Сердце шторма

Глава 13. Не следуй за белым кроликом. Часть 6

Вера медленно шла по парковой дорожке в темноту. Казалось, что холод замораживает не только мокрые щеки, но и сами ее чувства, возвращая возможность думать и дышать ровно. Чему она удивилась? Чего ожидала? Легко смотреть на бои со стороны, легко рассуждать о схватках сильных бештафер и поединках. Нелегко видеть истинную сущность в горящих глазах. Готовую действительно разорвать в клочья, а не просто отвесить тренировочный подзатыльник. Неужели она настолько перестала видеть в Педру дива? Неужели забыла, а теперь в панике из-за внезапной жесткости. Или просто… она верила во что-то другое?

Полоса света на миг озарила дорожку и исчезла. Вера обернулась. Педру спустился с крыльца и пошел в ее сторону с человеческой скоростью. Чувствует, что что-то случилось и не хочет пугать? Сам он уже совершенно спокоен и даже немного… рад? Чему вообще сейчас можно радоваться?

Педру подошел и даже мило улыбнулся, словно они выбрались на легкую вечернюю прогулку.

— Сеньора, вы мне сегодня очень помогли. Давайте поскорее вернем вас в Академию, — сказал он и протянул Вере куртку.

Она молча взяла ее и натянула на себя. И оглядела Педру. Показалось, что в его облике опять что-то поменялось. И точно.

— Где ваша рубашка?

— Испачкалась.

— Что вы с ним сделали?!

Педру пожал плечами, изображая смущение и неловкость.

— Немного поучил хорошим манерам традиционным русским способом.

— Это каким же?

— Хм… как вы это говорите? — в голосе ментора зазвучал акцент испанца. — Ноги вырву и в рот засуну…

— Это фигура речи.

— Правда? Ну что ж… мне простительно не понимать таких тонкостей. — Он развел руками и невинно улыбнулся.

Вера промолчала. Педру помедлил пару мгновений, ожидая реакции на шутку. Не дождался, снова стал серьезным и кивнул:

— Хорошо. Летим?

Черный лев тряхнул гривой, выгнул спину и потянулся. Прошел пару шагов по дорожке и лег, ожидая всадницу. Вера не сдвинулась с места. Педру удивленно повернул к ней морду и сверкнул глазами. Наверное, нужно что-то сказать… объяснить. Спросить. Пауза непростительно затянулась, но как только Вера набралась смелости открыть рот, ментор оказался за ее спиной. Уже в человеческом обличии.

— Впрочем, вы правы. Незачем тратить лишние силы. — Он подхватил Веру на руки и выпустил крылья, разрывая снятую с чужого плеча рубашку.

Вера позволила себе не смотреть, куда они летят. Она укуталась щитом, уткнулась лбом в шею ментора и закрыла глаза. И стала думать.

К тому моменту, как Педру мягкой тенью опустился на крышу чародейского корпуса, Вера поняла, что, несмотря на все треволнения минувшего дня, ничего не может поделать с тем, что всесильный и безжалостный ментор снова становится в ее глазах почти человеком. Живым, теплым и заботливым. Хотелось уткнуться ему в плечо и просто выплакаться. Она могла бы, и Педру бы не оттолкнул и не упрекнул за слабость. Но от того еще труднее его простить.

Ментор с кошачьей грацией прошел по кованной ограде и спрыгнул на плоскую площадку недалеко от входа на чердак. И замер. Вера нашла в себе силы отстраниться и поднять голову и сразу встретилась с встревоженным взглядом бездонных черных глаз.

— Как вы себя чувствуете, сеньора?

— Как последняя скотина…

Губы ментора тронула легкая улыбка:

— Пожалуй, мне нужно немного контекста.

Он осторожно поставил Веру на ноги.

— А вы ведь давно знаете об этом заклятии? С самого его появления, верно? — спросила Вера, наблюдая за тем, как Педру приводит себя в привычный вид и расчесывает длинные волосы карманным гребнем.

— Верно.

— Разве вам самому не хотелось его использовать?

— Нет, — ответил он быстро и резко.

— Но вы ведь так любите своих королей. Почти до смерти скорбите от потерь. Не поверю, что вам не хотелось бы дать им возможность жить вечно. Вы не по силе одного приказа служите. Вам доверяют. Разве вы не удержались бы от захвата ради шанса всегда быть с тем, кого выберете хозяином?

