Наставникъ

Глава 13

Когда учитель вышел из трактира, внутри заведения установилась тишина. Думал Самойлов, смотрела на своего хозяина его банда — ждали и ловили в его повадках ту реакцию, какую должны проявить. Ведь выходило пока, что Дьячков только что… Да чего уж сдерживаться в своих собственных мыслях? Прогнул, победил, можно даже выбрать иное слово: унизил Самойлова.

Но бандиты, собравшиеся вокруг уважаемого в Ярославле торговца, промышленника и мецената, уже привыкли: то, что им порой очевидно, на проверку выходит как-то иначе, иногда так и разительно отличается. А еще что привычно для отъявленных бандитов, то неприемлемо для Савелия Самойлова.

Вот только был еще один человек в этой компании, которому нужно было поддерживать свой авторитет. Ведь он на голубом глазу не видел разницы между собой и Самойловым, считал себя заместителем хозяина, а порой так и вовсе партнером.

— Хозяин, но отчего же мы отпустили его? — с горечью вселенского масштаба спрашивал Секач.

Ну не выдерживал он паузы.

— С чего это ты решил, что я должен отчитываться перед тобой хоть в чём-либо? — зло посмотрел на одного из своих подручных Самойлов.

Да — всего лишь на одного из. Что бы там ни думал бандит.

— Простите, хозяин, бес попутал, — повинился Секач.

— Что ж, коли больше дел у вас не имеется, я объясню тебе, как и остальным, почему так случилось. Или вы посчитаете, что я должен был залить здесь всё кровью и убить его? Думаете, полицмейстер вот так просто закроет на всё это глаза? — спрашивал Селиванов, хотя одновременно получалось, что он отвечал и сам себе.

Он был неглупым человеком, даже, наверное, очень умным, поэтому особо не хотел распространяться о своих отношениях с главным полицейским города. Зачем дёргать собаку за хвост? Тем более, когда это такая большая собака с чином подполковника, которую так просто не угомонишь.

А все почему? Да потому что Поликарп Ильич считает себя честным служакой, и это чувство губернского полицмейстера приходится прямо-таки засыпать деньгами, стремясь притушить огонь праведного гнева истинного верноподданного Его Величества.

Не особо и нужно было бы всем знать про договоренности Самойлова с губернским полицмейстером. Но он и другое понимал: держать в узде целую банду можно только в том случае, если тебя боятся и уважают. Так что своим головорезам он с намерением то и дело намекал на дружбу с полицией.

— Ну, это ясно. Ну а как же нынче? — спросил тогда Секач.

Вслух он того не произнёс, но выходило, что также спрашивал своего хозяина, как тот будет возвращать свой авторитет, если пришёл какой-то учитель-пьяница да и диктует свои условия. Пусть и тот учитель, кто справился с ними же самими, поставил Секачу синяк под глазом и выбил два зуба.

— Ты за это не беспокойся. Нахрапом сломать учителя не вышло — так я найду, как это сделать, — сказал Самойлов. — Сразу мне нужно было разумением справить все, а не страхом.

Потом он поднялся и направился к двери трактира. У самой двери остановился и повернулся:

— Всё оплачено. Можете погулять. Но чтобы ничего и никого не ломали. Трактир откроется для других с моим уходом, — сделал наставление бандитам Селиванов и вышел прочь.

В его голове уже давно был другой план — сразу после того, как Секач пожаловался, что Дьячков стал строптивым. Самойлов никогда не полагался только на одно решение. Если, конечно, вопрос требовал особого внимания.

А этот требовал. Еще как. Долги Дьячкова? Это важно, Самойлов принципиально не разбрасывался деньгами. Не столь важно, так ли нужны ему именно эти две сотни. Каждую копейку считает. Вот только учителя ранее прижимали и обыгрывали для разных задач. И теперь созрел вопрос, который смог бы решить именно Дьячков.

Но… для этого нужно учителя поставить в такое положение, чтобы он выкрутиться уже не смог.

