Наставникъ

Глава 21

15 сентября 1810 года, Ярославль.

Конечно, теперь досадно, что я раньше не заметил, какие у него глаза, такой цвет бы запомнился. Оно, конечно, что на них смотреть, куда приятнее утопать в женских, нежных и манящих. Но теперь, встретившись взглядом с Митричем, я понял, что в его глазах таилась какая-то… злость. Словно хищник, он гипнотизировал, завораживал, подчинял своей воле.

Я даже не заметил, как в его левой руке вдруг оказался кистень — короткий, увесистый, с мешочком песка на конце. Без малейшего колебания он попытался обрушить его на меня. В последний миг я успел склонить голову, и удар просвистел в одном ногте от виска.

Митрич не растерялся. Он тут же занёс оружие для нового удара — с размаху, с оттяжкой, вкладывая в него всю свою звериную ярость. Когда удар не достиг цели, он слегка наклонился в ту же сторону, куда улетел набалдашник его кистеня, по инерции. И в этот миг я атаковал.

— Хех! — выдохнул я, целясь кулаком в печень.

Но этот оборотень оказался на удивление ловким. В долю секунды он доворачивает кистень, и мешочек с песком, пусть лишь по касательной, но всё же ударяет меня в бровь. Кожа лопается, горячая кровь тут же заливает глаз, стекая по щеке.

— Ах ты, курва! — выкрикнул я, теряя терпение.

Не раздумывая, я жестко, пыром бью по коленной чашечке. Плевать, если я разворотил ему сустав, сейчас не до сантиментов. В такой схватке либо ты, либо тебя. Да и какая разница, сможет ли он потом ходить? Главное — чтобы не смог отрицать своей вины, чтобы одним своим существованием подтверждал мою правоту.

— А-а-а! — закричал Митрич не своим голосом, словно раненый зверь.

Колено — это больно.

Он вновь, уже снизу, попытался ударить меня кистенём, но в этот раз я полностью контролировал ситуацию. Ловко уклонился от мешка с песком, сделал шаг вперёд и пробил прямой удар в корпус. Противник, хотя стоял всем весом на одной ноге, только лишь пошатнулся.

Ещё один шаг — и я всаживаю кулак ему в нос. Я слышу треск, глухое мычание, и вот уже Митрич поплыл. Пошатывался, словно бы судно на волнах.

Вернее, мог бы шататься, если б не колено, из-за которого уже через миг он рухнул в пыль.

— Ну что, большому кораблю — большое плавание, — пробормотал я, доставая из внутреннего кармана верёвку.

Пока он лежит, я быстро связываю ему руки за спиной. Он дёргается, пытается вырваться, но пара жёстких пинков по рёбрам заставляют убийцу угомониться и принять свою судьбу.

Подхватив душегуба за здоровую ногу, я волоку его в дом. Пол скрипит под тяжестью тела, а в воздухе витает запах пота и страха. И этот аромат нечистот, помоев… Прав был купец — уж точно исключительная особенная примета. Не унюхать невозможно.

— Извольте объясниться, что здесь происходит? — неожиданно раздаётся голос из одной из комнат.

Я оборачиваюсь. Картина маслом: держа поверженного Митрича за ногу, я стою посреди коридора, и ручеек крови течёт, заливая мне глаз, по щеке по щеке. А на пороге стоит смутно знакомый человек.

Память услужливо подсказывает: это Александр Семёнович Беспалый, один из преподавателей Демидовского лицея. В голове вспыхивают обрывки воспоминаний о том, что мой реципиент уважал этого человека, поэтому никакого желания послать его куда подальше у меня даже и на автомате не возникает.

— Сергей Фёдорович, вы с чего же слугу нашего, как курицу безголовую, тащите? — спросил Беспалый, недоумённо хмуря брови. — Что тут происходит? Вы пугаете меня.

— Александр Семёнович, — ответил я, стараясь говорить спокойно, — слыхали ли вы что-нибудь про душегуба?

— Да и как же не слыхать, — выговорил он каким-то загробным голосом, видимо, уже начиная догадываться, к чему всё идёт. — Неужто вы ловили его вместе и пострадали? Но тогда…

— Вы не совсем верно угадали, — всё ещё пытаясь выровнять дыхание после схватки, я вынужден пуститься в разъяснения. — Вы видите охотника со злодеем…

— Святый боже, — досточтимый коллега перекрестился.