— Сеньора, вы, видимо, не поняли, как это заклятие работает. Помимо того, что требует использовать опасную и запрещенную технику изменения формы, оно обладает и другими побочными эффектами…

— Я догадываюсь. За счет очень высокой степени близости и сходства сил бештафера почти не испытывает жажду, но по тем же причинам колдун, изменивший себя, теряет возможность приказывать. Поэтому либо огромное доверие, либо заранее сломанная воля, настолько, чтобы кроме колдуна в этой связке ничего не осталось. Я права?

— В общих чертах.

— Но люди — это же не только власть. И вы не только сила, которую нужно обуздывать. И наука не стоит на месте, наверняка что-то можно пересмотреть…

— Не только власть и сила, — прищурился ментор, — а что же еще? Что связывает человека и бештаферу?

— Воля. Но разве обязательно на нее посягать, если колдун не станет приказывать или ломать?

— А вы думаете, это зависит исключительно от сознательного нашего выбора? Колдовская связь — обоюдоострый меч. Двустороннее зеркало. И если один всецело отказывается от своей части, он неизменно оказывается под властью второго. Глиной. Куклой. Если это работает с бештаферами, почему не должно работать с колдунами? Кто-то всегда должен вести. А я служу не просто колдунам. Королям. Которые своей волей и властью направляют других. Что от них бы осталось, забери я это? — Педру покачал головой и посмотрел куда-то вдаль. — Кроме того, вы, видимо, считаете, что вечная жизнь предполагает вечное здоровье? А это не так. Ваши тела слабы и смертны, их нельзя разобрать и собрать заново. Кощей прожил несколько столетий, питаясь от своих бештафер. Он боялся, что сильный див сможет обойти заклятие и захватить разум, поэтому использовал второй класс, но ошибся в расчетах. Мы обнаружили его, когда начали пропадать люди… Он совсем утратил человеческий облик, сам стал подобен зверю. А его вид… Скелет, обтянутый одной только кожей, разум не способный упокоиться, забывший, куда спрятал собственную смерть. Страдающий от постоянной боли из-за ликантропии, вышедшей из-под контроля. Это уже не жизнь. Существование, лишенное смысла и вечности. Нет. Я не обреку на такое ни одного короля. Если кому-то неизбежно придется страдать, лучше пусть это буду я. Я по крайней мере могу справиться со своей болью и не сойти с ума. Так что не волнуйтесь о моей скорби, сеньора. Это выбор. И это верность.

Вера удивленно смотрела на дива. Как он может совмещать в себе подобное самопожертвование и отречение с абсолютным безразличием и жестокостью? Считает свой взгляд единственно верным? Думает, что другие не способны дотянуться до его уровня?

Ну почему, почему Алиса не рассказала сразу? Ведь Вера действительно поняла бы и, возможно, попыталась бы помочь. Всем. Уберечь Алешу от боли предательства. Не дать Алисе совершить глупость. Но что бы она сделала? Промолчала бы? Стала бы соучастницей, как Паша? Да нет, все равно побежала бы к Педру, убеждая подругу в правильности этого решения. И получила бы тот же самый результат. Единственно верный и единственно возможный результат… Значит, не чувство вины терзает ее все это время, а банальная боль. И сожаление.

На глазах снова предательски выступили слезы. Ментор, конечно, заметил, и Вера поспешила объяснить:

— Порой даже правильные и благородные поступки имеют очень печальные последствия…

— О-о… — Педру протянул руку и ласково стер со щеки мокрую полосу. — Не мните себя благородной спасительницей, вы просто маленькая эгоистка, которая расплатилась судьбой подруги за короткую встречу.

Едва начавшее утихать пламя вспыхнуло с новой силой:

— Да как вы смеете?! Я не могла промолчать!

— А ваш друг Алексей Перов смог. Впрочем, уверен, попытайся я оставить вас в Коимбре или сделать что-нибудь вопреки его представлению о справедливости, в нем бы тоже проснулось благородство и нежелание покрывать чужие тайны.

Вера возмущенно отвернулась, Педру схватил ее за руку.

— Я не сказал, что это плохо. Не сказал, что вы поступили неправильно. Ваше молчание в подобных случаях может стоит кому-нибудь жизни. Вы все сделали верно. И то, что не стали молчать, и то, что сразу позвали меня, а не побежали трезвонить о находке на всю Академию. Вы все сделали правильно, но это не повод обманываться в собственных мотивах. Вы можете врать мне, подруге, Академии, но не себе. Этот обман будет фатальным. Вы меня поняли?