Смеркалось. Легкий ветер, казалось бы, должен прогнать напряжение. Все же прошло? Я ведь не на войне, и вот так, на улице, когда многие могут увидеть, стрелять вряд ли кто должен. И нет в этом времени такого коллективного помутнения рассудка, как в середине 1990-х годов, которые я покинул. Только и слышно тогда было по телевизору и в хрониках, сколько убито людей.

Однако нож я всё же не убирал. А ну как решатся напасть из-за угла?. На ходу я ещё раз осмотрелся и за одним из деревьев вдруг увидел силуэт.

Остановился, поудобнее перехватил палку и нож. Приготовился к тому, что сейчас мне придётся показать все свои боевые навыки. Тут же дал себе зарок: пора начать тренировки. Конституция тела неплохая, но явно не боевая. А если мне приходится драться за свою жизнь, то уж лучше делать это с подготовленным телом. Хорошо, что я не поддался на реакции тела, диктуемые реципиентом, и не пытался избежать конфликта через бегство. Возненавидел бы себя.

Однако, как я ни присматривался, за деревьями тени больше не увидел. Наверное, мне просто показалось. Перенапряжение? Раньше такого не было и в зрелом возрасте, так отчего бы теперь. Или там все же был кто-то?

Я встряхнул головой и пошел в сторону гимназии.

— Господин Дьячков? — увидев меня, комендант растерялся.

Я смотрел на него прямо, и под моим взглядом он побледнел, а потом покраснел, и глаза у него забегали.

— Да, это я. И господин Самойлов сказал мне, что это вы, Илья Платонович, меня сдали. А ещё он сказал, что давно кутью не ел на чьих-либо похоронах. И раз уж с моими не удалось, то не против на ваших отведать, — сказал я, состроив максимально злое и решительное выражение лица. — Встречу с лукавым устроить?

Сказав это, я машинально перекрестился. И… это не вызвало у меня никакого отторжения. А ведь я не верующий! Не атеист, но в церковь заглядывал только как турист: посмотреть на архитектуру, оценить эстетику алтарей. Такой был околонаучный интерес. Или что-то еще меня влекло? Но я сам не признавался себе.

А сейчас… Здесь в каждом классе есть икона. И так и хочется мне перекреститься на нее. Сопротивлялся этим позывам. А зачем?

— Так что ж? Устроить?

Кривошеев сделал два шага назад и, если бы не упёрся в деревянные перила возле крыльца, то, возможно, и упал бы.

— Слушай сюда, Илья Платоныч. Ты что же, думаешь, что всё то, что ты делаешь, тебе с рук сойдёт? — говорил я, наседая на коменданта, чтобы мой шёпот особо далеко не распространялся.

Этот вор и мелкий бандит теперь дерганым движением сглотнул слюну и посмотрел на меня молящими глазами. Или в моём взгляде есть что-то такое, что явно говорит о решительности и о том, что я готов исполнить обещанное, или же в этом времени столь редко бросают по ветру слова, что привыкли верить даже самой нелепой угрозе.

Я, конечно же, не собирался убивать коменданта. Незачем проливать кровь, когда можно и более красиво всё решить. Если у волка волчья смерть, и это хотя бы благородно звучит, то у крысы подобной быть не может.

— С этого часа ты говоришь и делаешь то, что я скажу. Сейчас же ты приносишь мне пять рублей…

— У меня нет таких денег.

— Да ну, верно ли? А так? — раз, и мой удар в печень пришёлся в самую пору.

Я почувствовал, что он так и будет вилять передом мной, скользкий, что угорь, что надо показать: не только выражением лица и решительным голосом я страшен, а и ударить могу. А надо — и того жестче поступлю.

Впрочем, это не пригодится. Я вернулся со встречи с самим Самойловым, я ставил свои условия бандитам, что сидели в засаде на складе. И вот он я… Живехонек и перед комендантом.

Глаза человека напротив были наполнены страхом. А кто его знает, меня, психованного, может быть, я даже и решу убить этого человека? Ведь он меня здорово обидел. Да и к смерти в этом времени относятся несколько иначе. Даже благородные могут быть убийцами, если считать таковыми тех, кто застрелил своего оппонента на дуэли.

