Наставникъ

Глава 11

11 сентября 1810 года

Ярославль

Он был растерян и озадачен, сидел и чаще всего смотрел в одну точку, взятую во внимание по необъяснимым причинам. Там, куда смотрел Покровский-младший, кроме краски ничего и не было.

Одинокие листы бумаги, как и в компании с другими документами, занимали такие места в кабинете директора, что ранее знали только мышиные норы, пыль, тропы муравьев. Смятая бумага продолжала, подгоняемая силой и раздражением, отправляться в углы, под столы, на шкаф и под него.

Директора даже не заботило, что потом он и концов в документации не сыщет.

— Все не то… Где бумаги на поставки провианта? Я же видел их, да где? — приговаривал директор Ярославской гимназии Никифор Фёдорович Покровский.

Он уже который день прочти что и не выходил из своего кабинета. Решил перед приездом куратора Московского университета, одновременно и просвещения в Ярославской губернии, Голенищева-Кутузова, лично вникнуть во все дела и понять, найдет ли чего ревизор, если таковой будет в свите Голенищева-Кутузова. А ведь почти наверняка и будет.

Возя ревизоров почти что всюду с собою, Павел Иванович Голенищев-Кутузов то ли власть свою демонстрирует, то ли действительно старается искоренить коррупцию хотя бы в вверенной ему системе просвещения. Получается ли? Директор Покровский прекрасно знал, что не очень. Ведь вот нужно то одному подарок преподнести, то другому. Губернатору, князю Ольденбургскому, на именины неизменно что-то послать нужно. Ну не со своего же кармана?

И вот Никифор Федорович стал вникать во все дела и… Одна сложность сменялась другой. И он просто не успевал — сгорал на рабочем месте. С учебным процессом еще все болеее-менее понятно, а вот с финансированием…

— Ведьмовство, право слово, — Покровский комментировал свои потуги разобраться с финансированием последних месяцев.

Другой на его месте давно бы плюнул, даже и не стал бы вникать. Чего ж нервы тратить? Ведь худо-бедно, но работают службы. А денег? Так их никогда не хватало. Все равно придется обращаться за помощью к дворянскому собранию Ярославской губернии. Не в первый раз.

Но тут уж довлела и личная мотивация разобраться. Никифор Фёдорович был из тех людей, которым важно было самому себе доказывать из раза в раз, что он не просто так здесь сидит, что он может. Ну и важно, что другие подумают о работе его. И уж куда острее было необходимо доказать своему старшему брату, что он, Никифор, уж точно не хуже.

Покровский-младший был из тех людей, которые всем сердцем хотят сделать как можно больше, но у которых далеко не всегда получается желаемое. Да и мотивация творить добро часто зависит от собственных амбиций.

— Опять нужно будет идти к Герасиму на поклон, — в сердцах отбросив оставшиеся бумаги, сказал Никифор Фёдорович, откинувшись на спинку своего кресла и закрыв измученное лицо ладонями.

Он долго оттягивал тот момент, когда ничего не останется, кроме как обратиться к своему брату, который исполнял обязанности проректора Демидовского лицея. Но если этого не сделать, то уже через неделю просто нечем будет кормить своих учеников.

Деньги, что выделялись гимназии, будто бы сквозь пальцы уходили. И как ни ковырялся в бумагах Никифор Фёдорович, всё никак не мог свести концы с концами и понять, куда же они запропастились в последнее время.

А что касается Демидовского лицея, то там, кроме государственного финансирования, ещё и потомки славной династии Демидовых помогали. Порой могли так, за здорово живёшь, дать лицею тысячу рублей или даже больше. Так что брату всегда легче, чем ему самому.

Это ещё хорошо, что кухня у них одна на лицей и гимназию. Но это же не будет долго длиться. Достроится новое здание — и все… И брат, хоть и постоянно упрекает тем, что гимназисты едят больше, чем его лицеисты, всё равно не отдаёт приказ кормить учеников гимназии как-то иначе.

— На что мне покупать книги? — почти со слезами на глазах сказал сам себе директор.

В дверь в этот момент постучали. Никифор Фёдорович сделал усилие и тут же преобразился, даже плюнул на ладонь, чтобы слегка пригладить топорщившийся на макушке чуб. Поправил обшлаг своей визитки, которую уважал за схожесть и с сюртуком, и с фраком.

— Войдите! — сказал директор Покровский.

Дверь резко распахнулась, словно её ударили ногой. На пороге показался Аристарх Иоганович Шнайдер. Покровский внутренне проклял сегодняшний день.

