — я болван и кругом виноват.

— Не передо мной винись, я тут как раз человек посторонний. А вот перед ним, — кивнул я на ошарашенного произошедшими вокруг него событиями юного графа, — пожалуй, что и следовало!

— Прости, Алексей, — не без труда выдавил из себя князь. — Кругом я перед тобой и твоей семьей виноват. Прости, если сможешь, а коли нет, так стреляй. Я и пистолет поднимать не стану.

— Я вас прощаю, — сухо бросил Стенбок-Фермор, — и прошу лишь об одном, никогда более не переступать порог моего дома!

— Ну что ж, — удовлетворённо кивнул я. — С одной стороной конфликта разобрались. А вот что будем делать с вами?

Лейб-гусары, которым и был адресован этот вопрос, повели себя по-разному. Молодой корнет, имени которого я не знал, потупился, зато оправившийся от удара Хлынов явно считал себя оскорбленным и смотрел с вызовом.

— Гагарин с Долгоруковым люди штатские, — продолжал я. — С них спрос невелик. А вот вы, господа, мало того, что на службе, так еще и вляпались в грязное дело!

— Но позвольте!

— Не позволю! Шефом вашего полка состоит мой августейший брат, и не вам позорить его честное имя участием в столь мерзких водевилях!

— Легко оскорблять тех, кто не может ответить! — криво усмехнулся ротмистр.

— Уж не собрался ли ты требовать у меня удовлетворения?

— Ну не у солдата же? — покосился тот на ударившего его морпеха.

— А вот тут ты заблуждаешься. Он как раз прапорщик, да к тому же георгиевский кавалер, а стало быть, дворянин. Вот только вызывать не советую, потому как он на лету комару яйца отстрелить может, а уж такого каплуна, как ты и вовсе на раз выхолостит.

— Сами, значит, не решаетесь? — не унимался поставивший на себе крест Хлынов.

— Дайте ему пистолет! — выкрикнул я, почувствовав приступ бешенства.

— Ваше императорское высочество, — попытались образумить меня приближенные, но я уже, что называется, закусил удила.

Впрочем, дуэли все равно не вышло. Стоило нам стать к барьеру, как все морские пехотинцы, не сговариваясь, подняли винтовки и прицелились в побледневшего Хлынова. Явно давая понять ротмистру, что выстрела он не переживет. Причем никакие приказы с угрозами не заставили их опустить оружие.

— Тьфу ты, пропасть! — сплюнул я, почувствовав, что захлестнувшая меня злость проходит. — А ты, Хлынов, пошел вон, чтоб глаза мои тебя не видели!

[1] В нашей истории венчание произошло полугодом позже в январе 1857.

[2] П. В. Долгоруков славился как знаток генеалогии. При этом он неоднократно шантажировал представителей русской аристократии, угрожая тем, что может оспорить их благородное происхождение.