Наставникъ

Глава 10

Ярославль, 11 сентября 1810 года

Я словно бы ушел в тень, чтобы не отсвечивать. Чувствовал, что могу что-то интересное услышать. У меня, наверное, сработал учительский инстинкт, особенно активизирующийся либо на перемене, либо в свободное от работы время. Это когда учитель уже на подсознательном уровне умеет спрятаться: быть невидимым, безликим, словно тот человек плаща и кинжала, заправский шпион.

А это для того, чтобы, когда ты в магазине берёшь бутылку вина, дабы провести культурно вечер с женщиной, тебе вдруг со всех концов гастронома не стали говорить: «Александр Николаевич, здравствуйте! И как мой Ваня учится?» Ваня при этом будет переминаться с ноги на ногу, поглядывая на стайку других моих учеников, которые станут ждать, когда это их товарищ улизнёт от опеки матери.

А ты стоишь в потёртых штанах, в старом свитере и с бутылкой вина… Не самого дорого, ибо на учительскую зарплату не разгуляешься, но твоя дама, впрочем, всё знает и не привередлива.

И вот теперь я притаился. И буквально за углом, в нескольких шагах от себя, услышал шаркающие шаги — человек идёт неуверенно или боится.

— Аристарх Иоганнович… — услышал я нерешительный голос Егора.

Твою же в маковку. А русских тут, что ли, совсем не было? Импортных только можно ставить учить русских детей?

— Чего мямлишь? Сказывай, что на уроке было? — голос, требующий от парня доклада, был мне знаком.

Это один из тех учителей, что с утра в столовой вели себя, словно бы они-то царских кровей, а к ним подсел обедать мужик.

— Так, сделали мы, значит, то, о чём просили вы меня, — нерешительно говорил Егор. — И написали и носы воротили, выказывая свое неудовольствие.

Судя по голосу, говорил он всё это, глядючи в пол.

— Урок сорвали? На место этого выскочку поставили? Так, так, сказывай дальше! — с совсем уж неприличным нажимом говорил коллега.

Ну таких коллег, как и подобных друзей, за одно место — да в музей! И вот так тоном разговаривать с учениками… С моими учениками! Я не позволю. Так что… Выйти из тени!

— А что, собственно, происходит, господа? — сказал я, выныривая из-за угла.

Егор от неожиданности сделал два шага назад, но никак не мог отвести от меня взгляда — и упал бы, если бы не упёрся спиной в стену. Глаза учителя, того, что наседал на парня, казалось, как в том голливудском мультике, вот-вот выкатятся из глазниц и начнут жить собственной жизнью. А я бы ещё эти глаза ногами поймал да придавил.

— А вы что же, подслушивали? — взяв себя в руки, сказал коллега.

Коллега-то коллега, но всевдо-учитель, не наставник, а мразь. Статист, порочащий профессию, а не тот, о котором с заглавной буквы скажешь.

— А вы, сударь, слишком громко говорите. И слишком опрометчиво ведёте себя, — сказал я, а потом совершенно другим тоном, даже, может быть, ласковым, обратился к Егору: — Ступайте, сударь, этот разговор не для ваших ушей. Ступайте, скоро начнется второй наш урок.

Егор был бы только рад свинтить, побыстрее да подальше. Но едва дернулся в сторону — и тут же оглянулся, словно бы ещё и разрешения спрашивал у этого самого Аристарха Иоганновича. На меня… на него.

— Идите, Егор! — с металлом в голосе сказал я.

Парень ушёл. На, а то, что здесь происходит, мне стало уже предельно ясно. В своей насыщенной биографии я и подобное встречал.

И теперь резко развернулся в сторону своего оппонента, сказал, глядя прямо ему в глаза:

— Тебе, сука, морду бить? Или отважишься на дуэль? — зло сказал я, чуть было не взяв за грудки паразита.

Всё-таки посчитал, что хоть немного, но благородство проявить должен. И так уже для того времени, в коем мне приходится нынче проживать, я сказал чрезмерно грубые слова, как если бы в компании уголовников обозвал оппонента супругом курицы. Накалил, так сказать, обстановку до предела.

— Да как вы смеете! Вы… вы мужик! — сказав это, мой оппонент даже зажмурил глаза.

Наверное, ожидал, что прямо сейчас ему прилетит по фэйсу тот самый мужицкий кулак. И, может быть, это и случилось бы, если бы я на некоторое время не впал в недоумение.

