СМЕРШ-1943. Книга третья

Глава 18

Как только вышли из кабинета Назарова, нас тут же накрыло штабным гулом.

Я топал следом за Котовым, который на ходу тихонько о чем-то переговаривался с майором. Моя голова была занята анализом стратегии. Выстраивал линию поведения с немецким снайпером.

Этот допрос будет недолгим. Время поджимает. Воронов, он же Крестовский, находится рядом. И данным фактом срочно необходимо воспользоваться. Пока опять что-нибудь не приключилось и эта сволочь не ускользнула из рук СМЕРШ. Ну или пока не открыла свой поганый рот в отношении настоящей личности лейтенанта Соколова. В любой момент гадёныш может знатно меня подставить, если это будет соответствовать его целям.

От снайпера требуется всего одна деталь — точное время получения радиограммы. Эта цифра должна замкнуть цепь и указать на штабного «крота», сдавшего маршрут генерала Казакова.

Хотя, нет. Две детали. Еще очень интересует, где их радист. Потому как у группы, которую мы уничтожили, при себе не было рации. Либо она спрятана, либо… Остался еще кто-то. Сидит себе тихонько в тайном месте и ждет, когда его выведут с Курской земли.

Мы втроем — Назаров, Котов и я — миновали первый этаж и начали спускаться по выщербленным бетонным ступеням в подвал.

Внизу было тихо и сыро. У входа в тюремный блок, за небольшим столом, сидел дежурный сержант. Рядом с ним, прислонившись спиной к крашеной стене, дежурил вооруженный конвойный. Увидев Назарова, оба вскочили, вытянулись. Боец перехватил автомат в положение «на ремень».

— Здравия желаю, товарищ майор! — гаркнул сержант.

— Вольно, — бросил на ходу Назаров. — Доставай ключи. Пленного диверсанта, того, что доставили несколько часов назад, привести в первую допросную. Живо.

Сержант уже потянулся к связке ключей, но тут за нашими спинами раздались шаги. Кто-то торопливо спускался по лестнице следом за нами.

— Сергей Ильич. Капитан Котов… — голос был негромким, вкрадчивым.

Мы остановились. Обернулись почти синхронно.

На нижней площадке лестницы стоял человек с пухлой картонной папкой под мышкой. Я не встречал его прежде, но он мне сразу не понравился. Рожа такая… С первого взгляда видно — гнида. В его подчеркнуто гражданском «Сергей Ильич» вместо уставного «товарищ майор» сквозило скрытое высокомерие, право на которое давала только очень серьезная волосатая лапа в верхах.

Да и внешне этот тип казался здесь вызывающе неуместно. Мы с Котовым, хоть и успели отмыться в бане да натянуть чистые гимнастерки, всё равно выглядели как работяги после тяжелой смены. Лица серые от недосыпа, глаза воспаленные, форма самая обычная, казенная.

А человек на лестнице буквально сиял и светился, словно только что сошел с агитационного плаката.

Идеально отутюженная, подогнанная строго по фигуре гимнастёрка из дорогого сукна. Такие же галифе. Свежий подворотничок настолько белый, что аж глаза режет. Хромовые сапоги начищены до зеркального блеска. Волосы аккуратно зачесаны на пробор, волосок к волоску. Дополняли этот портрет интеллигентные круглые очки с толстыми линзами, за которыми прятался холодный, расчетливый взгляд. Типичный штабной чистоплюй. Из тех, кто крови не нюхал, зато чужую пьет литрами.

Котов, стоявший рядом со мной, заметно напрягся. Боковым зрением я уловил, как заострились его скулы, а губы сжались в узкую, недовольную линию.

— Старший следователь Шульгин… — еле слышно, сквозь зубы процедил капитан.

В одной этой короткой фразе уместилось столько глухого, искреннего презрения, что всё стало ясно без дополнительных объяснений. Впервые с того момента, как я оказался в теле Соколова, мне выпала «честь» столкнуться с представителем следственного отдела СМЕРШ лично.

