СМЕРШ-1943. Книга третья

Глава 7

Шикарная возможность взять человека, который может оказаться Крестовским, меня, конечно, весьма радовала. Даже, если передачу ведёт не сам Крестовский, один черт это — шанс выйти на шизика.

Еще больше радовал энтузиазм Котова. Капитан реально планировал провести нашу скромную операцию в строжайшей секретности ото всех. Даже если потом Назаров оторвет ему голову. А Назаров непременно оторвет. От итога вылазки зависит только одно. Всё закончится удачно — отрывание головы пройдет менее безболезненно. Снова обосремся — нас ждёт казнь в особо извращенной форме.

Однако, при всей радужности перспектив, пока слушал рассуждения Андрея Петровича, в башке без перерыва зудела одна мысль. Как застрявшая под кожей заноза, которая начала нарывать.

Докладная записка Мельникова. Вот «скромная» деталь, которая не давала мне покоя.

Сволочь московская не блефовал, когда говорил, что подстраховался.

Лежит не совсем на виду, но найдут быстро…

Так, кажется, он высказался про свою писульку.

Мельников сдох внезапно, незапланированно. Впрочем, как и все предыдущие участники схемы, выстроенной Крестовским. Я понятия не имею, успел ли он убрать донос, как обещал. Или бумага осталась лежать в Управлении.

С этой проблемой надо разобраться. Пока проблема не разобралась со мной.

Майор был профи. Старый, тертый чекист, который знает систему изнутри. Куда он мог сунуть бумагу, способную отправить меня в расход?

В сейф? Нет, слишком очевидно. Мельников не мог не учитывать тот факт, что я попытаюсь записку найти и ликвидировать.

Просто на стол под кипу бумаг? Слишком ненадежно, может затеряться или уйти в макулатуру.

Значит, это место, куда глаз падает не сразу. Но при детальном осмотре помещения могут увидеть.

В любом случае бумага должна лежать в его кабинете. Вернее, в том классе, который выделили московской комиссии.

Нужно попасть туда. И осмотреть все. Правда, пока не имею ни малейшего понятия, каким образом это сделать.

Чисто теоретически, всю документацию Мельникова проверят сегодня-завтра. Его предательство подтвердилось, затягивать не станут. То есть времени у меня — хрен да ни хрена.

Котов, естественно, о моих терзаниях не знал, у него были свои планы на ближайшие несколько часов. Капитан категорически велел нам с Карасевым отправляться по месту дислокации и срочно привести себя в порядок.

Андрей Петрович заявил, что у него от наших физиономий начинается нервный тик. Мы, не иначе как ему на зло, ежедневно являемся в Управление в таком виде, что черти в аду рыдают горькими слезами от зависти.

Честно говоря, нехилая доля истины в словах капитана имелась. Ночной марш-бросок, драка с Мельниковым, наши кувыркания со старлеем по лесу, — все это превратило и меня, и Карася в натуральных бомжей классического типа. Только моя форма еще была залита кровью.

В итоге, из оперативной комнаты пришлось отправиться в блиндаж. Я, конечно, пытался под любым предлогом задержаться в Управлении. Надеялся хотя бы попытаться проникнуть в кабинет московской комиссии. Если его не опечатали. Провести, так сказать, первичный осмотр. Но Котов лично проводил нас к выходу и велез через три часа снова быть на месте. Как тут не подчиниться?

Мы с Карасевым шустро добрались до землянки. Внутри было пусто. Видимо, все опера отбыли на задания.

Я тяжело опустился на скрипучий топчан, застеленный жесткой шинелью. Тело болело так, будто по мне проехали катком несколько раз. Не знаю, почему.

Вроде бы последние часы провёл в тишине и покое «одиночки». Никуда не бежал, ни с кем не дрался. С другой стороны, плечо — подвижная часть тела. Хочешь-не хочешь, а рукой постоянно что-то делаешь. Да еще нервы эти. Стресс на стрессе.

Карасев быстро организовал перекус. Это было очень кстати. Особенно в моём состоянии. Поели, попили, даже около часа успели вздремнуть. Прямо в одежде, обутые. Рухнули и вырубились. Время, отведенное Котовым, позволяло.

