Путь княгини

Глава 21

Александр Меньшиков

В съемной квартире, находящейся на последнем этаже старой пятиэтажки, коридора как такового не было. Открыв дверь, гость вставал перед выбором: три шага прямо – упрешься носом в дверь кухни; два шага влево – беспрепятственно попадешь в жилую комнату, точнее, в комнатушку площадью едва ли больше десяти квадратных метров.

Дневной свет, струящийся сквозь намытые оконные стекла, позволял в деталях рассмотреть убранство. В углу сиротливо жался древний, как мамонт, полированный шкаф. Чуть дальше у стены притулился темно-зеленый продавленный диван. Напротив, через узенький проход, стоял его брат-близнец. Стандартная берлога для двух мужчин-работяг.

И все же с первого взгляда становилось понятно, что здесь живет женщина. Об этом говорили и ситцевые шторы, хоть и застиранные, но подхваченные новыми лентами, и вязаные салфетки, прикрывающие истертые подлокотники диванов, и круглый домотканый коврик, лежащий на дощатом полу. А главное – аромат жареных пирожков.

В том, что хозяйка дома, инквизитор был уверен: из-за кухонной двери просачивался не только запах выпечки, но и эмоции. Судя по ним, Матрена-Ефросинья ждала гостью. Ту, которую безгранично любила и считала своей дочерью.

«Не знает, придет ли Маша, но истово верит, что когда-нибудь ее девочка все же переступит порог этого дома. – Отчего-то у него, многое повидавшего мужчины, запершило в горле. – Пирожков, вон, для нее напекла».

Он глянул на Марию. Та не отводила взгляда от тонкой двери, закрывающей вход в кухню. Вдруг инквизитору показалось, что девушка реагирует именно на эмоции названой матери. Выходит, способности эмпата у подселенки все так же активны?!

«Этого не может быть! – не в силах поверить, возразил Алекс сам себе. – Самопроизвольная активация способностей после блокировки считается невозможной. А над Машей еще и поработал сам верховный инквизитор, причем в моем присутствии. До сих пор помню, как малышка корчилась от боли».

Маша беззвучно шагнула вперед.

В эту же секунду кухонная дверь распахнулась. Бесконечно долгое мгновение Ефросинья молча смотрела на гостей. Вернее – на одну гостью.

– Доченька…

Это одно слово вмещало столько счастья, что у инквизитора перехватило дыхание. Маша рванула вперед, крепко обняла названую мать, что-то тихонько ей сказала. И Алекс осознал, что подселенка плачет.

Справа от мужчины хлюпнула носом Наталья. Не выдержав, она поставила сумки на пол и робко шагнула вперед. А после, словно решившись, подошла к обнимающимся женщинам, уткнулась «тетке Матрене» в плечо. Та с материнской нежностью погладила ее по волосам, прижала к себе. Громко всхлипнув, Наташа разревелась.

«Мне тут делать нечего», – оценил обстановку Алекс.

Повернувшись спиной к выплескивающим эмоции женщинам, он открыл дверной замок и покинул квартиру. Быстро сбежал по лестнице, вышел из подъезда, провонявшего кошачьей мочой и остановился на ступеньках, с наслаждением вдыхая свежий воздух.

Рассказав Марии, чем планирует заниматься в ближайшие три часа, Алекс не солгал. Он действительно собирался наведаться к ювелиру. Но затем его путь лежал в офис ростовского отделения инквизиции.

До начала «боевых» действий в хуторе Большой Лог Александр хотел пообщаться со старшим инквизитором. Этот человек, отвечающий за работу инквизиторов в южном регионе, если пожелает, то сможет ответить на многие вопросы. Ну и заодно выделит пару штатных сотрудников для ареста зарвавшегося старосты.

***

Когда и как ушел Александр, я не заметила. Не до того было, эмоции названой матери накрывали с головой. Так, как она, никто и никогда меня прежде не любил. И угрызения совести из-за того, что я, в общем-то, самозванка, меня не терзали. Деревенской дурочки Маши Ивановой больше нет. Ефросинья теперь моя мама. Точка.

Вдосталь наревевшись, я умылась под краном в кухне и уселась за колченогий стол. Опухшая от слез хуторянка втиснулась в узкую щель между столешницей и стеной, схватила пирожок и с блаженной улыбкой махом откусила половину.

Она-то почему рыдала? За компанию? Да и пусть. Главное, что сейчас ей хорошо. По-настоящему хорошо.

Лучащаяся от радости Ефросинья поставила перед нами щербатые кружки с горячим киселем.

– Вы ешьте, ешьте, не стесняйтесь, – предложила, скромно вставая в уголке.

– Садись с нами, – приглашающе махнула я рукой.