Сначала пришла новость, что одного из преподавателей, у которого немалая нагрузка, избили, и он не может исполнять свои обязанности. Потом пришёл комендант пансиона и рассказал, что ночью опять шалили — теперь весь пансион в грязи, и нужно наказать абсолютно всех учеников. А ещё он же пожаловался, что деньги кончились. Здесь же и эта проверка Голенищева-Кутузова, что должна случиться не позже, чем через две недели, и не понять, чем она может закончиться…

А теперь ещё и этот деятель, Шнайдер, на пороге. А уж он, если и являлся к директору, то неизменно накидывал ворох проблем.

— Это возмутительно, господин директор! Наша гимназия не место для подлосословных! — ещё находясь на пороге и даже не войдя в кабинет, уже повышая голос, возмущался Шнайдер.

— Попрошу вас по порядку говорить, Аристарх Иоганнович, — тихо, как уставший человек, который вот-вот сдастся и примется себя жалеть, сказал Никифор Фёдорович Покровский.

— Зачем вы позволили этому господину Дьячкову приближаться к детям? Он грубиян, он неотёсанный мужлан…

— А вы сказали ему это в лицо? — неожиданно даже для самого себя язвительно спросил Покровский. — И при чем тут подлое сословие? Дьячков дворянин.

Шнайдер замялся. Глянул в окно, на стол, но смотрел взглядом невидящим. Не замечал ни бумаг, ни беспорядка, а только перескакивал с одного на другое.

Аристарх Иоганнович Шнайдер, как и большинство людей, которые физически слабы и духом не крепки, полагал, что всё в этом мире можно решить исключительно словами. И что образованный человек всегда должен указывать своё место человеку необразованному.

Он так считал. Поэтому был не слишком любим в каких-либо обществах. Вслух такое почти никогда не говорили, как само собой разумеется было для каждого мужчины защитить себя и свою даму. Ведь честь и достоинство дворянина никем и никак не могут быть оспорены, даже указом самого государя-императора. И если уж тебя оскорбили, то имей силу и решимость противостоять этому, вопреки запретам.

Но Шнайдер и сам знал про себя многое. Например, что стрелял очень скверно, а к фехтованию и вовсе теперь не подступился бы.

— Он вызвал меня на дуэль! — резко, нехотя, признался Шнайдер, искренне считая, что как лицо, наделенное властью, слуга государев, Покровский теперь же осудит Дьячкова.

— Я понимаю, что так не делается, но позвольте мне всё-таки не предлагать возможность быть вашим секундантом. Все же я при исполнении, — ответил на это Покровский и задумался. — Но что ж, как смогу, прикрою ваше дело чести, не сомневайтесь.

Никифор Федорович даже и не предположил, что сказанное Аристархом Иоганновичем отнюдь не означает, что Шнайдер собирается дуэлировать. Напротив, тот решил показать себя как достойного верноподданного его Императорского Величества. И раз государь запретил дуэли, то каждый должен следовать этому правилу.

— Дуэли, господин директор, высочайше запрещены, — всё же немного сбавив тон, добавил Шнайдер.

Горячее возмущение теперь к делу бы не пошло, но и совсем от него избавиться он не смог. Никифор Федорович же устало пожал плечами.

— Тогда не дуэлируйте. А если дуэль состоится, то, безусловно, я не имею права закрывать на неё глаза… Если я вдруг узнаю о ней, что отнюдь не обязательно. Да и узнаю ежели, так не умнее было бы смолчать, — сказал Покровский.

И впервые — а Никифор Фёдорович был директором гимназии уже почти полтора года — Покровский окончательно понял, что это за гусь такой, Шнайдер. Если раньше он его даже побаивался, так как этот учитель мог и настрочить донос, то теперь…

«В следующий раз, когда ты меня особо будешь злить, я тоже вызову тебя на дуэль», — подумал вдруг Покровский, но вслух этого не сказал.

Однако же полностью сдержаться, чтобы злорадно не усмехнуться тому прямо в лицо, не получилось.

— То, что господин Дьячков нынче учительствует, — это вынужденная мера. Вы же сами, как и иные господа учителя, отказались брать дополнительную нагрузку, — уже куда ровнее и при этом громче сказал директор.

— Но разве же я, учитель арифметики, могу знать естествознание? Впрочем, может быть, в определенном разрезе взглядов на это вы и правы. Лучше бы мне было согласиться. Я бы провёл дополнительные уроки по арифметике или геометрии, — сказал Аристарх Казимирович.