— Все, Соколов, хорош дрыхнуть! — Легонько толкнул меня Мишка. Он уже успел выскочить на ноги, стянуть грязную гимнастёрку, — Теперь мыться и обратно в Управление.

Я сел. Попытался снять правый сапог. Рана тут же отозвалась такой острой, пульсирующей вспышкой, что у меня против воли вырвался стон.

— Ты чего там? — Карась обернулся, подошел ближе, — Давай помогу. Растревожил, что ли?

— Сам справлюсь, — ответил я сухо.

Хотя прекрасно понимал — ни хрена подобного. Не справлюсь. Чертово плечо горело и стреляло.

— Ой, да хорош! — Усмехнулся Мишка, — Строишь тут из себя героя.

Он наклонился, взялся за голенище моего сапога и аккуратно, без резких рывков, потянул на себя.

— Шикарно… — выдохнул я, как только обувь была снята, — Спасибо.

— Да ладно, Соколов…— в голосе Карася даже не было насмешки или привычного сарказма, — Давай, скидывай одёжу. Обмыться надо.

Избавиться от гимнастерки оказалось тем еще квестом. Она за это время успела высохнуть и намертво прилипнуть к бинтам. Пришлось аккуратно отмачивать влажной тряпкой. Но так, чтоб не повредить повязку.

Пока боролся с собственной одеждой, Мишка куда-то метнулся. Прямо в одной нательной рубахе и галифе. Пришел обратно через пятнадцать минут, уже по пояс голый.

— Ну что ты тут? — отвратительно бодрым голосом поинтересовался старлей. — Я воды притащил. На улице оставил у входа. И ковшик. Форму чистую тоже забрал. Лежит на пенёчке, тебя дожидается.

— Да нормально все. Идем.

Я поднялся с лежанки, двинул к выходу. Сапоги прихватил с собой.

Возле блиндажа и правда стояли два ведра с водой. Она была нереально ледяной. Стоило сунуть руку, моментально сводило мышцы, зубы и все остальные части тела.

С другой стороны, экстремальный холод отлично прочищает мозги, заставляет забыть о жалости к себе. То, что нужно.

— Одной рукой нормально не помоюсь, — констатировал я, глядя на воду, — А бинты мочить нельзя.

— Стой уже, контуженный, — вздохнул Карась. — Помогу.

Он метнулся в блиндаж, притащил кусок ветоши, которой я мочил гимнастерку.

— Давай, аккуратно, — распорядился Мишка, — Морду сам три. Где здоровой рукой можешь дотянуться — тоже. А я со спины. И мыло держи.

Старлей всучил мне бурый, вонючий брусок, больше похожий на засохшую глину.

— Не земляничное, извиняйте. Другого нет, — усмехнулся Карась. — Зато грязь смоет. Готов? Пошел процесс.

Мишка аккуратно, стараясь не попасть на повязку, полил на меня воды из ковшика. Я намылил одну ладонь и начал растирать пену по лицу, по шее. Смывал корку из пыли, грязи, чужой и своей крови.

Карась тем временем щедро смочил тряпку, с силой потер мне спину. От холодной воды перехватило дыхание, по коже побежали крупные мурашки.

Мишка сполоснул импровизированную «мочалку» в ведре. Собрался пройтись еще раз, но почему-то завис. Я обернулся через плечо.

— Ты чего там, Карасев?

— Слушай, лейтенант… — голос старлея стал серьезным. — Чего-то мне твоя повязка не нравится. Дело дрянь, похоже. Кровь свежая выступила. Надо в госпиталь. Доктору показаться.

Я скосил глаза. Бинты и правда представляли собой жалкое зрелище. Марля теперь была не светлой, а темно-серой. Ко всему прочему, на ней расплылось приличных размеров пятно.

Черт… Надеюсь, грязь не успела просочиться сквозь бинты. Если занес инфекцию, воспаление сделает плоть рыхлой и дряблой. Нитки кетгута просто прорежут мягкие края раны, как проволока масло.