Как и я, он не мог поверить, что такой вот простой да неловкий Митрич — и есть ярославский душегуб.

— Александр Семёнович… могу ли я вас попросить, пока буду его сторожить, сходить в полицейскую управу и прислать сюда городовых? — обратился, не теряя времени, я, мысленно радуясь, как ловко получается избавиться от неожиданного свидетеля.

— Безусловно, безусловно. Но… вы уверены, это наверняка он? И… у меня вот только занятия… Но смею надеяться, что проректор Герасим Фёдорович сильно серчать не станет, коли узнает, что у нас тут вершится, — пробормотал Беспалый.

Он ещё с десяток секунд стоял полубоком, не отрывая взгляда от меня и распростертого на полу Митрича. Кажется, даже не моргал. Затем, чуть ли не спотыкаясь, быстрым шагом направился к выходу — в сторону полицейской управы. Ишь как шмыгнул! А ведь не молод уже.

Я тут же, потянув душегуба за ногу, затащил его в свою бывшую комнату. Здесь, по всей видимости, уже кто-то живёт — двери открыты, как и в другие комнаты. Вещи разложены.

Митричу на самом деле доверяли все постояльцы этого дома. Ни у кого никогда ничего не пропадало. И двери не закрывали, ведь Митрич если зайдёт, то приберется или воды оставит, а что найдёт — так всё положит на видное место.

Видимо, этот зверёк не гадил там, где кормился.

Ну а теперь пора привести его в чувство. Как раз сгодится ещё не убранный таз с мыльной водой.

— Где награбленное? — спросил я, выплеснув воду ему на лицо и нависая над ним.

— Что говорить мне? — прохрипел душегуб, глядя на меня с каким-то странным смирением. — Мне осталось лишь молиться за упокой души своей грешной. А если отдам тебе всё, то отпустишь меня?

— Отпущу, — солгал я, не моргнув глазом.

— А и забирай, я своё возьму. А если соврал мне, так ты, барин, на себя грехи мои возьмёшь, — тут же открыл он мне свою странную, почти мистическую логику.

Время поджимало — вот-вот городовые явятся.

— Так где? — повторил я жёстко.

— Под третьей половицей, в том чулане, что я занимал, — наконец, проговорил он.

Я ещё проверил, хорошо ли завязаны узлы на верёвке. Затем взял кистень и без колебаний стукнул душегуба рукоятью по голове. Пусть-ка полежит в отключке, так оно надёжнее.

Осмотрел оружие так и сяк. Нет, кистень не тяжелый, никаких иголок в нём не таится, таким убить сложно. Значит, жертв он, скорее всего, оглушал, а потом добивал ножом. Всё сходится.

Пройдя в чулан, я быстро отыскал нужную доску в полу. Нож легко поддел её — половица подалась без сопротивления. Никаких больше ухищрений — прямо под нею тайник.

Там — целая россыпь добычи: карманные часы (золотые, между прочим, большая редкость и признак высокого статуса), бумажные деньги, сваленные как попало, словно ребёнок конфеты поел и попытался скрыть следы своей шалости. Серебряные монеты, золотые кольца, браслеты, какие-то медальоны… Много чего.

Соблазн окунуть руки в эту груду богатств был огромен. Я не безгрешен — жаба так и придушила при мысли, что всё это уплывает у меня между пальцев.

«Можно взять хотя бы триста рублей, чтобы расплатиться с Самойловым…» — мелькнуло тотчас в голове.

Но нет, ведь это не клад, не находка — это чужие деньги и вещи.

Конечно, никто не будет ждать, что преступник не потратил из награбленного нисколечко, так что я всё же отщипнул из тайника десять рублей — в конце концов, мне нужно питаться и купить хотя бы новый воротничок, а за мои услуги и советы, как и за поимку опаснейшего преступника, мне пока что никто и не думает платить. Остальное аккуратно складываю в сумки, чтобы начать опись. Именно для этого я и хотел быстрее вскрыть тайник. Что-то мне подсказывает, что при таком уровне коррупции многое может прилипнуть к рукам городовых или даже губернского полицмейстера.

Двое золотых часов — уже немалая добыча. Мало кто устоит перед таким соблазном…

Собрав всё, я направляюсь в комнату, где оставил обездвиженного убийцу. Впереди — долгие объяснения с полицией, но главное уже сделано.

Теперь осталось только дождаться правосудия.