Судя по реакции Котова, между следаками и оперативной частью существуют непреодолимые разногласия. В принципе, история понятная и даже знакомая. Сталкивался с чем-то подобным в своей прошлой жизни. Только в более лайтовом варианте.

С одной стороны — опера. Офицеры первого отдела. Полевики, «волкодавы», «пахотные лошади» войны. Те, кто неделями лазит по лесной грязи, сидит в засадах, спит урывками и берет диверсантов под пулями. Их задача — результат любой ценой. Операм плевать на чистоту протокола, если на кону стоит предотвращенная диверсия или вырванное горло врага.

С другой стороны — следственная часть.

Человек, стоявший перед нами, был ее ярчайшим представителем. Старший следователь. Кабинетный стервятник. Такие сидят в светлых комнатах под защитой толстых стен, методично перемалывая результаты оперской работы в аккуратные тома уголовных дел для трибунала

Классический конфликт «фронта» и «тыла», замешанный на взаимной ненависти. Оперативники видят в следователях зажравшихся бюрократов, паразитирующих на их крови. А Шульгин и ему подобные считают оперов костоломами, необразованными неучами, не способными грамотно составить даже элементарный документ.

Не удивительно, что один только вид вид этого напомаженного щеголя вызывает у Котова тошноту. Пока мы рискуем жизнью, Шульгин сидит в тепле, при свете ламп, получает лучшие пайки и следит, чтобы сапоги не испачкались.

Следователь поправил очки и двинулся к нам.

— Сволочь…— Снова буркнул еле слышно Котов, — Прибежал на запах свежей крови.

Шульгин неторопливо приблизился. Взглядом, холодным и цепким, мазнул по капитану, затем остановился на мне. Задержался на моей примотанной к туловищу левой руке. В глазах за стеклами очков промелькнуло легкое, почти брезгливое пренебрежение. Как у аристократа, случайно наступившего в коровью лепешку.

Однако каких-то комментариев со стороны следователя не удостоились ни я, ни Андрей Петрович. Он сразу обратился к Назарову, причем опять по имени отчеству. Прямо как специально.

— Сергей Ильич, я по поводу капитана Воронова, — начал Шульгин, — Согласно записям дежурного, его доставили около двух часов ночи. Сейчас — начало девятого утра. Шесть часов задержанный офицер Красной Армии находится в камере, но до сих пор не передан в распоряжение следственного отдела. Это грубейшее нарушение. Где материалы, товарищ майор? Где постановление на арест?

Следак сделал крохотную паузу, наслаждаясь моментом.

— Вы читали раздел четвертый Положения о Главном управлении Смерш от девятнадцатого апреля? Арест лиц среднего командного состава производится исключительно по согласованию с Военным советом фронта и с санкции прокурора. У вас есть эта санкция? Нет. Протокол личного обыска не составлен. Вы просто взяли советского офицера и шесть часов держите его в подвале.

Назаров потемнел лицом. Котов рядом напрягся еще больше. Мне даже показалось, что Андрей Петрович может не удержаться и расквасить очкастой гниде морду.

— Воронов — ключевой фигурант по делу Пророка, Шульгин. Мы ведем оперативную работу, — глухо, сдерживая ярость, ответил майор.

Примечательно, что он в ответ тоже не стал церемониться. Обошелся даже без имени с отчеством и уж тем более без официального «товарищ капитан». А Шульгин, судя по знакам отличия, является именно капитаном. То есть по статусу и званию он равен Котову, но при этом, явно держит себя выше. Чуть ли не наравне с Назаровым.

Другой вопрос, что при всем желании, как бы старший следователь не пыжился, он не может приказывать майору. У него только один рычаг давления — бюрократия. Вот и ссылается очкастая гнида на приказы, угрожает рапортами и козыряет своей независимостью. Назаров старше по званию, но Шульгин подчиняется не ему, а начальнику Следственного отдела.