– Насиделась уже.

– Мама…

Это волшебное для сироты слово щекотало язык, оставляло приятное послевкусие. И теперь, в отличие от первой встречи с Мартеной-Ефросиньей, оно давалось мне очень легко. Почему? Наверное, просто пришло время.

Женщина улыбнулась мне так, что сердце защемило от счастья. Подвинув табурет, она села рядышком, оперлась локтем о подоконник и прижала к щеке ладонь. В кухне сразу стало уютнее, а на душе – тепло-тепло.

Как же хорошо, когда у тебя есть мама.

Отхлебнув напиток, Наталья замычала от восторга.

– Тот самый, клубничный! Обожаю!

Я пригубила кисель. Поддерживаю, очень вкусный! Неожиданно проснувшийся аппетит побудил потянуться к пирожкам. Наевшись и напившись, я сыто откинулась на спинку стула. Тот протяжно скрипнул, словно жалуясь на нелегкую судьбу.

– Мебель совсем никудышная, – посетовала Ефросинья. – Но мы с тобой, Машенька, и в гораздо худших условиях жили. Если сравнивать, то здесь роскошные апартаменты. Ваши сумки я перенесла в комнату. Одежды у вас немного, вся в шкаф войдет. Оба дивана раскладываются, так что спальных мест хватит всем. Одеяла, подушки тоже имеются. Тесновато, конечно, но свет есть, вода из крана течет, плита работает, как и холодильник. Все у нас с вами, девочки, будет хорошо.

Она подбадривающе улыбнулась. И ни одного вопроса, почему мы к ней явились с вещами. Безусловная готовность помогать, оберегать.

Непрошеные слезы вновь защипали глаза. Судорожно вздохнув, я взяла Ефросинью за руку.

– Ты ведь уже догадалась, что мы с Наташей ушли из школы.

Я не спрашивала – утверждала. Женщина кивнула и вновь не стала выпытывать, что же такое у нас там случилось.

Наташа дожевала очередной пирожок, с сожалением покосилась на изрядно опустевшую миску. Очевидно понимая, что в нее больше не влезет, вытерла жирные пальцы о полотенчико и чинно сложила руки перед собой.

– Это еще не все новости. – Я погладила запястье Ефросиньи. – Вчера я получила удостоверение личности на имя княгини Марии Георгиевны Алайской, а сегодня утром вступила в права наследования. Кроме особняка в Ростове, моей собственностью являются обширные земли. На их территории находится хутор Большой Лог.

Женщина сжала мою руку.

– Про хутор это точно? Ошибки нет? – переспросила она осторожно.

И вновь не спросила, почему я не послушалась доброго совета. Не попеняла на то, что так быстро раскрыла свою тайну, хоть она просила не делать этого как можно дольше. Как же мне с ней повезло!

– Ты, как и все, отдавала старосте взносы, которые он якобы передавал в казну.

Это тоже не было вопросом. Судя по тому, как Ефросинья нахмурилась, я угадала. И ее слова догадку подтвердили:

– Каждый месяц. Все семь лет, что мы с тобой там жили.

– Он всех в хуторе обманывал. Нагло врал целых восемнадцать лет! – Наталья в порыве чувств шлепнула ладонью по столешнице. – Вор и подлец наш староста!

Подскочившая кружка опасно остановилась на краю стола, отчего русоволосая красавица слегка порозовела.

– Извините. Не сдержалась, – пробормотала она смущенно, возвращая беглянку на место.

– Это всего лишь кружка. Даже если бы разбилась – не страшно, – успокоила хозяйка скромного жилья. Вспомнив о чем-то своем, Наташа тяжело вздохнула.

– Мам, скажи, пожалуйста, как часто люди князя Ростова появлялись на хуторе?

Ефросинья глубоко задумалась. Подняв свободную руку, она поправила платок. Я проследила за этим действием, отметила густоту волос. И осознала, что моя названая мать отнюдь не дама в почтенном возрасте. Более того, она очень даже симпатичная. Одни ямочки на щеках чего стоят! Сколько же ей лет? Еще вчера я думала, что хорошо за шестьдесят, но сейчас она выглядела примерно на пятьдесят. Ну ладно, на пятьдесят с малюсеньким хвостиком, истинный возраст женщины – еще та загадка. Но ей еще жить да жить!

– Машенька, а ведь не припомню я, чтобы они приезжали в Большой Лог, – наконец заговорила Ефросинья. – В других местах, где мы с тобой жили, то и дело мелькали, а тут за все семь лет – никого. Лишь перед тем как я собрала вещи и в Ростов к тебе поехала заявился человек князя. И то с определенной целью: спрашивал о пропавших девушках. Меня он не пытал, кто такая да откуда, даже документов не спросил.