— Приплыли…твою мать, — негромко выругался я. — Надо наверное, заглянуть в санчасть.

— Надо,— согласился Карась, — Давай, протру еще разок и одевайся в чистое.

Мы закончили мыльно-рыльные процедуры, я натянул свежее бельё, гимнастерку, галифе. Грязные вещи Мишка отнес в блиндаж.

До медсанбата добрались быстро. Тот же самый врач встретил нас хмурым кивком. Увидев грязные, окровавленные бинты, тяжело вздохнул.

— Это что за твою мать? — буркнул он, указывая на мое плечо. Тон у него был такой, будто ему точно известно, что я сам расковырял рану, — Не сидится тебе на месте, лейтенант. Бегаешь туда-сюда. Как же с вами, с контрразведчиками, тяжело. Хоть вообще не зашивай. Один черт сами себя гробите. После ранения покой требуется.

— Требуется, — согласился я, — Но знаете, как говорил Александр Блок, покой нам только снится.

— Мммм… — хмыкнул доктор, — Классиков цитируешь, товарищ лейтенант, значит, не все так плохо.

Он вооружился ножницами, подцепил край и резким движением разрезал повязку.

— Чтоб тебя… — он покачал головой, разглядывая рану,— Ты вагоны разгружал?

— Нет. В «одиночке» сидел, — честно ответил я.

— Сидел… Не знаю, как ты там сидел. У тебя кетгут порвался, швы разошлись. Мышца в тонусе была, сократилась под нагрузкой, края вырвало. Сепсис хочешь заработать? Жить вообще планируешь или в герои метишь посмертно?

Я промолчал. Не говорить же доктору, что план «жить» у меня имеется, но он зависит от слишком большого количества факторов.

Врач плеснул на рану перекись. Она зашипела, вспенилась грязной шапкой. Казалось, в плечо засунули раскаленный прут. Я сжал край стула так, что дерево жалобно скрипнуло, но не издал ни звука.

— Зашивать по новой сейчас бесполезно, — констатировал эскулап. — Края рваные, отек пошел. Сделаю тугую тампонаду. Сосуд прижмем, стрептоцидом засыплем.

Он щедро, прямо из пакетика, насыпал на рану белый порошок. Следом легла марля, густо пропитанная бурой мазью Вишневского. Запах дегтя тут же вытеснил все остальные ароматы в кабинете. Врач бинтовал жестко, на совесть.

— Сосуд я пережал. Но учти, лейтенант, не угомонишься — ампутируют руку к чертовой матери. Понял меня?

— Понял. Спасибо, доктор. И еще… — я придержал его за локоть. — Сделайте укол. Ночь предстоит тяжелая, плечо не должно подвести.

Хирург недовольно хмыкнул:

— Морфий хочешь? Так тебя с него накроет. Голова варить вообще перестанет. Реакции затормозятся. Если ночь тяжёлая, лучше не рисковать.

— А если пантопон? — спросил я. — И добавьте в шприц кубик кофеина. Мне нужно, чтобы рука работала и боль утихла. Голова нужна свежая.

Врач посмотрел на меня с интересом. Наверное, обычные лейтенанты так себя не ведут. Не указывают, что именно им колоть.

— Башковитый ты, погляжу, — Он подошел к шкафчику с лекарствами, — Ладно, будет тебе укол. Взбодрит и боль чуть притупит. Но помни, часов через пять-шесть, тебя накроет откат. Сейчас около шести. Вот считай. К полуночи будет худо.

— Ага. И карета превратится в тыкву. Колите, доктор. Это на самом деле очень важно.

Через десять минут я вышел из перевязочной. Состояние значительно поменялось. Укол уже начинал действовать.

— Ты как? Нормально? — тут же подскочил Карась. Он ждал меня в коридоре.

— Отлично, — соврал старлею, не моргнув глазом. — Идем.

Если скажу, что есть проблемы, меня Котов отстранит от ночной операции. Хренушки. Радиста я должен взять сам. Живым.