— Так что ж, найдутся пять рублей, верно? И мне нужны все сведения о всех преподавателях. Всё, что ты, скользкая пиявка, знаешь: у кого с кем адюльтеры в городе, кто какие странности имеет, кто про кого говорит. Я всё это должен знать, — сказал я, отпуская ворот сюртука.

Даже как будто бы заботливо расправил на Кривошееве воротник.

— Я не слышу от вас нужных слов, — сказал я, улыбаясь.

— Всё сделаю, господин Дьячков, — голосом человека, осуждённого на казнь, сказал тот.

Я оставил его и пошёл в свою комнату. Уверен, что в ближайшее время Илья Платонович сам побежит к своему работодателю. И нет, я не имею в виду господина директора, комендант будет жаловаться Самойлову.

Вот только, немного поняв, что это за человек, который сейчас у меня во врагах, кто есть такой Самойлов, думаю, что он и пальцем не пошевелит для того, чтобы вступаться за коменданта.

Тем более, что попросил-то я у этого смотрителя за хозяйством гимназии не так чтобы и много. Да, пять рублей — это нынче немалые деньги. Но стоит посмотреть даже на тот сюртук, в который был одет Кривошеев, чтобы понять: водятся у него деньги. И явно не с жалованья.

Ну а то, что я попросил его, ну, пусть не попросил, а потребовал, — рассказать о людях, работающих в гимназии… Разве же сложно? Это и вовсе можно считать дружеской просьбой.

Я, наконец, прошел внутрь и зашагал к себе. В пансионе было относительно тихо. Лишь только немолодой надзиратель ходил между комнатами и прислушивался, не галдят ли ученики, когда должны они спать.

Конечно, ребята галдели. Можно сказать, что даже откровенно издевались над пожилым человеком, явно служившим в русской армии и бывшим, возможно, даже участником великих событий, сражений ещё с самим Суворовым.

Тот хмурил брови и не знал, в какую дверь первой постучать, дабы угомонить наглецов. Я подошёл к нему.

— А ты найди возможность да расскажи ребятам, как воевал. Какими героями были и остаются русские солдаты. Они проникнутся, поймут, какой надзирает за ними человек — один из тех, на ком держалась и будет держаться слава русского оружия, — дал я ему совет.

— Благодарствую, ваше благородие. Так кто ж будет слушать-то. Да и как можно? Там жа недоросли, да все благородия… — сказал бывший солдат, у которого, как я только сейчас заметил, на правой руке было всего лишь два пальца.

Понятно, почему он не закончил свои дни в армии, а был списан. Так-то служат солдаты до самой смерти. И это для меня, человека из будущего, который ещё видел и другие подноготные воинской службы, было неправильным.

— А ты скажи всем, кто спросит, что на то была моя воля, как дополнительное занятие с рассказом о славных подвигах русского оружия. Так что это не ты вздумал, а я тебе наказал поговорить с недорослями, — сказал я.

Ведь вот она — опора для государства, для империи. Отпусти такого из армии лет так в сорок — так он ещё успеет и землю обработать, и семью завести, и детишек родить. Да и будет тогда до скончания своих лет благодарить того, кто дал ему всё это.

Как будто бы сейчас на Руси ощущается острый земельный кризис. Землицы пока хватает, а дальше ста километров от рек и вовсе никто не селится. Уверен, что и в причерноморских степях хватает земли, и на Донбассе, и в Поволжье её пока вдоволь. Не говорю уже про Дальний Восток. Можно же отставников и туда отправлять. Любых хунхузов такие сдержат, если наделить казацкими вольностями.

Ну да ладно. Не с моим нынешним положением в обществе думать об этом. Надеюсь, что здесь уместна приставка «пока».

Часов у меня не было, и это, безусловно, неудобно. Но, по ощущениям, сейчас было не позднее, чем десять вечера. Подъём на утреннюю молитву в лицее в семь утра.

