Наставникъ

Глава 9

Ярославль, 11 сентября, 1810 года.

Давно я не входил в аудиторию с таким трепетом и волнением. Словно только что окончил педагогический институт и иду на свой первый самостоятельный урок.

Это, наверное, сродни тому, что испытывает артист, выходя на сцену. Ты можешь быть опытным актером, сыграть в десятках спектаклей, сняться в кино — но мандраж перед выходом на публику будет преследовать тебя всю жизнь. Не у всех так, но у многих.

Пусть я не актёр, чтобы знать это наверняка. Впрочем, каждый учитель — в каком-то смысле артист. Его зрители — не только ученики, пусть они и сидят в первом ряду, но и родители, занимающие партер, администрация, взирающая на все действо из ложи. Нередко зрителями становятся и посторонние люди, которые не имеют отношения к школе, ну, если только не учились в ней когда-то. Эти обязательно будут следить за твоей жизнью — чтобы ты не опорочил честь и достоинство учителя, вдруг появившись в трениках у магазина с бутылкой пива. А ведь и учителю порой пива хочется. Не злоупотребить, но под хоккей всю свою жизнь ограничиваться только квасом?..

Вдох-выдох. Ни пуха мне, ни пера!

— Здравствуйте, — произнёс я с маской невозмутимости и деловитости, входя в кабинет.

Около двух десятков голов демонстративно отвернулись в сторону. Никто не встал, не поприветствовал меня. Я выдержал небольшую паузу. Затем взглянул на классную доску. Там каллиграфическим почерком, белым мелом по темно-синей доске, было написано: «Грязный поступок».

— А это хорошо, что вы сразу же написали тему начальной части нашего урока, — сказал я. — То, что вы признали свой поступок грязным, сиречь недостойным — сие уже путь к исправлению.

Внешне я не показал, что возмущён. Эмоции эмоциями, но рассудок мой холоден и остр. Мне нужно поставить эту картину к свету так, чтобы ученики сами повернулись ко мне. И не для того ли я всю свою прошлую жизнь не прекращал учиться и работать над собой, чтобы справиться и здесь со сложной ситуацией?

Пауза рисковала затянуться, а ученики по-прежнему сидели с отвернутыми головами, протестуя и не желая смотреть на меня. Что ж… схитрим.

— В древних обществах и государствах рабы не смели посмотреть на своего господина. Они отворачивали головы, лишь бы хозяин не почувствовал их взгляд. Вот так же должны были сидеть, лишь слушать своего господина и распорядителя их жизни, — сказал я, присаживаясь за учительский стол.

Не сразу до всех дошёл тонкий намёк на толстые обстоятельства.

— Вы… назвали нас рабами? — возмущённо спросил один из учащихся — тот парнишка, за которым гнался Егор.

Как там его? Захар. Гляди-ка! Отпор хулиганам дать не может, а с учителем пытается препираться. Дешёвый способ заработать авторитет. Кто тут по списку Захар… Один был с таким именем, Захар Федорович Леонтьевский.

«Хм… Знакомая фамилия,» — пролетела мысль.

— Нет, ученик Леонтьевский, я не назвал вас рабами. Ну, если только вы — не рабы собственных обид. Это тоже своего рода лишение свободы — быть во власти обиды. Нужно быть выше этого. Я же не обиделся на то, что, когда проснулся, у меня под ногами было целое корыто грязи. Кстати, если в следующий раз случится что-то подобное, уверен: сегодняшним конфузом вы не отделаетесь. Я тоже был молодым: и учеником, и студентом. Так что знаю немало о том, как оконфузить товарища, из того что вам пока недоступно. И речь не о науках, — сказал я, наблюдая, как весь класс, наконец, повернулся в мою сторону.

Мальчишки смотрели строго. Но… они уже смотрели на меня.

— Итак, господа, примем этот заголовок: «Грязный поступок»… Мы действительно можем разобрать это нынче. Но тогда всплывёт очень много подробностей, коих некоторые из вас явно хотят избежать. Или мы перевернём эту страницу нашего знакомства и всё-таки приступим непосредственно к учёбе? — нужно было быстрее выруливать, иначе на весь урок растянутся эти разбирательства.

Уж сколько я прений на активах и месткомах выслушал! Дело это долгое и малополезное.