— У вас ещё что-то? — сказал Покровский, намекая на то, что не особо желает разговаривать теперь с Шнайдером.

— Если дело в том, чтобы господин Соц выздоровел, и вы тогда же изгоните из гимназии этого Дьячкова, то я склонен подождать. Но позволю вам заметить, что господин Дьячков нынче не вхож ни в один приличный дом Ярославля. Это я ещё не говорю о том, что он персона нон грата и в Москве, и в Петербурге. А вы такого человека привлекаете к службе в деле просвещения молодого поколения, да ещё и накануне большой проверки…

— Я не задерживаю вас более, — собравшись с мыслями, строго и решительно сказал Покровский.

— Ученики недовольны им, — не унимался Шнайдер.

— Приведите мне доказательства того, что он не справляется и что на его уроках ученики не получают знания, что они сугубо против него. И тогда я сам потребую отставки Дьячкова, — Покровский привстал со своего кресла. — А пока я вас не задерживаю. Закройте, будьте любезны, дверь!

Шнайдер сверкнул глазами в сторону директора, но не осмелился более ничего говорить и резко вышел из кабинета.

— Как будто не догадываются, почему я взял этого Дьячкова… Как будто бы я хотел с самого начала иметь у себя такого наставника, — зло пробурчал Покровский, собирая, наконец, бумаги и намереваясь ещё раз с ними ознакомиться, чтобы отыскать, куда же всё-таки уходят деньги. — Нужен же был мне такой человек, чтобы бросить его в отверстую под нашими почти что ногами пропасть.

Следующий урок, который начался через полтора часа после обеда, я проводил в другом классе. Здесь никто с первых минут не считал меня врагом, как на самом первом уроке в этом времени и в этой гимназии.

Но меня игнорировали, и я по первому времени это принимал, как необходимое зло. Впрочем, длилось такое отношение со стороны учеников лишь минут пять учебного времени. А после я сумел завлечь учеников мамонтами, шкурами, охотой и одомашниванием первого животного — собаки.

Я вновь был актёром, вновь у меня были зрители сперва недружелюбные, но по мере продолжения спектакля они становились если не моими поклонниками, то уж точно не разочарованными, а воодушевлёнными театральным действием.

Но вот я сам словно чувствовал какой-то холодок, мне этот класс показался каким-то безликим. Может, не хватало тут сильных личностей, таких как Егор. А значит, их ещё нужно будет выявлять и развивать. Для этого и поставлен учитель на своё место.

И как только закончился урок, на меня накатило такое волнение, что с трудом удалось удержаться, чтобы не выдать себя дрожью в руках.

Это не мои эмоции. Я таким образом никогда не переживал, что бы ни случалось в своей жизни. Видимо, слепок сознания реципиента осознал: уроки закончены, и теперь близится время встречи с Самойловым. И вот его-то он, прежний Дьячков, страшно боялся.

Некоторое время я даже посидел на своём учительском стуле, чтобы собраться с мыслями, заткнуть куда-нибудь подальше, на арьергард сознания, эманации чужих переживаний. И только после этого пошёл в пансион.

— Господин учитель, — заговорщицким шёпотом позвали меня, как только я вышел из аудитории.

— Егор? Почему вы здесь? — спросил я.

— Господин учитель, не гневайтесь на меня… и прошу, чтобы это осталось между нами. Хотя если вы кому-то и расскажете, то никто не станет верить.

— Я весь внимание, Егор, — серьёзным тоном, даже слегка нахмурив брови, сказал я.

— Нет, я всего вам рассказать не могу. Но я прошу вас, чтобы вы не выдали меня. И в дальнейшем я буду подговаривать, чтобы на ваших уроках… чтобы не всё было ладно на ваших уроках… Я вынужден, Сергей Фёдорович, простите меня, — сказал Егор, тут же развернулся и убежал.

— Шнайдер, сука! Дойче швайне! Не без него это… — пробормотал я себе под нос. — Скорее бы дуэль!

Удивительно, но я даже не задумывался о том, что если фехтовать придется, то уж точно скверно выйдет. И, может быть, в лучшем случае я баловался фехтованием, как многие историки, которые живут выбранной ими наукой. Так, пару позиций знаю, учитывая, что у меня был друг, который, к сожалению, быстро — ещё пятидесяти ему не было — умер от инфаркта. Вот он был мастером спорта Советского Союза по фехтованию. Так что теорию знаю, а вот в практике я — ноль. Ну или около этого.