— Да.

— Хорошо. Потому что сегодня вам предстоит еще один честный разговор. Расскажите сеньору Перову о произошедшем до того, как Академия даст официальное заявление.

— Серьезно? Вы хотите, чтобы я рассказала другу, посвященному в наши тайны, что девушка бросила его ради дива, который сожрал одного из его любимых наставников? Хотите его добить?

— Алексей Перов достаточно умен и заинтересован в ситуации, чтобы не удовлетвориться абстрактными объяснениями ректора. Если не скажете вы, он все узнает сам и молчания не простит. Вы сегодня уже лишились двух друзей, хотите потерять третьего? Нет? Тогда у вас только один путь.

Вера сжала кулаки. Ментор был прав. Возмутительно прав. Снова. И в свете всего случившегося это казалось особенно несправедливым и раздражающим.

— Вера?

— Ладно. Да. Вы правы. Только честность.

— Хорошо, тогда и мне со всей честностью объясните, чем вы так возмущены, что вас почти трясет?

— Чем?! — Вера почти закричала, вся накопленная злость вырвалась наружу. — Вашей жестокостью, конечно!

Ментор удивился и даже руку убрал с ее плеча.

— И в чем же я проявил жесткость? Вы сами просили ему что-нибудь сломать, — невинно улыбнулся он.

— Руку, ментор, которая зарастает! А не жизнь! Вы даже не допустили мысли, что он может быть искренен! Приговорили обоих без права на оправдание! А если это и правда была любовь?! И ужасное стечение обстоятельств? Ошибка по незнанию, из страха. Почему вы не дали им шанса? Хотя бы шанса, вдруг все можно было решить иначе?!

— Потому что у них не было этого шанса, сеньора, — Педру вздохнул. — Хорошо. Я объясню подробнее. Обратите внимание на одну деталь, которую вы упустили, хотя ваш фамильяр сделал на ней большой акцент. На место, где он нашел следы колдуна.

— В зале вызовов…

— Именно. Сеньор Шанков, который после сдачи экзаменов не применял даже простых знаков, регулярно вызывал диабу. Зачем?

Вера промолчала.

— Перед тем как позвать вас, я обшарил дом сверху донизу, залез даже в сейф с документами.

— Как?

— С него была снята вся колдовская защита. Ведь им уже полгода пользуется бештафера, которому нужен легкий доступ. Еще один прокол в конспирации. Фамильяр даже не пытался создать видимость присутствия хозяина. Но я не об этом. В сейфе есть документы на фамильяра с указанием его уровня. Он был четвертым, когда сеньор Шанков его привязывал. А теперь шестой.

— Он заставлял колдуна вызывать слабых дивов и жрал их?

— Это только самое очевидное, чем он мог заниматься. Про то, что он пил кровь даже у Алисы, мы уже говорили. А то, что не захватил девочку… Есть вещи, которые колдун не может сделать без своей воли. Алиса нужна была ему сильной. И он использовал другой метод «захвата». Чувства. И вы строги ко мне. Я верю в его искренность. Николай не злодей. Он просто идиот, который хотел жить, желал свободы и достойного отношения и, вероятно, был искренне убежден, что заботится о хозяйке и ее отце. И знает, как для всех лучше. Но это не меняет фактов. Он погубил и семью, и себя. И никаких шансов на «долго и счастливо» там не было и быть не могло. Бештаферы не умеют любить. Запомните это, и никогда не допускайте иной мысли.

— Что? Да как вы можете!? Вы, который столько раз, глядя мне в глаза, говорил обратное!

— Да, говорил. Даже то, чего говорить бы не следовало. И… что бы это могло значить, сеньора? — на губах дива заиграла знакомая менторская улыбка, и Веру словно окатило ледяной водой.

— Я неправильно задаю вопрос…

— Бинго! — Педру щелкнул пальцами перед ее лицом. — Вы умница, поэтому я разрешаю спросить еще раз. Честно. Не прикрываясь чужими ошибками и мнимой жестокостью. Хорошо подумайте над этим вопросом.

О, если говорить честно, у нее было много вопросов! И история малознакомого фамильяра была лишь поводом, благовидным предлогом для собственных эмоций и обид. Или надежд? Да, ей и правда далеко до благородной спасительницы, и, может, именно от этого так паршиво?