В классе повисло молчание. Тишину нарушали лишь шорох одежды и скрип ученических скамей — ученики осторожно, кося то вправо, то влево, переглядывались, стараясь оценить реакцию друг друга. Сорванцы! Видимо, сперва договорились держаться вместе и до конца, а нынче, когда и нужно чуть сдать назад, не знают, как поступить.

— Хорошо, господин учитель, мы согласны перевернуть страницу, — сказал за всех Егор. — Эту страницу. Следующая может быть… всякой.

— Так и есть, ученик Костромской. Как и вы — чистая страница. И что туда напишет учитель, ваши родные, кто занимается воспитанием, — тому и быть в этой книге. И смотрите, в особенности вы, господин Костромской, чтобы на этом листе не оставить больших клякс, — сказал я.

Егор посмотрел на меня с уважением. Да мне и самому понравилась аллегория. А он лидер… Безусловный. Наверное, только заучка Захар ему и перечит. Потому и хотел Егорка проучить всезнайку. А и поделом! Человек должен развиваться гармонично. И то, что кто-то умён, никак не отменяет, что должно бы стремиться быть еще и сильным. И справедливым, и честным, и преданным.

— Что ж, так уж божьим повелением было дано, что нынче я веду у вас урок, а не господин Соц. Если наши недоразумения улажены, то я сейчас выйду за дверь, потом войду — и вы будете приветствовать меня так, как должно, — сказал я и, не дожидаясь реакции учеников, вышел за дверь.

За дверью я выдохнул, но тут же вновь набрал полную грудь воздуха — и решимости.

Может показаться, что с детьми очень легко — достаточно прикрикнуть, чтобы они замолчали. Но нет. Быть учителем на уроке — словно жариться на костре, сжигая самого себя. Организм тратит множество ресурсов, чтобы контролировать аудиторию, следить за поведением учеников. Они же каждый со своими проблемами, эмоциями. А тут еще и период взросления… Это нелёгкий труд — особенно если учитывать, сколько всего нужно знать и как важно уметь увлечь детей. А отбывать на работе, не работая… Так во всех профессиях есть и лодыри, и таланты.

— Итак, господа, у нас с вами урок естествознания, — констатировал я, раскрывая учебный журнал.

Я сделал небольшую паузу, глядя на учеников, стоящих по стойке смирно. Они по-прежнему смотрели недоверчиво, но всё-таки мы уже налаживали контакт.

— Можете занимать свои места, — сказал я, а после паузы, пока ученики рассаживались по партам, спросил: — Могу ли я поинтересоваться, что вы изучали давеча?

Естествознание — предмет обо всём и ни о чём в частности. Это обобщённое название всех тех научных дисциплин, которые ещё не стали полноценными. Тут и химия, и физика, и география, и, возможно, даже история. Так что чему учить — полет фантазии, если только нет четкой программы. Но мне таковую не предъявили.

— Господин Соц рассказывал нам древнюю историю — о том, как люди могли жить после изгнания из рая, — сказал Захар. — Как был кто-то, кто жил до Александра Македонского.

На него посмотрели многие так, словно он только что предал Родину. Но ученик словно не замечал этих колких взглядов. Ему было важно оставаться самым… Ну, если в силе никак, то самым умным, внимательным и успевающим.

— Любопытно… — задумчиво сказал я, при этом позабыв даже порадоваться, что историю проходят.

Я был готов и к географии, и к биологии с физикой и химией. Было такое, и нередко, что приходилось заменять коллег по разным предметам, даже и тем, которые, казалось, враждебны гуманитарному складу ума. А история… Так она моя — женского рода, оттого и любимая особо, как близкая женщина.

Что преподать? Понятно, что древней истории здесь никто не знает. В лучшем случае расскажут о Древней Греции и Риме. Кто-то там до Македонского… Смешно, но явно же древнее Геродота не заглядывают, а Гомера все еще считают исключительно сказочником. Открыть, что ли, им Трою? Найти сокровища Елены?

Я внутренне усмехнулся. Прекрасно понимаю, что сейчас собираюсь сделать то, что не прибавит мне популярности в педагогическом коллективе. Я буду лучше коллеги, честнее, глубже. Но, как говорил несравненный Аристотель: «Платон мне друг, но истина дороже!»

Я не из тех, кто будет привирать и откровенно лгать лишь для того, чтобы коллеги согласились пообедать со мной за одним столом. Впрочем, пока я не вхож ни в какие общества из-за поступков моего предшественника. И вряд ли мои уроки способны усугубить и без того плачевное положение.