И вот как это понимать? Я-то решила, что названую мать человек князя конкретно напугал, и она, от страха бросив дом, умчалась на первом утреннем автобусе в большой город. А теперь вопрос на засыпку: почему поехала именно в Ростов? Во-первых, в этом городе живет враг: хозяин Ростовского княжества. Во-вторых, тогда «Матрена» еще не знала, что ее любимую дочь нашли, спасли и отправили на обучение в школу магии. И показанная по телевизору передача не может быть причиной: репортаж о выживших девушках-самородках вышел после того, как женщина сорвалась с обжитого места.

Забрезжила какая-то смутная мысль, но, так и не оформившись, пропала. Сделав себе зарубку на память, я решила отложить расспросы на эту тему до более подходящего случая. Сейчас меня волновало иное: почему князь Ростов абсолютно не интересовался тем, что должно было стать его собственностью? Во всем положился на пройдоху старосту? На мой взгляд, предположение не выдерживает критики. Нет, здесь что-то другое.

– Мань, какой у нас дальше план действий? – толкнула меня локтем Наташа. – Помню, что Александр предлагал тебе подумать вместе с ним. Но какие-то идеи у тебя наверняка уже есть.

– Есть. – Я кивнула. – Хочу переехать на постоянное место жительства в Большой Лог. Предлагаю вам обеим поехать со мной. Правда, мой дом занят, придется выселять из него семью старосты. Самого Артемия, скорее всего, сдам в полицию. Ну а потом пообщаюсь с хуторянами. Это программа-минимум на завтра. Не вижу причин ждать.

– Алевтина, жена старосты, баба голосистая и зловредная. Орать будет и упираться, – угрюмо сообщила Наталья.

– Сто процентов, – согласилась Ефросинья. – Кроме Алевтины и самого старосты, в доме живет их младшая дочь с мужем. Трое деток у них: девчатам семь и пять лет, а сынишке полтора года.

– Кошмар какой, – пробормотала я.

– Маш, а может, их не надо пинком и на улицу? Дай им неделю, чтобы собраться и спокойно переехать восвояси, – предложила Наташа.

– Это, конечно, по-людски. И домишко у нас за балкой пустой стоит, жить есть где. Но коли законная владелица земель, пусть и на время, в нем поселится, хуторяне расценят это как слабость, уступку. Решат, что юной княгине незазорно сесть на шею да ножками болтать, – возразила Ефросинья. И, словно прочитав мои мысли, с сожалением продолжила: – По-хорошему, доченька, тебе бы в этой квартирке перекантоваться, пока страсти не улягутся. Но ты-то собралась в хуторе постоянно жить. Поэтому, как разворошишь осиное гнездо, уезжать сразу не стоит. Деревенский люд горазд на выдумки. Судачить начнут, кости тебе перемывать, насмехаться. Дескать, испугалась княгиня, удрала от греха подальше.

– Значит, придется с воплями и скандалами выселять многочисленную семью старосты.

Я недовольно поджала губы и вздохнула. Взрослые люди переживут, а вот детей жалко. Но какие варианты?

– У меня есть идея! – воскликнула хуторянка, подняв указательный палец. – Степка Потапов дом у леса построил – загляденье, ничуть не хуже господского терема. И мебелью уже полностью обставил. Маш, давай я позвоню Степе? Сам-то он с мамкой живет, а домина пустует. Номер его мобильно помню. Звоню?

– Степан – это который младший сын Лукерьи? – уточнила я, припомнив рассказы Натальи.

– Он самый. И уж кому-кому, а Наташе точно не откажет, – усмехнулась Ефросинья.

Девушка густо покраснела, нервно затеребила косу.

– Звоню? – повторила она.

Я кивнула, и подруга, кое-как выбравшись из облюбованной щели, достала телефон.

И в этот момент я почувствовала, как напряглась названая мать. Не понимая, что случилось, глянула на Ефросинью. Та неотрывно смотрела на хуторянку.

Набрав номер по памяти, Наташа приложила мобильный к уху.

– Я в комнате поговорю, – шепнула нам, прикрыв рукой динамик. И поприветствовала собеседника: – Степ, привет! Узнал?

Проводив девушку глазами, Ефросинья с силой потерла лицо.

– Доченька, Наталья-то наша в положении. Срок не больше суток. От одаренного понесла, ребятеночек со способностями будет, коль она решится рожать, – заметив мое изумление, женщина пожала плечами: – Я из простых, но даром не обделена, причем он у меня получше, чем у многих аристократов, будет. Да и знания есть. Училась у превосходных лекарей, покуда ныне почивший князь Ростов не отправил меня в услужение к своему незаконнорожденному сыну князю Алайскому. Так что учти на будущее: я не только вижу беременность, но еще и многое другое умею. Кости аль мышцы срастить, зуб восстановить, ну и прочее.