Педру сверлил Веру выжидающим взглядом. Хоть бы раз сделал вид, что поверил словам! Но он никогда не прощал ей плохих масок. Учил, порой поощрял молчание или поддерживал игры. Но никогда не оставлял без внимания даже малейший самообман. И ей приходилось признавать правду и истинные свои мотивы.

Вера выдохнула и задумалась, подбирая лучшую формулировку для вопроса, который действительно ее волновал. И давно.

— Как вы любите? Что для вас любовь? Объясните мне, как вы видите это явление?

Улыбка ментора стала шире, он кивнул и сделал глубокий вдох, приготовившись выдать на-гора очередную лекцию.

— Суть любви универсальна и для людей, и для бештафер. Но ее виды и проявления весьма различны. Древние люди понимали в этом больше, чем кажется. В таких языках, как греческий и латынь, существует более десяти определений, каждое из которых на современный лад можно перевести как любовь. Часть из них вы уже могли встретить в писании, если все же изучали его по моей рекомендации.

— Изучала.

— Хорошо, тогда будем говорить в греческой системе. В ней выделяли семь основных видов любви. Строге — любовь родительская, родственная и наставническая, — ментор слегка склонил голову. — Прагма — отношения исключительно взаимовыгодные и расчетливые. Мания — навязчивое, неотступное желание овладеть, почти зацикленность и полная поглощенность объектом любви. — Глаза бештаферы сверкнули, а из-под верхней губы показались клыки.

— Я поняла, к чему вы клоните, даже жажду можно назвать любовью…

— Бесспорно. Следовательно…

— Дивы умеют любить.

— Но устроит ли такая любовь вас?

— Люди тоже могут быть расчетливыми циниками или маньяками.

— Могут, но вы не очень-то жалуете подобные проявления, и уж точно не соотносите их с понятием любви. Вы больше цените, например, филио — любовь дружескую, братство и товарищество, людус — любовь-игру, маленькое эгоистичное развлечение ради получения удовольствия.

— Буря эмоций…

— Да, и все же. И наконец, эрос — средоточие страсти и романтики, то, что вы, люди, чаще всего и называете любовью. И то, по чему судите нашу способность любить. Не слишком справедливо, правда? Оценивать нас по вашим критериям… Только лишь по тем желаниям, что испытываете вы. В то время как наши страсти для вас сродни жесткости и животным инстинктам.

— А разве желание сожрать — не инстинкт?

— Это больше чем инстинкт, это такая же страсть, как ваше стремление уложить объект вожделения в свою кровать. Что в сердцевине своей имеет глубинное желание единства. Вы знаете, что при поглощении хозяина у дива не наступает ломка? Да, приходит боль, одиночество и сожаление. Память не дает покоя, но это все такие мелочи по сравнению с ломкой, которая разъедает изнутри все твое существо…

— Хотите сказать, что дивы умеют любить, просто понимают любовь по-своему?

— Чувствуют по-своему. Понимать и нам, и вам нужно правильно. Только так можно найти истину и сделать осознанный выбор.

«Любовь — это выбор», «подобную силу нельзя подчинить, можно только принять величие и попытаться понять, прежде искренне…» полюбив!

— Ментор, почему у меня такое чувство, что все эти годы, вы не просто показывали мне, как найти свою суть, но учили любить?

— Потому что однажды я увидел, что вы можете научиться.

Это нужно было обдумать. Вера обхватила себя за плечи, ежась от ночного холода. Мысли в голове скакали хаотичными всполохами. Образы и лица, чужие слова и судьбы. Друзья, влюбленные… сказки и истории, принцессы и драконы. Чтобы хоть как-то сконцентрироваться, Вера зацепилась за очередное всплывшее лицо и повернулась к Педру.

— Ментор, вы же вращаетесь в самых высших кругах?

— Да.

— Раз уж говорим о любви, разрешите спросить?

Он кивнул.

— Что произошло между Александром и Софьей?

— В каком смысле?

— Ну… я помню тот Новый год, когда они гостили в поместье вдвоем, они казались счастливыми.

— Возможно, не казались, а были таковыми. Это были хорошие дни, даже я остался доволен, несмотря на то количество снега, которым вы меня закидали.

— Тогда почему велено об этом не вспоминать?

— Так тайна же. Императрица болела, а не разгуливала по вашему парку под руку с самым ужасающим существом.

— У них тоже не было шанса?

— Шанса на что?

— На любовь?

Бештафера задумался. Было видно, что он не просто подбирает слова, а сам пытается что-то осмыслить. Наконец Педру посмотрел Вере в глаза.