Так что, откинув все эти номенклатурные мысли, я внимательно посмотрел на класс. Вроде бы, готовы слушать, но так, без искры в глазах, без интереса. Один парнишка так и вовсе от скуки уже раскачивал свою скамью.

— Решили поломать ученический стол? — спросил я, когда провокация, очередная уже, стала затягиваться.

За моей реакцией наблюдали уже все. А этот раскачивался все сильнее, придерживаясь руками за стол.

— Скамья на железе, стол також, — отвечал мне этот сорванец.

— Сожалею, что у вас голова не железная, иначе точно нечего было опасаться, — сказал я.

Класс заулыбался, кто и засмеялся. А вот провокатор засмущался и прекратил ерничать. И кто это у нас такой? Я посмотрел на лист бумаги, на котором были начерчены парты и написано, кто за какой сидит. А вот это было удобно.

Провокатором был Бернард Густав Меерхольц. М-да… немцы еще. Ничего, их тоже будем учить Россию любить. Еще обнимать березки будут и умиляться.

— На железе, говорите, что стол? Итак, мы начнём урок с того, что я назову «занятными знаниями». Вот, к примеру: знаете ли вы, что уже 5 000 лет назад, когда образовались первые государства, железа у людей ещё не было? Любой предмет из этого металла стоил настолько дорого, что равнялся едва ли не трём человеческим весам в золоте. Притом что золото тоже было редкостью, — сказал я и сделал паузу.

По-моему, это отличный ход: ученики, мечтающие стать богатыми и осыпать себя золотом, задумаются, как можно было бы заполучить три собственных веса в золоте. Но в самом вопросе была заковырка — Я и взял-то паузу, чтобы посмотреть, поймут ли ученики противоречие в моих словах.

— А как же это могли быть вещи из железа, если его ещё не было? — негромко, словно стесняясь, спросил Егор.

Он не удостоился презрительных взглядов. Явный лидер. И по всему видно, что парню хватает усидчивости и ума, чтобы понять противоречие.

— Вы, Егор, молодец, что подметили это. Но я не оговорился. Изделия из железа всё-таки были — из метеоритного железа. Оно очень редко падало с небес, и, найдя такое, из него изготавливали несложные железные предметы, — сказал я.

Я понял, что попал в точку: ребята действительно заинтересовались. Такого факта они знать не могли — в этом времени почти никто не осведомлён о древней истории. Ещё не раскопаны гробницы фараонов, не исследованы храмовые комплексы в Египте, в Луксоре. Эра археологии только зарождается.

— Вот, господа, в истории бывает немало таких каверз. Но я предлагаю вам окунуться в неё ещё глубже — на тридцать или даже сорок тысяч лет назад, — сказал я интригующим голосом, сопровождая слова жестами.

Учитель не может быть безэмоциональным, если хочет, чтобы его уроки любили — не заучивали из страха, а познавали суть.

— Итак, представим… — я старался усилить интригу. — Холодно. Очень холодно, как бывает только зимой. Но нужно выживать, а печей нет, и домов — ни деревянных, ни кирпичных — не построить. Даже берёзки, если и растут, то ниже человеческого роста…

— Жуть! — сказал один ученик, розовощёкий пухляш.

— Пш! — зашикали на него остальные.

— Как прокормиться? — продолжил я. — Ведь выживать нужно. И вот идёт он… Мамонт… — я выпрямился и уже спокойным тоном спросил: — Вы слонов видели?

— Да! — почти хором ответили ребята.

— Так вот, мамонт похож на слона, но выглядит еще больше и страшнее. Весь волосатый, с большими трёхметровыми бивнями, которые выступают из его рта и способны за раз оттолкнуть десяток человек. Он идёт и жуёт своими четырьмя зубами ту самую маленькую тундровую березку. Смотрит на него человек, одетый в кожи плоховыделанные, натирающее тела, а нижней рубахи и нет, не научились еще шить. Вот она — еда, одежда и строительный материал для жилья…

Я описывал охоту на мамонта, само это животное — старался добавить как можно больше красок, рассказать живо, художественно. Чем больше я замечал любопытных глаз, направленных на меня, чем чаще видел открытые рты, тем сильнее чувствовал, как нарастает напряжение в этой тишине и все больше распалялся, чуть было не войдя в раж.

— Да не бывает такого! Сказки сие, — сказал Егор.

— Готовы ли поручиться за слова свои? Или не находили больших «земляных крыс»?