— Ах ты, сука! — вырвалось у меня, когда я увидел, как душегуб, словно гадюка, поджимая туловище, ползёт прочь из комнаты.

А я ведь нарочно приспустил ему штаны, чтобы не смог убежать. Видимо, он решил, что раз бежать не получается, то можно уползти. Не раздумывая, я пнул его ногой в голову — и вновь отправил в нокаут. Тело обмякло, голова безвольно откинулась.

Сам же я направился по открытым комнатам — искал письменные принадлежности. Руки слегка дрожали: адреналин ещё гулял по венам после схватки. Наконец, нашёл чернильницу, перо и стопку какой-никакой бумаги. Ещё с четверть часа у меня ушло на то, чтобы переписать все предметы, найденные в тайнике. Я старательно выводил каждую строчку. Пускай всё вернут и Соцу, и другим.

Однако вот и список дописан, а ни полицмейстер, ни городовые сюда не являлись. Коллега мой, Беспалый, уже должен был добраться до управы, отсюда недалеко. А служивые что-то не торопились.

— Обманул всё-таки ты меня, барин? — вдруг раздался хриплый смех Митрича.

Он приоткрыл глаза и теперь глядел на меня с каким-то безумным торжеством.

— Ну, с волками жить — по-волчьи выть, — ответил я холодно. — А ты скажи, зачем людей жизни лишал? Ради презренного металла?

— А что ж все эти барчуки да торгаши людям в жизни дают? — огрызнулся он. — То хорошо ли? Пусть я мужик, а всё ж…

Он начал рассказывать о своей судьбе. Сбивчиво, с горечью. О том, как жена его умерла, а дочь забрали в серальки, где пользовали, как хотели, хотя она была ещё ребёнком. Как он прибил за то приказчика, потом примкнул к войскам, даже с Александром Васильевичем Суворовым по Европам хаживал.

«Видимо, каждому убийце нужно оправдание своих поступков, — подумал я. — И благодарные слушатели, которые должны пожалеть и понять. Вот что движет человеком, когда он берёт нож и убивает другого».

Но все эти оправдания — пустое. Если человек переступает через самоё человечность, облик его меняется на звериный, и назад уже дороги нет.

— Небось, кого-то из служивых ты и прибил, чтобы взять его имя. А как с армии потом ушёл? — спросил я, пытаясь уловить нить его истории.

— Так прибил я уже после. Инвалида прибил. Ступню ему оторвало, вот и отправили служивого… — бормотал он.

В его словах крылось нечто большее. Скорее всего, это ещё один пример коррупции — прогнившая система, позволившая душегубу появиться в Ярославле. Может, мне было бы его и жаль, если б он только грабил, если бы не кровь на его руках.

Страшно представить, что должен чувствовать отец, когда его дочь забирают в серальки. Это только звучит, как детская шалость, но на деле — серьёзный изъян всего нынешнего общества. Помещики устраивают себе целые гаремы, чтобы пользовать крестьянок, считая, что это даже благо для девушек: их же, мол, кормят, одевают, иных даже «манерам учат». А то, что они должны при этом служить похотливым прихотям господ, — это уже не столь важно. Вот и придумали даже слово отдельное, чтоб хоть как-то прикрыть всю неприглядность явления.

Бывало ли где-то общество, где не лезут, чуть только отвернешься, все эти пошлости и низменные желания человека? Думаю, что нет. Но возникает вопрос о масштабе: когда-то этой мерзости меньше, а когда-то она прёт со всех щелей, уже и не стесняясь ни икон, ни взглядов людей.

Наконец, на улице послышались тяжёлые шаги, и в комнату ворвались двое городовых — румяные, с усами, со взмокшими лбами Гляди ж ты! Все же спешили, запыхались.

— Вот и есть душегубец и вор, — указал я на Митрича. — Работу вашу я исполнил. Благодарности буду ждать от губернского полицмейстера и извинений. Так ему и передайте.

— А с чего ж он душегуб? — засомневался один из городовых, потирая подбородок.

— Ну, тварь безбожная, признавайся! — пнул я ногой Митрича.

— Не душегуб я никакой, навет это всё! — всполошился убийца, дёргая связанными руками.

— Хорошо, я всё расскажу, — произнёс я твёрдо. — Научитесь, как нужно проводить оперативную работу.