— Был. Если мы говорим о настоящей любви. И я даже склонен думать, что Александр использовал этот шанс.

Вера округлила глаза.

— Да ладно?! — она перешла на шепот. — Ничего же не было. Ну потрепала она его по щекам, собакой не считается! А роман они бы не смогли скрыть. Вообще никак.

— Именно. Вы уже изучили юриспруденцию и современное право, а я немало вложил в вас общих представлений об устройстве этого мира. Представьте, что было бы, узнай мир, что русская императрица близка с императором Пустоши?

— Ее бы сразу сместили. Слишком большой риск захвата монарха. Софья бы потеряла все: авторитет, корону, страну… А дальше снежный ком…

— Верно. Чем выше положение и влияние, тем большую цену приходится платить за их сохранение. Иногда невозможную, болезненную цену отказа от собственных желаний, соблюдения рамок и добровольного ношения оков.

— Тогда о каком шансе на любовь вы говорите, если был только путь отступления? Он же просто… ушел?

— И это была любовь… и есть… реализованная единственно возможным способом…

— Реализованная? Они в разных мирах!

— Вы все еще мыслите по-человечески эмоционально, моя дорогая сеньора. Посмотрите, к чему привело желание просто быть рядом. К нескольким сломанным судьбам, и еще неизвестно, что будет, когда Академии узнают об этом. А ведь это просто студентка и рядовой фамильяр… а вы предлагаете подобную авантюру императрице и императору? Еще раз: погубить жизнь любимого человека — это любовь или несколько иная страсть? В каком из проявлений истинная суть любви для этой ситуации?

— Суть… вы сказали проявлений семь. Но назвали шесть. Какой последний вид?

— Когда я давал вам простые ответы? — хитро улыбнулся Педру. — Вы умница, сеньора. Думайте. И поймете сами, тем более я прямо указал вам, где искать.

— Вы невыносимы.

— Зато любим.

Он хитро прищурился, но Вера только отвела взгляд.

— Выходит, старые книги правы, нам не сойтись на этой дороге? Ваша любовь — жесткий для нас инстинкт, наша — ненужные вам эмоции.

— Все несколько сложнее, — вздохнул ментор. — Дело не в жестокости и ненужности, а в восприятии. Людям свойственно ожидать ответную любовь именно в том виде, в котором они ее дают. На дружбу вы хотите видеть искреннюю дружбу. На наставничество — преданность ученика или опору наставника, на страсть — ответное желание. И знаете… для умного бештаферы нет никакой сложности дать ожидаемое. Стать другом, учителем… и в это даже можно поверить. Но если речь зайдет о романтике, если вы захотите видеть дива любовником… — он сделал выразительную паузу, и тишина заставила Веру поднять голову и посмотреть в глаза бештафере, поймав неожиданно печальный взгляд. — Я могу быть любовником, и весьма искусным, и при наличии силы и связи найду в близости не меньше удовольствия, чем человек. Могу быть последним романтиком. И поначалу вы будете в это верить. Но если у вас есть хотя бы капля мозгов, чтобы не забыть, бештафера — не человек, в вашем сознании все больше и больше будет нарастать диссонанс. Вы начнете замечать, что там, где вами движет чувство и желание, с моей стороны только расчет и маски. Перестанете принимать эту обоюдную игру, потребуете искренности, а увидев ее, назовете меня бесчувственным и жестоким циником, отказываясь верить, что по любви можно давать без ожиданий и действовать в том, что тебе безразлично. Вы не сможете смириться с этой разностью и сами сделаете себя несчастной, но обвините в этом меня.

Снова повисла пауза. Они стояли в шаге друг от друга. Вера не решалась отвести взгляд, словно боялась потерять это странное неуловимое мгновение, когда стало совершенно очевидно, что от безразличной академической лекции не осталось ничего. Только шаг, один ничтожный шаг, который так хотелось сделать вопреки чужому многовековому опыту, строгой отповеди и собственному разуму.

Словно прочитав ее мысли, Педру покачал головой и повторил:

— Вы сами сделаете себя несчастной. Так есть ли смысл начинать что-то столь обреченное?

— Саудаде…

— Да… — на его лицо вернулась улыбка, не ехидная менторская, а какая-то совершенно иная, почти уязвимая и нежная. — Если в этом мире и есть что-то вечное, так это мои саудаде…

Педру протянул руку и коснулся пальцами бантика за Вериным ухом. Она склонила голову, прижимаясь щекой к его ладони.