Тот заолчал. Он, было видно, слушал меня с приоткрытым ртом. Но потом словно бы очнулся, что-то вспомнил — и опять пошла провокация. Однако учителю нужно уметь не только реагировать, но и игнорировать провокации, тем более, что остальные ученики ждали рассказа.

— Так как же его бить? Копьё? А можно ли одному человеку справиться с таким чудовищем? — всё это звучало как сказка, но я старался наполнять её фактическим материалом.

Уверен, что после сегодняшнего урока ученики хорошо запомнят, кто такие мамонты, как выживали люди, как строились жилища и каково было их общество.

— А как? Вот вы как хотели сорвать урок? — усмехнувшись, спросил я.

Ответили мне не сразу.

— Вместе, чтобы все… чтобы коли наказывать, то разом всех, — отвечал Егор.

— Так что? Ответил ли я на вопрос о том, как мамонта бить? — спросил я.

— Вместе бить, дабы не один, а многие люди охотились разом, — сказал Захар, ревностно встретивший то, что отвечает кто-то другой, но не он.

— Да, можно и огромного зверя убить. Но только когда все дружно, вместе, яму ему выкопают и туда загонят добычу. И мораль этого какова? — говорил я, задавая проблемные вопросы.

— Когда нас много, так и с большим зверем справиться можно, — сказал один из учеников.

— Когда мы едины, мы непобедимы! Вот так, господа ученики, — подытожил я с улыбкой.

Закончился первый урок. Нахлынули двоякие ощущения. Тут и лёгкая степень эйфории (если у этого явления есть степени), или же это был тот самый катарсис — особое чувство от принятия прекрасного. Урок, ну если он от души, да подкрепленный опытом преподавателя… Это отдельный вид искусства. И я только что насладился этим искусством.

С другой же стороны — усталость.

Звонков тут не было. Хотя бы один из надзирателей, так тут назывались дежурные, в основном, из инвалидов войн, следил за временем и ходил с колокольчиком. Отчего-то его не использовал. Несложно же пройтись между всего-то четырьмя аудиториями, что были сейчас заняты… Или нет, даже и тремя.

Но звонков было не слыхать, а пока я сориентировался по шуму в коридоре: значит, коллеги уже отпустили своих учеников. Ну и лучше всякого будильника учителю подскажет время окончания урока поведение учеников.

Они неизменно под конец занятия становятся рассеянными, смотрят друг на друга, ища поддержки, кто же первый осмелится напомнить наставнику, что его время закончилось. А что с ними спорить или время тянуть? Они правы, да и в таком состоянии давать ученикам материал уже точно нельзя.

Я не знал, какой должен быть перерыв между двумя уроками, но знал другое: учителю желательно после каждого урока побыть если не наедине, то уж точно без учеников. Как артисту настроиться в своей гримерке нужно на спектакль, такие же функции имеет для учителя учительская.

Наверное, это как в спорте — подходы. Можно делать какое-то упражнение, к примеру, десять повторений, но пять подходов. Между каждым подходом должен быть небольшой перерывчик, а то ненароком можно перестараться, перенапрячься.

Но учительской здесь не было, либо же это я не знаю, где она находится. Так что я просто вышел за дверь, за углом оперся спиной пошарканную стену да выдохнул. Тут, из-за немного выступающей из стены колонны, сам собою соорудился закуточек, где хоть спи, никто не заметит.

— А ну стой! — услышал я буквально в нескольких шагах от себя.

Я даже обернулся, как будто кто-то в такой грубой форме мог обращаться ко мне. Собирался посмотреть этому наглецу в глаза, но увидел часть кирпичной стены, от которой, по всей видимости, буквально недавно отвалился кусок штукатурки. Вспомнилась песня из покинутого мной будущего. Так вот… не перемен требуют наши сердца, а сперва бы ремонт сделали.

— Стой, тебе говорю! — голос был требовательным.

И это мне уже крайне не понравилось. Так захотелось остаться безучастным, избежать новой проблемы, а ею уже не просто пахло, но смердело.

И выдохнуть-то не успел. Вот только… Разве можно делать вид, что все хорошо, когда, на самом деле все плохо?

Ну что ж, сперва послушать, а дальше вынырнуть из тени и показать себя.

Так и живем. Кто-то стремится навстречу звездам, а кто и к яме бежит. Мне бы только оттолкнуться и, как те птицы, воспарить над всеми проблемами и невзгодами, перелетая любую яму.

И почему люди не летают? А потому, что в них много того, что не тонет!