И я начал излагать всё по порядку: как заметил странности в поведении Митрича, как опросил пострадавших, как привлек…

— Будет вам… Своих тайн не выдаю. Душегуба взял… Вот, принимайте, — сказал я, подумав о том, что я словно бы оправдываюсь перед городовым.

— А ну-ка глянь. Да ведь у него на правой руке шрам, укушенный. Мы уже искали такого… — сказал полицейский.

Значит, какая-то работа ими всё же велась.

— Вот ещё, — я указал на листы бумаги. — Здесь указано, сколько взято серебра, какие вещи найдены у убийцы. Так что не вздумайте сделать так, чтобы какие-нибудь часы, кольцо или серебряные рубли с бумажными деньгами вдруг «потерялись».

Городовые окинули меня странным взглядом — только что ещё сомневались, что тут к чему, потом обрадовались, а теперь смотрели, будто на отродье лесное. Наверное, если бы мы сейчас заговорили откровенно, они бы, как и Митрич, начали жаловаться на свою горькую судьбу: мол, если не украдут у порядочных верноподданных его величества хоть рубль, то детишки с голоду пропадут.

У каждого своя правда. Каждый оправдывает своё преступление. Но всё-таки разграбить не дамя.

«Через казачьего полковника попробую сделать так, — решил я, — чтобы список этот был размножен. Пусть все жители Ярославля, пострадавшие от душегуба, знают полный перечень награбленного».

Я взял оттуда золотые часы, но только чтоб взглянуть на циферблат. Через десять минут должен начаться мой очередной урок.

Раскланялся со всеми и поспешил прочь, несмотря на уговоры городовых остаться.

Мавр сделал своё дело, мавр может уходить. А ведь нужно ещё отвлечься на то, чтоб вычистить обувь — в горячке драки содержимое тех ваз, что нёс Митрич, пока меня не повстречал, кажется, попало-таки на носы.

А у меня впереди урок по биологии.

Насколько же недоработана нынешняя научная система! В один предмет, именуемый естествознанием, втиснута целая плеяда наук, которые нужно бы изучать отдельно: физику, химию, биологию, астрономию… Завтра, насколько я могу догадаться, мне предстоит вести и урок по физике — опять в рамках того же естествознания.

Я бы с удовольствием сосредоточился только на истории, но нет — приходится давать крохи из каждой дисциплины.

«Завтра, — подумал я, — нужно будет сесть и вспомнить учебники из Советского Союза. Там всё объяснялось чётко, логично, без этой мешанины. Может, удастся выстроить хоть какую-то систему…»

Ветер хлестнул по лицу, будто бы пытался помочь, пробудить, отрезвить. Мол, соберись и дай урок, достойный твоего опыта!

Мысли всё равно непрестанно блуждали в сторону того, что сейчас происходит в полицейской управе и как проходит дознание по делу Митрича. В голове то и дело всплывали его слова, его безумный смех, его попытки оправдаться… Но я усилием воли отогнал все эти размышления — ученики ждали.

И вот прозвучал условный звонок. Нет… не было такого. Сигналы, конечно, следовало бы внедрять повсеместно. А пока надзиратель идёт вдоль кабинетов и может постучаться лишь в один-два из них, сообщая о завершении урока, и это едва ли можно считать достойным способом организации учебного процесса. Шум, суета, опоздания — всё это мешало настроиться на работу.

Я вошёл в класс. Мы вновь начали с молитвы — прочли «Отче наш». Учащиеся — а это был мой любимый класс — делали это неохотно, сквозь зубы, кто-то даже закатывал глаза. Но я уже понял: именно эти начальные слова, эта короткая молитва, настраивали всех на нужный лад. Она словно создавала некий барьер между суетой за стенами школы и тишиной учебного процесса. Так что я для себя твёрдо выявил: обращение к Богу — не просто формальность, а действенный инструмент для создания рабочей обстановки в классе.

Биология. Она входила в общий предмет «естествознание», и, судя по тому, что я знал из прошлого — а я читал немало учебников даже и начала XIX века, — и по тому, что подсказывало мне сознание реципиента, нынче в педагогике господствовали две идеи. И одна из них, зубрёжка, считалась наиболее «правильным» методом.

Учащимся предоставляли целые отрывки из научного труда Карла Линнея и заучивали столько терминов — да ещё часто на латыни! — что голова могла пойти кругом даже у учителя, если бы у него не было этой книжки под рукой.