— С вами трудно спорить, ментор, вы, как назло, всегда оказываетесь правы.

Рука ментора начала ускользать от ее лица, пальцы на миг коснулись подбородка, и Вера потянулась за ними, продлевая прикосновение, подняла голову, словно подставляясь под соленый морской ветер, такой далекий и желанный, всегда отзывающийся холодным порывом на тревожный шум прибоя.

— И все-таки…

Не было понятно, кто сделал этот последний шаг, но Педру склонился над Верой, окутывая своей силой, одновременно успокаивающей, но заставляющей сердце биться сильнее…

— И все-таки вам не следует ночью гулять по крышам, — раздался звонкий голос.

Вера вздрогнула, а Педру шумно выдохнул и, подавив раздраженное рычание, медленно повернулся к Диане.

— Ай-яй-яй, Верочка, ну что же вы творите?

Вера зажмурилась и уронила голову на плечо ментору. «Забери меня отсюда, умоляю». Педру мягко отстранил ее от себя, на секунду крепко сжав плечи. «Если бы я мог…», — послышалось ей в очередном порыве ветра.

— Добрый вечер, Диана, ты, как всегда, бесцеремонна.

— Сказал прилетевший ночью в чужую Академию под амулетом блокировки. Я пыталась связаться с тобой, скажешь, не заметил?

— Старательно игнорировал, я не отвлекаюсь во время лекций.

— Ну-ну, настолько, что время отбоя тоже предпочитаешь игнорировать? Студентам уже полчаса как положено быть в постельках.

— Ты застала колдунью на крыше, ночью, в объятиях бештаферы, а тебя волнует комендантский час? Похвальная исполнительность.

— Ментор! — чуть не взвыла Вера. — Вы не помогаете!

— Любовь, даже обреченная, это прекрасно… но не после отбоя, — погрозила пальцем наставница. — Госпожа Вера, в корпус, живо. — Указала она на лестницу. — А ты — вон. — Палец уткнулся в ментора и сразу же в небо.

— Я вернусь утром с официальным визитом и полным пакетом документов. Сообщи ректору, что под угрозой была тайна моей Академии и я пресек опасность в соответствии с приоритетами. Пусть отправят людей в особняк Шанковых. Там раненый див и невменяемая колдунья. Сеньора Аверина мне очень помогла, так что ей следует выписать поощрение, а не взыскание.

— Я видела твое поощрение, с нее хватит. Вера, вы все еще не в постели.

Вера хмуро пошла к наставнице, которая переместилась к небольшой двери, ведущей на внутреннюю лестницу. Плакали ее курсовой проект и спокойная жизнь, Диана наверняка расскажет обо всем, что видела и слышала Вознесенскому, перед которым девушка всего пару часов назад изображала неприступную крепость… С другой стороны, раз так, то и терять особо нечего. Вера обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть застывшую у края крыши фигуру с черными крыльями.

— И все-таки, ментор…

Педру посмотрел на нее через плечо.

— …как хорошо, что вы не король…

— А вы не императрица, — улыбнулся он и растаял среди ночных теней.

Диана оставила Веру, только когда студентка закрыла дверь своей комнаты и погасила свет.

Над темными очертаниями привычных предметов медленно колыхалась на ветру занавеска. Вера поежилась и подошла к окну, чтобы закрыть ставни. И не сдержала смущенной улыбки. На подоконнике лежала роза. К ее стеблю розарием был привязан сложенный вчетверо тетрадный лист. Вера взяла цветок, вытащила и развернула записку. И сразу нахмурилась. Знакомым витиеватым почерком были написаны всего две строчки:

«Мы смотрели не туда. Приготовьте образцы».

Утро воскресенья обещало быть спокойным, приятным и неспешным. Пока кто-то не начал требовательно стучать в дверь. Алеша, удивленный ранним визитом, бросил на стул спортивную кофту, которую уже собирался надевать. Обычно колдуны не шастают по чужим комнатам до утренней пробежки, разве что кто-то сегодня вообще не спал.

Алеша открыл дверь и увидел на пороге Веру. Девушка провела рукой по щеке, растирая слезы. Глаза ее были красные, волосы распущенные и немного спутанные, а в руке колдунья держала непочатую бутылку португальского вина.

— Надо поговорить, — тихо сказала она и подняла бутылку повыше.

Алеша молча посторонился, пропуская подругу в комнату, и закрыл дверь.