Так что я подумал, что у меня достаточно молодой организм, чтобы выспаться и за пять-шесть часов. Время тратить зазря и впустую прожигать часы — это расточительство. Тем более, что у меня на столе стояла чернильница, в глиняной кружке одиноко располагалось заточенное гусиное перо, тут же была и небольшая деревянная ёмкость для песка да с десяток листов бумаги.

Что же первое написать? А тут смотря какую цель перед собой ставить. Наиболее дешёвый, как по мне, способ, чтобы проломить стену и ворваться хотя бы в местное общество, — это стихи.

Уверен, что, если бы я сейчас написал что-то вроде: «Я вас любил, любовь ещё, быть может…» или «Скажи-ка, дядя, ведь недаром…» — это произвело бы фурор на ярославское общество. Правда, с тем, чтобы явить этому миру поэму «Бородино», я несколько погорячился. Это можно будет сделать года так через три.

А что до любовной лирики Пушкина… А вот это опасно. Да, понимаю, что Александру Сергеевичу сейчас то ли одиннадцать, то ли двенадцать лет, но мало ли, какие мысли у этого человека уже рождаются. Всё же наш русский гений. И, может быть, уже у этого активного подростка в голове созрели некоторые строки его произведений.

Так что явных современников, таких как Жуковский, Державин, Пушкин, опасно трогать и выдавать их стихи за свои. Ведь еще время должно пройти, чтобы меня услышали. А тут… Или… «Боже царя храни» можно же…

Но я обязательно подумаю над этим, составлю стратегию, как продвигаться на поприще литератора. Ведь и кроме Пушкина, даже и Лермонтова, есть немало писателей и поэтов, которые ещё не родились, стихи которых отпечатались у меня в памяти.

Не воровство ли это? Может, лучше сочинит что-то своё?.

Но нет я уверен, что в России один поэт рождает другого. Успех одного человека делает его примером для иных, и другие стремятся повторить. Был Пушкин — и ещё во время жизни у него появилось огромное множество подражателей. И Россия получила Лермонтова.

Так что выходит наоборот: если я буду использовать великие произведения из будущего, то смогу обогатить русскую культуру многими произведениями. По их следам те же люди напишут иное, может, и ещё более гениальное, чем им на моей памяти довелось.

А еще более вероятным может быть то, что история изменится. Сейчас я не так чтобы и много могу сделать, чтобы изменять развитие России. Но… ведь бывает и такое, что отпечатавшаяся фраза, сказанная в юности, может стать девизом человека по жизни. И этих фраз, как учитель, я скажу немало. И кто его знает? Может старые, известные мне, гении не все себя проявят, но уж тогда обязательно появятся новые.

— Так, — проговаривал я, стараясь выводить чёткие линии, но получалось крайне плохо. — Пометим себе… гражданско-патриотическая поэзия.

Я строил чёткий план собственного развития. В конце концов, почему бы не стать всем тем, кем являлся при жизни Михаил Васильевич Ломоносов? И стихи писать, и наукой заниматься.

Или я начинаю вести себя как самовлюблённый павлин, которому хочется выделиться из серой массы русских митрофанушек? Ну, тех, кого учили чему-нибудь и как-нибудь. Хотя… нет, уж точно — нет! Дьячков был образован системно, я теперь это понимаю.

А еще каждому человеку свойственно, если он только с нормальной психикой, желать себе добра и быть в центре внимания. Но я руководствовался ещё и другим: а почему мне не забрать у других учёных, например, у тех же самых англичан, пальму первенства в некоторых изобретениях и открытиях? Взять тот же электрический телеграф, телефон, паровоз, электричество… Да тут просто поле непаханое.

Мне, например, еще когда сам в школе учился, всегда было приятно смотреть на таблицу Менделеева, или читать, что радио изобрел не какой-нибудь Маркони, а наш, русский ученый Попов.

— А вот это какое-то ребячество, — сказал я вслух, улыбнувшись своим мыслям.

Просто представил себе учебник физики будущего, и как его листает какой-нибудь американец или британец.