Никакого интереса к познанию это не вызывало. Скорее — отторжение, скуку. Но судя по тому, с какими глазами смотрели на меня ученики, тут они ждали чего-то другого. Чего-то живого, яркого, настоящего.

И я мог дать им это. Опираясь на опыт русского академика Сивергина — человека, который вполне мог бы написать труд и по педагогике, — я знал: без наглядности и ярких примеров ученикам крайне сложно понимать, о чём вообще идёт речь на уроке.

— А знаете ли вы, что некоторые живые организмы в природе умеют излучать свет? — начал я урок, обводя взглядом класс. Глаза ребят тут же вспыхнули любопытством. — К примеру, есть рыба-фонарь, которая может светить. Как вы думаете, для чего Господь наделил это создание подобными способностями?

Вот оно — проблемное задание, очередная попытка расшевелить мыслительные процессы учеников. Они должны думать сами, включать логику, приходить к выводам без готовых ответов.

— Для охоты? — вдруг произнёс один из учеников, который до того на всех моих уроках лишь молча сидел, уставившись в парту. Это был Бушуев, тихий и замкнутый парень.

— Всё верно, господин Бушуев! Вы молодец! — воскликнул я с искренней радостью.

На лице парня расплылась улыбка. Он тут же попытался её сдержать, но я успел заметить этот проблеск счастья. И понял: вот оно. После моего урока у него останется не усталость и раздражение, а радость, что отличился, и отличное настроение — без страха передо мной и предметом.

— Животный мир разнообразен, и многие животные ведут себя так, как человеку не свойственно, — продолжил я, чувствуя, как класс всё больше втягивается в разговор. — Возьмём лосей, — я усмехнулся. — Знакомый вам зверь?

— Да! — практически хором ответили ученики третьего класса.

— Тогда скажите: для чего лоси поедают мухоморы? — задал я следующий вопрос.

В классе повисла пауза. Никто не решался ответить. Я видел, как в глазах ребят мелькает растерянность, но за ней — живое любопытство. Они думали, прикидывали, искали ответ.

— А для того, чтобы убить всех тех организмов, которые поедают их изнутри, — наконец, ответил я. И, чтобы пресечь возможные неприятности — ведь ближе к лету мухоморы покажут свои пятнистые шляпки, а дети бывают любопытны, добавил: — Но мы должны твёрдо знать: то, что полезно для лося, для человека — смертельная опасность. Мухоморы есть нам нельзя. Ни в коем случае.

По классу прокатился шёпот — не страх, а осознание. Они поняли. И запомнят.

Урок пошёл дальше — легко, живо, с вопросами и ответами. И я чувствовал: сегодня я не просто рассказал им кое-что из биологии. Сегодня я научил их думать.

— Господин учитель, дозволите? — руку поднял всё тот же Бушуев, который, видимо, решил закрепить свой смелый поступок — впервые за долгое время заговорить на уроке.

— Дозволяю, — кивнул я, внутренне радуясь его активности.

— А у меня матушка порой натирает спину, которую у неё тянет, мухоморами. Но если они опасны, то не должно ли…

Тут послышались осторожные смешки среди учеников. Кто-то даже хихикнул в кулак, а кто-то удивлённо приподнял брови.

Я выдержал паузу, давая классу успокоиться, и ответил:

— И я желаю вашей достопочтенной матушке здоровья. И думаю, она знает, что делает. Многие ядовитые растения можно использовать в медицине. Но для этого нужно хорошо выучиться и точно знать, в каких пропорциях, сколько можно добавлять и как это использовать. Может, кто-то из вас ещё станет медиком — и тогда сия наука будет ему доступна.

В классе повисла тишина — не неловкая, а задумчивая. Я видел, как в глазах ребят загорается искра понимания: знания — это сила, а наука — не просто скучные термины, которые нужно запихнуть в голову только для того, чтоб не попасть под розги, а нечто, что может пригодиться в жизни.

И вот после такого живого обсуждения можно дать и немного сухого материала — под запись, чтобы выучили. Ну да, и нам не обойтись без зубрёжки, но всё-таки зазубривать надо бы то, что ты уже, по сути, понял.

— И вот вам задание на следующий урок, который, если даст Бог, у нас состоится через два дня, — объявил я, обводя взглядом притихший класс. — Каждый из вас возьмёт какое-либо животное: насекомое, бабочку, червя, собаку, кошку, сороку или ворону, кузнечика, жука… Постарайтесь, чтобы эти животные были разными — согласуйте между собой. И каждый должен рассказать обо всём, что увидит в этом животном: какие у него отдельные качества, чем оно питается, как живёт этот вид. Для этого можете использовать учебник господина Сивергина, если таковой имеется в библиотеке.