— Оперативная необходимость не отменяет Уголовно-процессуальный кодекс и приказы Наркомата обороны, — следак показушно вежливо улыбнулся, — Я уже подготовил рапорт на имя начальника Управления о незаконном содержании подследственного. Более того… — он перевел взгляд за спину майора, на дежурного сержанта. — Мне доложили, что два часа назад доставлен пленный немец. Снайпер Абвера. И снова — где протокол обыска задержанного? Где акт изъятия оружия и личных вещей? Согласно ведомственным инструкциям, с момента водворения в камеру пленный числится за следственным отделом, а не за опергруппой.

Шульгин перестал улыбаться. Его взгляд стал жестким и колючим.

— Сергей Ильич, я требую немедленной передачи обоих фигурантов с полным процессуальным оформлением. Это наша территория и наша ответственность. И если на допросе выяснится, что к Воронову применялись методы физического воздействия без санкции руководства… Последствия вы знаете.

Я покосился на майора. Вид, конечно, у него был…Такой же как у Котова. На виске вздулась и пульсировала вена. Есть ощущение, Сергей Ильич был готов сгрести этого чистоплюя за грудки и впечатать в стену.

И Котов, и Назаров на грани. Сдается мне, именно этого добивается Шульгин. Чтоб кто-нибудь из них сорвался. А лучше оба. Прекрасный повод для докладной о «дискредитации высокого звания советского офицера» и «самоуправстве оперативников». В общем-то, пора вмешаться. А то мы так либо до ночи будем меряться, у кого круче яйца, у оперативного отдела или у следаков. Либо вообще все это дело закончится тем, что Котов, который и без того последние сутки на взводе, расквасит очкастой гниде нос.

Вытянувшись по стойке «смирно», я плотно прижал здоровую руку к шву галифе.

— Товарищ майор, разрешите обратиться к товарищу старшему следователю? — рявкнул бодрым, немного дебиловатым, но максимально уставным тоном.

Назаров бросил на меня хмурый, непонимающий взгляд. Коротко кивнул.

Шульгин нехотя повернул голову. За стеклами его очков читалось откровенное: «Что еще за вошь подала голос?».

— Слушаю вас, лейтенант, — процедил он с вежливой снисходительностью.

— Товарищ старший следователь, вы абсолютно правы, — глядя ему прямо в переносицу «застрочил» я словами. — Нарушение инструкций Главного управления недопустимо. Мы готовы немедленно, прямо сейчас, передать вам обоих фигурантов.

Котов поперхнулся воздухом. Назаров удивленно «крякнул». Однако я даже глазом не моргнул, продолжил свою речь:

— Сию минуту поднимусь к дежурному и оформлю протокол передачи. Но с внесением дополнительных обстоятельств. Есть один нюанс, который мы обязаны зафиксировать в протоколе, чтобы снять с оперативного отдела любую ответственность.

Шульгин чуть прищурился. Его рожа стала не такой довольной.

— Какой еще нюанс, лейтенант?

— Оперативный, товарищ капитан, — выдержав микроскопическую паузу, продолжил я. — Немецкий снайпер взят два часа назад. Его радист прямо сейчас находится в лесу с рацией и кодами. Передавая пленного вам, мы официально завершаем фазу «горячего преследования». Поскольку методы следственного отдела требуют тщательного протоколирования, допрос затянется. Получается, радист уйдет. Мы запишем в акте, что с восьми часов ноль-ноль минут ответственность за возможную утерю вражеского радиста полностью переходит на Следственный отдел. Вы готовы подписать такую бумагу, товарищ капитан?

В подвале повисла звенящая тишина. Дежурный сержант, который усиленно делал вид, будто его здесь нет и он вообще ни видит, как схлестнулись две части одной структуры, глухо, сдавленно закашлялся. По-моему он сдерживал смех.

Честно говоря, абсолютной уверенности, что в контрразведке образца сорок третьего года вообще практикуются подобные «акты приема-передачи» с детальным внесением оперативных рисков, у меня не было. Скорее всего, пленных просто вписывали в дежурную книгу на посту. Мой демарш был чистой воды блефом. Манипуляцией.