Экое обзывательство! Мужиком меня назвал — и думает, что обидел! Всё-таки нарративы человека из будущего выбить из себя мне пока что сложно. Я не сразу понял, что он меня очень даже оскорбил. Ох уж это сословное общество! Сталина на вас нет!

— Так в чём же ваш выбор? Я могу назвать вас далее скотиной, мразью, подлецом… Но возымеет ли это действие? Сдаётся мне, что если кого-нибудь из вас, ну, из тех, кто нынче утром нос кривил в столовой, я хорошенько не проучу, то вы так и будете вести себя, как мрази, — сказал я.

Краем зрения заметил, что в метрах десяти от нас, спрятавшись за дверью, ведущей в аудиторию, выглядывал ученик.

Подобные сцены между учителями должны бы происходить не прилюдно, а как-нибудь наедине, тет-атет. Но уже сказаны слова. И такие…

Мой оппонент съёжился. Куда ему дуэлировать? Дядечка, явно склонный к ожирению, с ужасным зрением, так как даже невооружённым взглядом видно, что его очки имеют толстенные линзы. Он был невысокого роста. Да ещё и хромал.

Такой несуразный человечек, который наверняка считает, что мир изменился безнадёжно, бесповоротно, и что теперь подобные люди, которые не умеют постоять за себя физически, могут в этом мире доминировать.

Нет уж. И я это знал наверняка. Во все времена мужчина должен постоять за себя и словом, и делом. Одно без другого никак не работает. И сила определяет выигрыш чаще слова. Грустно это или нет, но кого боятся физически, того и не трогают.

Впрочем, нет, не в физике дело, а в чести.

— Так вот: если вы испытываете тот животный страх, что умрёте от моего выстрела или от укола моей шпаги, то и ведите себя соответственно. С оглядкой на страхи свои. Узнаю я, что вы продолжаете строить козни против меня — вы будете опозорены. Я буду вызывать вас на дуэль при любом обществе, покуда вы не найдёте в себе сил согласиться или сбежать, а ученики будут знать, что у них учитель трус, — наклонившись, почти уже шёпотом говорил я.

Вот этих слов ученики услышать не должны. Какой бы скотиной ни был мой, так его и так, коллега, но есть ещё и правила корпоративной этики. И я нарушу эти правила, но не тотчас, а если против меня будут продолжать нарушаться простые, элементарные человеческие законы общежития.

В коридоре вдруг стало особенно шумно: ученики возвращались в аудитории. Я также поспешил. Оставил Иоганновича с его собственными мыслями. Надеюсь, что испугается, осознает и не будет строить козни. Ну а если нет, так что ж… репутация у меня и без того ниже плинтуса, так что сильно не рискую еще больше ее уронить дуэлью.

И ведь какая интересная штука. Дуэль — это и принимается в обществе, и одновременно порицается.

И когда я уже почти дошёл до дверей класса, смог откинуть все лишние эмоции и заботы, чтобы никакие позорные стычки не сказывались на учениках, вдруг услышал:

— Я принимаю ваш вызов!

Я повернулся к Аристарху Иоганновичу, посмотрел на него, задумался. Только что этот трус коленками дрожал, голову в плечи вжимал, а теперь смотрит с вызовом и без особого страха. Так, разве что с опасением.

Что-то задумал, скотина. Ну, я подумаю об этом после урока. На уроке учитель должен забыть о своём. Единственное, что учитель должен проявлять на уроках — это профессионализм.

М-да… Умею же я ладить с людьми! Такое пока можно про меня сказать только с сарказмом. Есть ли здесь вообще еще кто-то, с кем я не в ссоре? А если поищу?

Я оглядел класс. Семнадцать человек стояли по стойке «смирно», многие уже заглядывали чуть ли не мне в рот. Значит, я делаю своё дело правильно. Значит, я уже у кого-то пробудил интерес к предмету, и поэтому можно не беспокоиться — будут учить. Обязательно. Будут жаждать прочитать все те книги, что сейчас доступны.

И только так учитель может добиться больших успехов в своей работе.

— Начнём наш с вами очередной урок с чего-то занимательного… У нас же с вами естествознание, значит, и биологию вы тоже должны проходить. Тогда знаете ли вы, что только самки-комары сосут из нас с вами кровь? А самки богомолов убивают самцов? Вот так: дай женщинам полноту власти…

Ребята засмеялись. Всё-таки коллектив здесь, сообразно времени, был чисто мужской, потому я и ввернул такую остроту. Не всегда подобные шутки уместны, но если есть уже отклик на сам предмет, если тебя слушают и внимают твоему слову, то можно позволить себе и небольшое панибратство. Конечно, мне придётся ещё и показать себя жёстким. Чтобы у учеников не появилось иллюзий, что со мной можно как со своим сверстником.