Пистолеты? Стрелял я неплохо. И, когда служил, было дело, даже участвовал в соревнованиях между подразделениями. Но это были соревнования по стрельбе из пистолета и по снайперскому искусству. Другое оружие, обстановка, скорее, спортивная. А те пукалки, которыми стреляются в это время, я лишь держал в руках, но никогда так и не довелось из них стрелять.

И при всем этом я был уверен, что дуэль мне нужна. И что необходимо наказать своего обидчика — того злобного паука, кто вокруг меня плетёт свою паутину, вовлекая туда, что хуже всего, детей. Больше всего я злился, что используются ученики.

Вот этим паскудством заражать их умы! Склонять к вранью, учить подлости… Нет, хуже этого сложно что-то придумать.

Но пока у меня иное дело. Собирался на встречу с Самойловым я предельно серьёзно. Более того, можно сказать, что совершил даже преступление. Зайдя на кухню, когда там не было никого, взял один из небольших кухонных ножей. Ведь не мог же я идти к бандитам совершенно безоружным?

Я бы с удовольствием взял с собой автомат да пару гранат. Но пользуемся тем, что имеем. А лучше — воевать словом, готовясь к тому, что придётся и делом. Я не червь! Я право имею!

— Всё! Или пан, или пропал, — сказал я, вставая со своего нового стула, который неожиданным образом, пока меня не было в комнате, появился вместе с перинами и даже с двумя подушками у меня в комнате. Будет где удобно устроиться, если только я вернусь с этой встречи.

Уж не знаю, но складывалось ощущение, будто бы комендант выполнил не столько мою просьбу, как человека, который собирается здесь жить долго, словно бы предсмертную просьбу.

Почему-то мне казалось, что комендант считает меня уже покойником, если я вдруг решился самостоятельно идти в лапы к зверю. Но если не идти к этому зверю, то зверь обязательно пришлёт своих хомячков. Они, может, не с первого раза, а со второго или с третьего, но обязательно что-нибудь мне отгрызут.

Нет, я не стану ходить да оглядываться. Нужно всё решить раз и навсегда.

Было ещё светло. Солнечная погода должна была вселять какую-то радость и надежду… Я вышел из корпуса — и лицо моё тут же облепили паутинки, в огромном количестве летающие вокруг.

Бабье лето. Тепло, сейчас бы раздеться, искупнуться пару раз в каком-нибудь водоёме, а после этого полежать на тёплом песочке, посмотреть на полуобнажённых женщин…

Я остановился…

— Так, а это что за номер? — задал я сам себе вопрос.

Нет, не то чтобы я испугался, не то чтобы я был против, даже очень за. Но подобных эмоций, когда я думал о женщине, у меня уже давным-давно не было. Нет, я даже в своём возрасте, в прошлой-то жизни, водил женщин домой — правда, редко, но бывало. Но тут! И сердце захолонуло, и ладони вспотели. И….

Улыбнувшись новым эмоциям, я вздернул голову кверху. Голубое небо, без единого облачка. Я смахнул с лица очередную паутинку, порадовался мальчишескому смеху, раздающемуся из сада. Там гимназисты вперемешку с лицеистами пользовали свое свободное время, находясь под присмотром так называемых «надзирателей».

Вот, вроде бы, должность, а словно бы и в тюрьме. Но это были своего рода воспитатели, которые следили за шалостями ребят, ну и обихаживали их, если была на то нужда.

Ученики радуются, я… думаю не о врагах, а о женщинах. Вот что животворящее желание женского общения делает с мужчиной! Ещё бы было бы с кем это желание реализовать.

Уже более бодрой походкой я направился в сторону полицейской управы, рядом с которой как-то нелепо расположился трактир. Для заведения, которое уж наверное является рассадником криминальных элементов, ну или просто пьяных драк, место выбрано не самое лучшее.

Но это говорит о том, как работает местная полиция. То есть — никак. Я правильно сделал, что не пошёл жаловаться на свою судьбу горемычную полицейским,

Вполне возможно, что после такого обращения стало бы только хуже.

— Всё, робяты, достанет на сегодня трудиться, шабаш! Завтра с рассветом дороем, — услышал я, пройдя метров пятьсот от гимназии.

Заинтересовался. Подошёл ближе к деревьям, за которыми увидел развернувшуюся стройку. Вроде бы, тут как раз и строят новое здание для гимназии.