— Ну хорошо, — кивнул Мишка. — Двигаем тогда в Управление.

Когда мы вошли в оперативную комнату, Котов, только что закончивший орать в телефонную трубку, замер. Его брови поползли вверх.

— Ну надо же, — констатировал Андрей Петрович. — Оказывается, под слоем курского чернозема скрывались два советских офицера. Даже удивительно. Надеюсь, на денёк вас хотя бы хватит?

— Ой, не факт, товарищ капитан, — осклабился Карась.

— Ладно, — Котов резко посерьезнел. — Теперь к делу. «Реквизит» уже приготовили.

Он кивнул в угол, где лежало гражданское тряпье.

— Сейчас Сидорчук еще тужурку железнодорожную притащит. Переодевайтесь здесь, — распорядился капитан. — Сначала отправитесь к церкви. Покрутитесь рядом, изучите местность. Надо определиться, где организуем засаду. Времени на все про все — не больше двух часов. Я ближайшие улицы осмотрю…

Пока Котов озвучивал своим мысли, Мишка начал стягивать чистую гимнастёрку. А вот я не торопился.

Мне нужно срочно проверить кабинет Мельникова. А то как бы моя история в 1943 году не закончилась раньше времени.

— Андрей Петрович, разрешите выйти? — я поморщился, демонстративно прижав руку к животу. — Срочно надо. Прижало.

Котов нахмурился, глянул на часы, но в итоге ответил:

— Иди, Соколов. Только быстро. Одна нога здесь, другая там.

Уже на выходе я поймал взгляд Карася. Внимательный такой, с прищуром.

После моей «исповеди» про Судоплатова и Четвертое управление Мишка смотрел на меня иначе. В его глазах больше не было прежнего нагловатого панибратства. Теперь там поселилась настороженность.

По моей легенде выходило, что я здесь проверяю всех, включая его самого и Котова. Старлею каждый мой шаг казался подозрительным. Не в плане предательства. Совсем наоборот. Вдруг я что-то уже накопал или вот-вот накопаю. А он, Мишка Карасев, этого не знает.

Я сделал вид, что никаких взглядов не заметил, и вышел из комнаты.

Прикрыл за собой дверь. Остановился, соображая, где может быть кабинет Мельникова.

Несколько дней назад, когда мы с Карасевым встретили майора, он и двое его коллег спускались со второго этажа. Там же располагается всё начальство — Назаров, Борисов, сам Вадис. Чисто теоретически «москвичей» должны были определить где-то рядом.

Двинулся по коридору в сторону лестницы. Народу, как всегда было до хрена и больше. Приходилось уверенно лавировать между снующими туда-сюда людьми. Главное — вести себя естественно. Будто иду по очень серьезному делу.

Поднялся на второй этаж. Здесь было значительно тише.

Внимание сразу привлёк часовой. Он стоял в дальней части левого крыла, возле какого-то кабинета.

Черт… Похоже, караулит комнату, которая мне как раз нужна.

Я потоптался на месте, демонстративно похлопал по карманам, а потом с абсолютно наглым лицом направился к красноармейцу.

На двери белела свежая полоска бумаги с фиолетовым оттиском печати дежурного. Это он. Тот самый кабинет. Вот только попасть туда уже не смогу. Мало того опечатали, так еще караульный стоит. Пялится на меня.

Радует одно — обыска еще не было. Бюрократическая машина СМЕРШа только-только провернула свои шестеренки. Назаров отчитался Борисову, тот — Вадису, Вадис — в Москву. Приняли решение о проверке. Отправили сюда очередную комиссию. Будут ждать проверяющих?

Стоило мне подойти ближе, боец вытянулся, но как-то вяло. Нос у парня был опухший, глаза слезились. Он то и дело судорожно втягивал воздух ноздрями с тихим «похрюкиванием».

— Стой! Не положено! — сурово рявкнул красноармеец, но тут же испортил всю серьезность момента, оглушительно чихнув в сгиб локтя. Раз, другой, третий.

Я остановился, быстро оценивая ситуацию.