Номенклатурные карьеристы одинаковы в любую эпоху. Они до дрожи в коленях боятся документов, где их фамилия стоит рядом со словами «берет ответственность на себя». Одно дело — строчить доносы на оперов за помятые физиономии диверсантов, и совсем другое — собственноручно поставить подпись под тем, что ты лично прервал поимку врага, связанного с покушением на генерала.

Шульгин молча пялился на меня. Пытался понять — это я настолько тупой или настолько умный, что завуалированно осмелился угрожать старшему следователю СМЕРШ.

— И что касается капитана Воронова, — добавил я, не давая очкастой гниде опомниться. — С ним на сегодняшний вечер запланированы важнейшие оперативные мероприятия. Контролируемая явка. Воронов — наша единственная ниточка к руководителю диверсионной группы. Изъяв его сейчас, вы своими руками сорвете раскрытие всей шпионской сети Абвера в полосе фронта. Если забираете Воронова до завершения операции — берете разработку и ликвидацию вражеской сети лично на себя. Опять же, под роспись в акте.

Замолчав, я преданно уставился Шульгину прямо в глаза.

Старший следователь сглотнул, вздохнул. Открыл рот, закрыл. Почесал указательным пальцем бровь. Он, конечно, сволочь, но не идиот. Понял в какую западню я загнал его.

— Вы передергиваете факты, Соколов, — голос Шульгина утратил сиропную мягкость, стал сухим и официальным.

— Никак нет. Действую строго по инструкции и в интересах государственной безопасности, товарищ старший следователь. Оформлять акт?

Следак перевел тяжелый взгляд на Назарова. Он лихорадочно просчитывал риски. Инстинкт самосохранения с разгромным счетом победил параграфы УПК.

— Ну…пожалуй, мы можем подождать еще сутки. Раз у вас идут оперативные мероприятия…— С умным видом забубнил Шульгин,. — Надеюсь, завтра к восьми утра они уже закончатся.

Старший следователь крутанулся на месте и двинулся к лестнице.

Как только его шаги стихли, Котов шумно, с присвистом выдохнул и вытер ладонью лоб.

— Ну ты даёшь, Соколов… Пожалуй, я никогда не видел Шульгина в такой растерянности. Только имей в виду, ты у него теперь в личном расстрельном списке под номером один. Он тебе этот акт приема-передачи до конца войны вспоминать будет.

— Переживу, товарищ капитан, — спокойно ответил я — Главное, у нас есть двадцать четыре часа. А это в нынешних обстоятельствах — целая вечность.

Про себя подумал — плевать на этого Шульгина. За сутки я точно разберусь с Вороновым. Больше мне и не надо

— Молодец, лейтенант, — кивнул Назаров, затем повернулся к дежурному. — Сержант! Ключи. Веди немца.

Через пять минуту в просторную допросную завели снайпера.

Даже в грязном камуфляже, с разбитой губой он упорно пытался вести себя так, будто мы — просители перед королевским величеством. Фриц сел на привинченный к полу стул, зыркнул на нас исподлобья и плотно сжал челюсти. В его глазах читалось фаталистическое спокойствие человека, который уже приготовился к смерти.

В общем-то, ничего нового. Все та же уверенность в своем героизме и особенности. Значит давить надо именно на это. Даже как-то скучно, честное слово. Хваленый Абвер готовит разведчиков и диверсантов по одной и той же схеме. Обещает им славу в веках и памятные доски по всему Берлину.

— Давай, Соколов, — Назаров кивнул мне, сам отошел к стене, уже привычно полез за папиросами.

Я около минуты молча смотрел на фрица. Сверху вниз. Изучал его пафосную рожу. Затем подошел ближе, замер перед ним.

Немец не шелохнулся, но напрягся. Он ждал классического допроса — криков, ударов, угроз расстрелом. Им же именно так описывают советскую контрразведку. Мол, вас будут бить, убивать, а вы терпите.