— Очень интересно… — сказал я сам себе, а ноги уже несли меня к ямам и отвалам.

Люди, которые занимаются археологией, увлекаются ею и хоть раз были на раскопках, прекрасно меня должны понять. Ни один археолог не сможет пройти мимо места, где роют землю. Замечу, что роют, а не копают. Особенно если это место — центр города, исторический центр города!

В будущем подобное было бы возможно только в том случае, если бы коррупционеры договорились между собой. Иначе археологи сначала копали бы, а уже потом работали бы бульдозеры и трактора.

Тут же никакого охранного законодательства не было. Да и археологии, можно сказать, еще не было.

Подойдя к одному из отвалов, я присел на корточки, понимая, что костюмчик-то мой маловат, и если я в таком же виде буду продолжать сидеть, то не ровён час — разойдутся швы и выйдет казус. Вряд ли это прибавит мне веса на предстоящих переговорах с бандитами.

Но…

— Ёшкин кот! Носок смердящий! — в восхищении воскликнул я.

А восхищаться было чем. В отвале тут и там поблёскивало — я сразу опознал, что что стеклянные браслеты, характерные для XIII века. В любом средневековом городе, в любом культурном слое того времени их было немерено. В суглинке такие, если не всматриваться, просто принять за кусок влажной глины.

Но ведь это — археологические артефакты!

Я тут же погрузил руки в землю, стал набивать карманы стеклянными браслетами, обращая внимание, что цветных, ярко-синих, что должны присутствовать среди прочих, здесь не обнаружено. Наверное, рабочие берут себе такие стекляшки для забавы.

Но чувствовал, что надо искать ещё. Повёл руками в одну сторону, в другую — и тут понял, что чутьё историка вело меня не зря.

— Мать моя женщина! — я не успевал и думать о том, что меня кто-то может услышать.

Облепленный суглинком, здесь же лежал обломок меча. Эти контуры невозможно было бы спутать! Да тут не просто перекрестие — была и примерно треть клинка.

Вот уж теперь сердце действительно забилось иначе. Я потянул его из земли и судорожно, даже не заботясь о том, что почти наверняка сейчас весь вымажусь, начал соскребать глину с металла, аккуратно придерживая меч за рукоять. Посмотрел по сторонам — нет, ведра воды здесь никто не оставил. Взял единственный платок, что у меня был, чистый и даже белоснежный, и принялся стирать им грязь.

Уверен, если бы кто-то смотрел на меня со стороны, то подумал бы, что это сумасшедший забрел сюда и копается в суглинках и супесях. Наверное, и взгляд у меня по нынешним привычкам диковат и даже бешен. Но видели бы они глаза археологов, когда те добираются до чего-то ценного!

А разве не за этим счастьем люди Люди идут в археологию, обучаются пять лет в университетах, а потом ещё аспирантуру и кандидатские защищают? Конечно, для того, чтобы всё это прочувствовать.

И я уверен, что сейчас мне завидовали бы все археологи Советского Союза. Найти меч, пусть и обломанный, — это большая находка, а я просто-напросто наткнулся на него. А сколько тут всего уже пропало, испорчено лопатами! Если б руки не были такими грязными, так бы и схватился за голову.

И тут я сообразил, что стою здесь уже не менее, чем полчаса. Что подумает Самойлов, если я опоздаю? Правильно, что я не явился, и веры мне нет.

Так что я сгреб найденное, отбежал в сторону, руками, ногтями откопал в каких-то кустах ямку и спрятал там всё. Притоптал ботинком.

А потом я, словно бы вышел на пробежку, но решил ещё и ускориться, быстро, по-спринтерски припустил по улице.

Внутри меня уже ждали. И я это понял сразу же, как только подошел к трактиру. Идти за просто так во внутрь — это плодить беспечность. Ну конечно же, меня захотят приголубить, вырубить. Ну и уже после разговаривать.

Догадки подтвердились: у дверей, стараясь спрятаться на лавке за кустами, сидели двое. И были они вооружены. Нет, не пистолетами. Тут еще постреляй! Центр Ярославля, полицейская управа в ста шагах. Не настолько же они безбашенные. Дамочки вой подымут, мужьям в уши напоют со страху, и полицейским придется хоть показывать вид, что работают — а значит, кого-то и поймать, и упрятать.

Нет, эти бандиты были с узлами-кистенями, набитыми песком.

— Славно придумали. И удар сильный, и следов немного, — прошептал я себе под нос, заходя вдоль трактира за спины бандитам.