Красный кончик носа, припухшие веки, слезотечение. На простуду не похоже — лоб сухой, дыхание не сиплое. Аллергик?

Управление находится в здании школы. На заднем дворе — яблоневый сад. Он уже отцвел. Тогда что? Одуванчики? Точно. Их там просто до хрена.

— Будь здоров, боец. Да ты не переживай, свои. Лейтенант Соколов, первый отдел, — спокойно сказал я, — Огоньку не найдётся? — Снова похлопал себя по карманам. — Папиросы, главное, взял, а спички оставил где-то.

— Найдется, товарищ лейтенант, — прогнусавил красноармеец. Сунул руку в карман галифе, протянул спички.

— А ты чего расклеился?

— Черт его знает, товарищ лейтенант… — парень шмыгнул носом, виновато моргнул. — Все нормально было, на пост встал — прямо беда началась. Нос чешется, глаза режет, чихаю как дурак. Видать, простыл под дождем.

— Простыл? — я с сомнением покачал головой, — Не похоже. А раньше такого не было? Модет, реагировал на цветы, на пыльцу?

— Да в детстве было, — буркнул караульный, снова морща нос. — Мать у меня актриса. В театре нашем служила. Ей цветов охапку после спектакля подарят, а мне хоть из дома беги. Но тут откуда цветы? Мы ж не в театре.

Я покивал головой. С сочувствием. Поцокал языком.

Не в театре, да. Но кабинет окнами выходит в сад. А там — чертова куча одуванчиков. Если в опечатанной комнате забыли закрыть окно… Может тянуть сюда, в коридор. Черт… Надо убедиться.

— Ты держись, боец. Болеть нельзя. Спасибо за огниво.

Я начал класть спички в карман, «промахнулся» и «случайно» выронил коробок. Тот отлетел акурат к щели между полом и дверью.

— Ох, черт… — я присел, протянул руку.

По низу тянуло отчетливым сквозняком. Воздух был свежим, влажным. Бинго! Окно сто процентов не закрыли. Либо оно было прикрыто, но от ветра распахнулось.

— Спасибо, боец, — поднял коробок, сунул в карман, — На обратной дороге верну.

— Да не надо, товарищ лейтенант! — мне они все равно на посту не пригодятся.

Я поблагодарил парня, развернулся и быстро пошел обратно к лестнице.

План сложился. Окно открыто, под ним яблоневый сад. Честь и хвала советской системе образования. В сельских школах сейчас не только учат математике с русским языком, но и прививают любовь к труду.

Дело осталось за малым. Забраться на второй этаж так, чтоб никто не заметил, и при этом не растревожить заново рану.

Выскользнул на улицу, окинул взглядом двор. Здесь, как обычно, кипела жизнь. Две «полуторки» разворачивались на пятачке. Водилы вяло переругивались между собой, кто кому должен уступить. Несколько бойцов таскали какие-то ящики. Кучка офицеров курила за столом, врытым в землю.

На ровной горке дров сидел кот. Огромный, облезлый, вызывающе рыжего цвета. Одно ухо у него было аккуратно отполовинено, на морде застыло выражение глубокой мизантропии.

— Вот ты-то мне и нужен, дружок… — тихо высказался я и аккуратненько двинулся к поленице.

Мимоходом, не задерживаясь на месте, ловко схватил животину за шкирку.

Кот от такой наглости даже мяукнуть не успел. Он просто обвис в моей руке, как меховая муфта. Уставился на меня единственным целым глазом с немым вопросом: «Ты серьезно, начальник?».

Я придал рыжего, облезлого кота к груди, и с максимально озабоченным видом, короткими перебежками нырнул за угол.

Обогнул здание. Оказался на заднем дворе. Ну да. Сад, конечно, шикарный. И одуванчики. Все как положено.

Первый этаж здесь был высоким из-за цоколя, но ветви старых яблонь почти упирались во второй.

— Вот и чудно… Ну что? Готов послужить Родине? — Я поднял кота за шкирку, а потом одним движением закинул его на дерево, стоявшее к нужному окну ближе всего.