Я слушала и очумело хлопала ресницами. Слов нет, сплошные эмоции.

Быстро глянув на пустой проход, Ефросинья тихо спросила:

– Ты знаешь, кто отец?

Я провела пальцем по ободку пустой кружки.

– Минувшую ночь Наташа провела с выпускником факультета инквизиции. По обоюдному согласию. Но ни она, ни ребенок ему не нужны.

– Вот оно как, – сурово прищурилась женщина.

– Все даже хуже, чем кажется. Этот моральный урод прекрасно осведомлен о том, что заделал ребенка. Он испугался, что Наташка к нему начнет приставать, и намеренно унизил ее после ночи любви. Да так, чтобы наверняка его возненавидела. К сожалению, Наташа о своей беременности еще не знает. Понимаю, что надо ей рассказать, но… То одно, то другое. Да и не придумала еще, как убедить ее оставить малыша.

– Убеждать нельзя, – покачала головой названая мать. – Это только ей выбирать. И выбирать осознанно. Но она обязана знать, чем ей грозит прерывание беременности, – закончила очень тихо.

– Все в ажуре! – радостно воскликнула хуторянка, влетая в кухню. – Степан согласился! К тому же предложил нам заезжать хоть сегодня и жить сколько захочется. В том доме я уже была. Он чудесный!

– Молодец, – похвалила Ефросинья и строго объявила: – Хочу тебе кое-что показать. Садись.

Наташа растерянно посмотрела на меня, а затем, протиснувшись на прежнее место, настороженно уставилась на «тетку Матрену».

Не меняя тона, та потребовала:

– Дай руки. Закрой глаза и не дергайся.

Выполнив этот приказ, Наталья замела. Спустя долгую паузу она с восхищением прошептала:

– У меня в животе искорка… Она такая красивая, теплая, живая. Что это?

– Эта искорка – твой ребенок, – сообщила Ефросинья, отпуская руки девушки.

– Нет. Этого не может быть, – не веря, замотала головой Наталья.

– Отчего же? Ты здорова, тот мужчина, с которым провела ночь, тоже. Вы не предохранялись. Учитывая, что у тебя лекарский дар, итог закономерный: ты беременна. Если решишь оставить, то у тебя родится одаренная девочка. Убьешь ее – больше никогда не сможешь забеременеть. Это особенность женщин с такими способностями, как у нас с тобой.

Наташа побледнела до синевы. Закусив губу, она, казалось, перестала дышать. С отчаянием посмотрела на меня. В ее взгляде плескался мучительный вопрос.

Собравшись с духом, я ответила:

– Михаил забыл о контрацепции. Он не желает нести ответственность за ребенка, поэтому постарался побольнее тебя уязвить. Сам признался Алексу.

– Мразь. Боже, какая же он мразь, – на грани слышимости прошептала хуторянка.

– Девочка, перед тобой стоит очень сложный выбор, – с материнской добротой, но и на удивление со стальными нотками в голосе произнесла Ефросинья. – Оставишь малышку – жители хутора непременно начнут злословить, тыкать в тебя пальцем, дружно осуждать. Вполне вероятно, даже мать откажется с тобой общаться. Если же убьешь свою дочь в утробе, то никто ничего не узнает, люди не станут думать о тебе плохо и жестокие слова в спину кидать. Возможно. Как говорится, был бы человек, а причина для сплетен всегда найдется.

Наташа обхватила себя руками, задрожала.

– У тебя есть месяц. Я никогда не брала этот грех на душу, но как прервать беременность знаю. Если поймешь, что не выдерживаешь, что больше не вынесешь злых, обидных слов, подойдешь ко мне. Научу, как приготовить питье. Выпьешь его и через час скинешь дочь. Но прежде чем принимать окончательное решение честно ответь себе на вопрос: а что меня ждет, если я лишу жизни свою дочь?

Наташа скукожилась, опустив голову, сжала ее руками.

Мое сердце разрывалось от сострадания, но ни я, ни моя названая мать помочь ей не могли. Эта восемнадцатилетняя девочка подошла к своему личному распутью, где каждая из дорог, увы, не легче другой.

– Привет, – раздался голос Алекса.

Я молча повернулась на звук. Эмпату объяснять ничего не понадобилось, он понял все сам. Но и что в этом деле не помощник, мужчина тоже понимал, а потому никак не прокомментировал царившую на кухне давящую атмосферу.

– Маша, – позвал инквизитор. – Я за тобой.