— Ты понимаешь меня, — начал я по-русски, медленно, почти доверительно. — Таких спецов не забрасывают в тыл без знания языка. Поэтому давай-ка опустим вот эту часть, где ты твердишь мне «моя твоя не понимать», а я веду допрос на немецком. Такого точно не будет.

Снайпер не ответил, но я заметил, как на его шее едва заметно дернулась жилка. Понимает. Отлично.

Я залез в карман галифе, достал крохотный стеклянный флакон с цианидом — тот самый, который Мишка изъял у фрица при задержании. Забрал его у старлея еще в бане. Взгляд немца мгновенно прикипел к стекляшке.

— Твой билет в Вальхаллу, — я покрутил флакон в пальцах. — Аннулирован. Ты проиграл. Знаешь, что мне интересно…А кто-нибудь из вас вообще понял, почему это произошло? Вы же так грамотно сработали. А главное — быстро…

Я выдержал паузу, давая фрицу возможность проникнуться сказанным.

— Потому что наводчик и предатель, который сидит здесь, в штабе, уже в наших руках. Вы не успели вылезти из своей норки, а он слил нам ваш квадрат. Еще до того, как ваша группа оказалась на позиции. Вы были обречены с самого начала.

Кадык немца дернулся. Он повелся на мой блеф. Поверил, что предатель в руках СМЕРШ. А как иначе? Снайперу и в голову не могло прийти, что их, таких крутых специалистов, взяли нахрапом, без сведений, полученных от «крота»

— Сейчас ты думаешь, что умрешь героем, — мой голос стал тихим, скучающим. — Приготовился, наверное, терпеть пытки. Разочарую. Бить мы тебя не будем. Поступим иначе.

Я сделал паузу, затем продолжил.

— На вид тебе около тридцати пяти. И у тебя однозначно есть семья. Если не жена и дети, то мать, отец, возможно сестра или брат — точно. Любопытно, как они отнесутся к информации, что их сын, муж, брат оказался предателем…

Снайпер не выдержал. Его взгляд, удивленный и непонимающий, резко оторвался от созерцания пятен на полу и метнулся ко мне.

— Да, — Я отвел здоровую руку в сторону, изображая досаду, — Именно так. Мы постараемся, чтоб твое командование получило информацию следующего толка — группа, направленная в советский тыл для уничтожения одного из командующих частями, погибла исключительно по причине предательства с твоей стороны. А потом… Потом мы позаботимся о тебе. У нас имеется новейший препарат из специальной лаборатории в Москве. Один укол. Ты не умрешь. Но химия навсегда выжжет твою память. Ты забудешь свое имя, свою семью, свою страну. Превратишься в пускающий слюни кусок мяса. И в таком виде проживешь еще лет сорок в закрытой лаборатории за Уралом. Никто никогда не узнает, где ты и кто ты. Потому что смерть — незаслуженное благо. Над тобой будут ставить различные эксперименты. Проверять, на какой препарат какая последует реакция. А что за грусть в глазах? — Я наклонился к немцу, так, чтоб наши лица оказались на одном уровне, — Вы же так любите ставить эксперименты над людьми. Разве нет? Рассказать, что делаете в концлагерях? Или ты сам в курсе.

Судя по тому, что взгляд фрица снова опустился вниз, он прекрасно понял, о чем я говорю.

Пальцы снайпера, лежавшие на коленях, мелко задрожали. Это был не страх смерти, а животный ужас перед потерей личности. Пожалуй смерть он бы сейчас реально принял как награду.

— Но есть другой вариант. Сделка. Ты даешь мне ответы. Сколько вас было человек? Где находится радист? Во сколько вы получили сигнал? А взамен я даю тебе слово советского офицера. Тебя расстреляют. Умрешь как солдат. Выбирай, стать овощем с клеймом предателя или уйти достойно.

В допросной воцарилась мертвая, звенящая тишина. Даже Назаров перестал дымить, внимательно наблюдая за развернувшейся перед ним сценой. Внутренняя борьба фрица была видна невооруженным глазом — идеалы рейха трещали под напором личного краха.