Я сделал паузу, давая ученикам осознать масштаб задания.

— Следующий урок мы начнём с того, что вы мне расскажете о своих наблюдениях. А мы, если они будут недостаточны, будем вас поправлять.

Произнося эти слова, я невольно задумался: не выпускаю ли я из-за увлечения наукой чёртика из табакерки? Мои ученики по округе будут теперь выискивать собак, а кто-нибудь, быть может, и залезет на чьё-нибудь хозяйство, чтобы на гуся посмотреть.

Поэтому я ещё раз напомнил всем о технике безопасности и о том, что далеко от гимназии им уходить воспрещено, а режим дня никто не отменял.

«Уверен, — подумал я, — что сейчас ребята проявят те самые качества, которые должны быть у каждого учёного человека. Ведь для того, чтобы понять, как животные выглядят, мало порой вспомнить это в своих фантазиях. Нужно наблюдать за повадками, пытаться заметить то, что другим будет неочевидным».

Выходил я с урока очень даже довольным. Получилось найти в предмете, который я никогда в жизни не вёл, что-то такое, что может заинтересовать детей и быть для них по-настоящему увлекательным.

Но едва урок закончился, надзиратель тут же попросил меня проследовать к выходу из гимназии. А на крыльце меня уже ждал сам полковник Ловишников.

Он был хмурым, смотрел исподлобья, будто собирался обличить меня в каком-то детском преступлении — например, в том, что я разбил любимую вазу его матушки. Рядом стоял казачий есаул — сын полковника — и глядел на меня с обидой, словно младший брат, которого я не взял в игру. А Никола и Петро качали головами, явно осуждая.

— Отчего же душегуба брал ты сам? Али не разумеешь, что я, казак, должен был также в том участвовать? — резко произнёс полковник, сверкнув глазами.

Как же хорошо, что они подошли к крыльцу гимназии именно сейчас! Из здания как раз, закончив и свои уроки, выходили мои коллеги, в том числе преподаватели Демидовского лицея, и многим было интересно, с чем тут стоял казачий полковник, о котором в городе знали многие и с которым были знакомы.

— Господин полковник, как я рад вас видеть! — расплылся в улыбке Шнайдер, один из учителей.

— Считай, что и я тебя рад видеть, — отмахнулся полковник, словно от назойливого комара.

А потом, совершенно неожиданно для меня, он подошёл, взял меня за плечи и расцеловал в обе щеки.

— Ай казак! Ай да молодец! — приговаривал он, крепко сжимая мои плечи.

Я прямо чувствовал, как взгляды окружающих обжигают всю эту сцену. И прекрасно понимал: полковник делает это специально, даже немного старается развернуть меня так, чтобы было выгодно для зевак, наблюдающих за происходящим.

Как будто уже что-то знал про то, как правильно снимать кино или, скажем, репортаж-сенсацию.

— Завтра же устрою приём! — громко объявил полковник. — И по случаю отбытия моего сына по месту службы, и по поимке душегуба! — а потом, уже шёпотом, добавил: — И быстрее об том объявлю, пока губернский полицмейстер не решил присвоить себе наши заслуги. И ты должен сказать, что кабы не казачки, то могло бы и не случиться взять душегуба. Но не говори ничего про того торговца. Мы ещё с ним покрутим… Но то после.

— Конечно, господин полковник, — ответил я во всеуслышание. — Я принимаю ваше приглашение на приём и буду рад вновь посетить ваш гостеприимный дом.

Это «вновь» я тоже специально выделил голосом. Теперь посмотрим, что у людей окажется сильнее: нежелание встречаться со мной в какой-либо компании — и потому проигнорировать приём казачьего полковника в отставке — или же любопытство, приказывающее смириться с тем, что и я буду нынче вхож в общество.

Но всё зависит от того, как я себя покажу на этом приёме. И я уверен: у меня найдётся чем удивить и, возможно, даже покорить здешнюю публику. Может, наконец получится выйти из тени…

От автора:

Авторитет из 21 века в теле сироты 1888 года. Питерская шпана еще не знает, что их новый вожак строит империю по законам 90-х. Жестко и реалистично! https://author.tod ay/reader/519416/4909708