— Мистер титчер, — спросит у учителя любознательный ученик, — а почему в учебнике напротив важнейших физических открытий только русские имена?

— Да потому что, Джон, они варвары и лапотники, неучи и отсталый народ, погрязший в своем невежестве, — ответит учитель.

И посмотрит ученик на своего наставника недоверчивыми глазами, так как прекрасно будет понимать, что варвары не могут создать практически целиком учебник по физике, совершив все самые важные открытия, что были сделаны в XIX веке.

Улыбнулся своим мыслям, даже чуть было не рассмеялся в голос. Представил недоуменные выражения лиц учителей из Англии или Франции. И так захотелось быстрее написать все учебники, аж кляксу большую поставил на листе бумаги.

— Тук-тук! — негромко, словно бы стеснительно, постучали в дверь.

Я напрягся: теперь стоит ожидать всего чего угодно. Тихо подошёл к двери, прислушался, нет ли разговора или топота множества людей. Но нет: через далеко не самую прочную дверь слышалось только тяжёлое дыхание коменданта.

Открыл дверь. Поймал на себе злобный взгляд Кривошеева, но тут же перехватил пять серебряных рублей — пять таких увесистых, что и ладонь оттягивали, кругляшей. Комендант решил не откладывая сделать то, о чем я так «дружественно» и «любезно» его только что попросил.

— Ходят слухи, что Шнайдер ходил к директору и жаловался на вас, что вы вызвали его на дуэль. Теперь он собирается пойти к градоначальнику или в полицейскую управу. Дуэли-то запрещены, — было видно, что комендант. вроде бы, по моей же просьбе сообщал мне эту новость, но при этом и злорадствовал. — Еще…

— Поздно нынче. Завтра со всеми новостями по всем делам прошу ко мне, с самого утра. На молитву не пойду — буду слушать вашу исповедь, — сказал я, после чего демонстративно закрыл дверь.

Деньги… Первые деньги в этом времени. Желание пойти расплатиться с Митричем почему-то довлело на меня: долг, который у меня висел к этому человеку, давил на меня намного более других. А еще мне нужен свой человек. Не информатор, как Кривошеев, а тт, кто сходил бы куда-нибудь. А в лучшем случае, так за кем-то и проследил.

Никого более на горизонте не виднелось. Так что нужно подкупать лояльность Митрича, так как самому мне все дела не вынести. Однако утро вечера мудренее, не обязательно мне тратить сейчас своё время и в потёмках искать кого-то по всей гимназии.

Так что я продолжал свои письменные занятия, стараясь всё же меньше делать клякс. Даже не представляю, как писали бы пером люди того поколения, что учится в девяностые годы XX века. Сейчас у них поголовно шариковые ручки.

А вот мне не было особо сложно писать пером, так как почти всю свою жизнь я им работал, ну, может быть, только железным.

Закончил с планом завоевания мира… Это, конечно, шутка. План своего развития — не больше. Там пока не так и много пунктов, а, скорее, желания. Ну а после стал расписывать методичку по археологическим раскопкам.

Книга «Полевая археология СССР» Даниила Антоновича Авдусина когда-то была выучена мной практически наизусть. В последний раз я её перечитывал, как и другие монографии выдающегося ученого, сразу, как узнал о его смерти, 3 июня того года, из которого я и попал сюда.

Многое из неё, конечно, сейчас и вовсе не актуально. Но где-то с половину я решил переписать и во что бы то ни стало издать. Сейчас вообще никто не занимается раскопками, при любой стройке попросту уничтожая культурное достояние. Потом, в 19 веке, это будут делать варварским образом: не копать, а рыть, ямы, просто извлекая артефакты, причем больших форм.

И вот на седьмом исписанном листе я сломал единственное перо. Остатки его заточил, благо бандитский нож был острым. Но почему-то оно оказалось слишком хрупким и тут же ещё раз сломалось.

Возможно, этим какие-то высшие силы подсказывали мне, что пора бы ложиться спать. Или, теряя усидчивость, я терял и навыки заточки пера. Терял то, чего никогда не имел? Да уж, это вряд ли!