Помнится, мой преподаватель по профайлингу, когда я проходил этот курс, говорил одну занимательную вещь. Люди делятся на сучки и веточки. Все, без исключения. Веточка, если на нее нажать, не сломается. Она согнется, а потом выпрямится. А вот сучок — ему придет конец. Веточки — люди со слабым стержнем. Нытики, трусы. Сучки — те, кто имеет твердые убеждения и отличается сильным характером. И на самом деле сломать вторых гораздо проще, чем первых.

— Zehn Uhr… — наконец хрипло выдавил он, — В десять вечера. По рации пришел короткий сигнал на выдвижение.

— Кто передал? Состав группы?

— Восемь бойцов и радист. Мы высадились две ночи назад. Радист принял координаты засады и точное время выхода генеральского кортежа ровно в двадцать два ноль-ноль. Он остался в месте, где мы ожидали приказа. Я…— фриц замялся, а потом все-таки закончил свою мысль, — Я покажу на карте.

Через двадцать минут мы вышли из допросной, выжав из немца всё до последней капли. Получили полный расклад по группе, которую Абвер закинул для уничтожения армейского командования. Точка высадки, запасные маршруты, пароли.

Теперь Назаров с Котовым имели оперативные данные для перехвата вражеского радиста. А я — то, что нужно лично мне. Подтверждение.

Эти диверсанты вообще никак не связаны с Крестовским. Моя версия оказалась верной на все сто. Версия, которую, естественно, благоразумно оставил при себе.

Шизик просто перехватил сигнал о появлении немецких спецов неподалеку от Свободы. Понял, что готовится ликвидация Казакова, и только тогда начал действовать. Встроил чужую операцию в свой план, расчищая немцам дорогу, чтобы изменить историю.

Отсюда напрашивался один вывод — каждую ночь он ходил в разрушенную церковь вовсе не для того, чтобы отстукивать информацию своим кураторам. Он слушал эфир.

Прием сигнала абсолютно невидим и безопасен. Высокая колокольня старого храма давала идеальную точку для антенны. Крестовский сидел там и, пользуясь знаниями из будущего о немецких частотах и шифрах, просто читал чужие радиограммы. Скорее всего, в одну из ночей он все-таки что-то передавал. Что и кому я очень постараюсь узнать. прежде чем Крестовский сдохнет.

И еще… Для такого качественного перехвата нужна не та громоздкая рация, с которой мы взяли Воронова. Должен быть еще хороший, мощный радиоприемник. Трофейный или наш, неважно. Главное — среди изъятых в церкви вещдоков он не числился. Значит, хитрая тварь его надежно перепрятала.

На лестнице нам встретился молодой лейтенант из следственной части — тонкая шея, папка в руках. Наверное шел к кому-то из задержанных другой группой. Котов намеренно не сбавил шаг, вынуждая парня прижаться к стене. Тот испуганно моргнул, быстро отвел взгляд.

— Видал, как смотрит? — негромко бросил Котов, когда мы вышли на первый этаж и направились к оперативной комнате, — Как на уголовников. Мы для них — просто поставщики подследственных. А иногда и сами — перспективные кандидаты на трибунал. Ты, Соколов, сегодня Шульгину на хвост наступил. Сильно наступил. Он тебе этого не забудет. Такие, как он, не стреляют в лоб. Они бьют исподтишка. Так что будь осторожен. Не во всех вопросах я или товарищ майор сможем тебя прикрыть.

Капитан остановился и внимательно посмотрел на меня.

— Шульгин не просто вредный бюрократ. Он стучит. Стучит грамотно, напрямую в Москву, минуя даже подполковника Борисова. У Шульгина там, в верхах, есть свой начальник. Поэтому он такой борзый.

— Переживу, — ответил я, глядя на хмурое лицо Андрея Петровича.

Про себя подумал — мне главное успеть Крестовского кончить. Ну а дальше… дальше как будет. Поглядим.