Так и выстроятся отношения, достаточные и для учебы, и для того, чтобы ребята доверяли мне, но без перегибов. Это дело долгое.

— А теперь, господа, мы поговорим с вами о неолитическом перевороте. Потом — как наши люди справлялись, когда мамонты вымерли. И, доложу вам, господа ученики, неолитический переворот — это самое великое, что произошло с человечеством за всю его историю, — сказал я, наслаждаясь моментом.

Вокруг всё плохо: сегодня вечером мне идти на общение с явным бандитом, который может решить, что в подвешенном за шею состоянии я выгляжу намного лучше. С коллегами, опять же, в ссоре. Не вхож ни в один дом в Ярославле, не говоря уже о том, что не могу позволить себе приехать в Петербург и к кому-нибудь набиться в гости. И ни гроша в кармане…

Нет у меня ничего, но есть вот эти глаза. Глаза подростков, которые ещё час назад относились к предмету, как к каторге, когда нужно только зубрить, а если этого не делать, то обязательно получишь в конце недели экзекуцию розгами, или первого числа нового месяца — ещё больше телесное наказание. А теперь они смотрят, вглядываются. А у кого-то взгляд и горит жаждой. Эти глаза стоят многого, они поднимают дух, они же и плата за работу.

Сложно было называть неолитическую революцию переворотом. Но я вовремя понял, что сейчас политическая конъюнктура такова, что слово «революция» произносить вовсе не стоит. Опасно. Я даже мысленно усмехнулся: ко всем прочим моим проблемам ещё привяжется и обвинение в революционной деятельности и в пособничестве французам. Примерно вот за это же прямо сейчас терпит обвинения великий чиновник и умнейший человек России Михаил Михайлович Сперанский.

Помочь бы ему чем-нибудь… да кто бы мне сперва помог!

— Господин Жаров, что же, по вашему мнению, стало самым важным в неолитическом перевороте? — между тем я заканчивал урок фронтальным опросом для закрепления пройденного материала.

Полный рыжеватый веснушчатый парнишка с умными, но испуганными, а скорее, даже немного затравленными глазами резко поднялся из-за своей парты. Да так, что задел припухлостью фигуры эту самую парту и чуть было её не перевернул. А вот скамейка, на которой сидел этот ученик, рухнула.

Весь класс залился смехом… А парнишка залился краской… Он даже было дёрнулся к двери, чтобы убежать, но мой строгий взгляд остановил его. Ох какой красный, нездоровый цвет лица. Парню бы проверить сердце.

Я поднял руку, призывая к порядку, но класс было уже не остановить. Хохот стоял оглушительный.

— Бам! — увесистый ученический журнал с грохотом ударился о учительский стол.

Это было так громко и неожиданно, что даже у меня на секунду заложило уши, а многие из ребят дёрнулись. Как бы я из них не сделал ещё заик.

— А вы знаете, господа ученики, что у господина Жарова на данный момент намного больше шансов выжить в тех условиях проживания древних людей, чем у вас у всех? У него имеется подкожный жир, который согреет его и который организм может употребить, если уж совсем начнёт иссыхать. Так что господин Жаров будет жить, а вы, господа… Особенно если на моих уроках будете вести себя неподобающим образом… — я сделал паузу, давая возможность ученикам собраться с мыслями и вновь настроиться на работу.

Хотя предполагал, что от меня сейчас ждут репрессий. Что вычислю, кто первый засмеялся, да ничтоже сумняшеся пропишу ему десять ударов розгами. Но оставим этот метод обучения на такой крайний случай, которого, я надеюсь, мне и не представится.

— Я всё ещё жду ответа от вас, господин Жаров, — сказал я.

Парнишка с некой злостью осмотрел всех вокруг и тут же выдал:

— Нельзя в отдельности рассматривать все три изобретения, которые были совершены в неолите. Переход к земледелию и скотоводству… Изобретение керамики… Изобретение ткачества…

А я смотрел и диву давался. Такими сложными и практически монографическими формулировками я здесь уж точно не пользовался. Это его слова. А парень-то не просто смышлёный… Почему-то мне даже показалось, что он куда более усидчивый и начитанный, чем заучка Захар. Просто Жаров не выпячивает свои знания, чтобы его не обвинили во всезнайстве.