Рыжий вцепился когтями в кору, зашипел так, что любая кобра сдохла бы от зависти. Посмотрел на меня сверху вниз. В его взгляде читалось явное обещание нассать в мои сапоги при первой же возможности. Если мы еще когда-нибудь встретимся в этой жизни.

— Сиди и не возмущайся, герой, — тихо велел я животине, — Мы с тобой спасаем Победу.

Кот злобно прижал уши, демонстративно отвернулся. Всем своим видом он показывал, что в гробу видал таких спасателей.

Плевать. Главное — у меня теперь есть легенда. Если какой-нибудь бдительный солдатик срисует лейтенанта на дереве, можно будет сослаться на внезапный приступ любви к братьям нашим меньшим.

Вскарабкался на дерево. Примерился. До нужного окна оставалось метра полтора.

Встал на толстый сук, балансируя, как чертов канатоходец. При этом старался контролировать периметр на предмет появления случайных свидетелей.

Кот, сидевший на соседней ветке, уставился на меня как на умалишенного. Судя по его наглой физиономии, он явно надеялся, что я сорвусь вниз.

Добрался почти до края. Дальше нельзя, ветка становится слишком тонкой. Прикинул расстояние. Снова оглянулся по сторонам. Мне чертовски везло. Это факт. Задний двор был совершенно пуст. Даже водилы, которые любят прикемарить под яблоньками, куда-то запропастились.

Сосчитал до трех, приготовился. Рывок.

В глазах от боли резко взорвалось звездное небо. Не знаю, каким чудом я не свалился вниз. Машинально закусил губу так, что во рту появился вкус крови. Могу представить, что бы со мной было, не сделай врач укол.

Пальцы намертво вцепились в подоконник. Я буквально кожей чувствовал, как нитки кетгута режут воспаленную плоть. Извиваясь ужом, скользнул внутрь кабинета через приоткрытую фрамугу. Пару минут просто сидел на полу, прислонившись спиной к батарее. Учился заново дышать.

Тихонько встал на ноги. Количество звезд в глазах сократилось, но не до конца.

Бесшумно подошел к массивному столу. Там лежали две аккуратные стопки бумаг. Похоже на отчеты о проделанной работе. Нет… Не стал бы майор тут держать свой донос.

Покрутился на месте, пытаясь мыслить как Мельников. Куда бы я на его месте спрятал служебную записку?

Внезапно мой взгляд остановился на потрете Дзержинского. Он висел прямо над креслом. Железный Феликс смотрел холодно и пронзительно. Будто знает обо мне вообще все.

— Да ладно… — шепнул себе под нос, — Хотя… В этом что-то есть.

Подошел к портрету. Осторожно отодвинул нижний край тяжелой рамы. В одном месте между холстом и подрамником что-то топорщилось. Просунул пальцы, нащупал шероховатую бумагу — тонкий конверт, приклеенный на каплю воска. Аккуратно оторвал письмо.

Внутри был один-единственный лист. Почерк ровный, каллиграфический.

«Начальнику ГУКР СМЕРШ Абакумову В. С. Докладная записка. Довожу до вашего сведения, что лейтенант Соколов А. И… является глубоко внедренным агентом…»

Сволочь Мельников написал ровно все то, о чем говорил в Золотухино, когда явился за ампулой. В своём доносе он требовал «провести полную проверку довоенного прошлого с привлечением свидетелей».

Я усмехнулся сам себе, покачал головой. Сложил листок, сунул в глубокий карман галифе.

В этот момент в коридоре за дверью раздались голоса и тяжёлые шаги. Судя по всему, двое или трое человек подошли прямо к комнате.

— … Так мы разве не должны дождаться товарищей из Москвы…

Я замер, мысленно выматерился. Конкретно этот голос принадлежал Назарову. И он находился в опасной близости от двери кабинета, где меня точно не должно быть.

— … Вадис лично приказал, — вторым был подполковник Борисов, — Майор, готовь опись. Александр Анатольевич ждёт отчета. Ситуация… Ну сам понимаешь. Наше дело маленькое. Велено проверить до приезда комиссии, вот и проверяем. Открывай.