— Благодарю вас. Уверен, что ваш ответ достоин единицы, — сказал я и даже физически вздрогнул.

Прозвучавшие сейчас мысли — не мои. Я бы, если механически, скорее назвал оценку «пять». А тут — единица. Уже когда напротив фамилии «Жаров» красовалась единица, всё-таки вздрогнул. А как исправить сейчас? Но всё с той же странной внутренней подсказкой я понял, что ничего исправлять не нужно.

— Рад стараться, господин учитель, — без какого-либо воодушевления сказал Жаров.

Хм-хм. Нужно будет сделать всё, чтобы этого парня перестали за его же знания и за внешний вид задирать. И насчёт внешнего вида… Вот с этим нужно делать обязательно что-то.

И что-то вполне конкретное. Физические упражнения нужны растущим пацанам, да и мне без них никак. Как там было? Нужно воспитать всестороннюю, гармонично развитую личность. Вот и будем…

Дайте срок: если не помру сегодня к ночи, то этих парней, которые, если в них вложить душу учителя, могут стать большими людьми, обязательно выведу на большой путь.

— Итак, господа, я предлагаю вам на следующем занятии вместе со мной сделать… ну, пусть примитивный, тот, которым пользовались наши предки, но ткацкий станок, а еще мы, если я глину найду, гончарный горшок создадим. От вас потребуется лишь только принести две рогатины, прочную палку, которая будет на этих рогатинах висеть, и две небольших дощечки в полтора аршина длиной. А я уж попробую раздобыть нити, и мы с вами изготовим немного материи, — сказал я.

Безусловно, это воодушевило ребят, хотя вслух они этого не выражали, будто бы стесняясь. Но кто-то закивал, а кто-то прихлопнул ладонью по парте легонько, мол, а дело учитель придумал.

Я вообще считаю, что без практики не бывает полноценных знаний. Да сколько ты ни учи предмет, но если своими руками не попробуешь хоть что-то сделать, если хотя бы в своём воображении, как, например, во множестве гуманитарных наук, не нарисуешь ту картину, что тебе описывает учебник или преподаватель, — никогда не поймёшь, о чём же речь.

А я уж поищу сырую глину, чтобы мы слепили небольшой керамический сосуд. Не круговой керамики, лепной. Но это в следующий раз

Вышел я из аудитории буквально выжатым — наверное, краше в гроб кладут. Однако, перенапрягся! Это нельзя игнорировать.

Ведь во мне теперь жил, судя по всему, некоторый слепок сознания человека, бывшего хозяина тела, о чём говорит и единица, которую я поставил Жарову за его ответ. И ведь как поставил, не задумываясь.

Моя психика, человека из будущего, намного сильнее и устойчивее, чем та, что у реципиента. Но переживаем мы оба, если можно так сказать, чтобы при этом не бежать в психиатрическую клинику за справкой.

И если я давлю в себе эмоции и не паникую, когда впору орать: «Помогите!», то мой реципиент, видимо, выдал мне проблемку.

Но ничего: я лишь немного постоял, опершись рукой о стену в коридоре, и пошёл себе в сторону пансиона.

Сейчас будет большая перемена, когда полтора часа ученики могут погулять на улице, позаниматься уроками, посетить библиотеку. Потом обед, а после обеда всего лишь один урок. Сегодня такой день — всего лишь три урока. И что-то мне подсказывает, что этого маловато и было бы неплохо поменять систему обучения.

Но куда там мне, когда даже коллеги-учителя теперь шарахаются от меня, убегают из столовой, едва я туда вхожу.

— Ничего, многим из вас полезно будет немного посидеть на диете, — усмехнулся я, когда понял, что практически половину своего обеда мои коллеги не доели, ретировавшись.

Ну а если противник сбежал с поля боя, то он определённо получил поражение.

А хороши были щи, если подать их человеку очень голодному. А если уж критически относиться к тому, какой суп здесь готовили, то даже в голодные годы я бы подумал: а стоит ли подобное есть?

Или это я просто не очень люблю щи из кислой капусты.

А вот гречневую кашу, да с куском варёной курицы… Вот это было наслаждение! Может, уже и не придется мне такое есть, да и вообще никогда более. Все же иду в логово к зверю, а там…

Но пока без лишних нервов можно плотно пообедать.