Наставникъ

Глава 19

15 сентября 1810 года, Ярославль

— Это что такое? — послышался голос, и говоривший явно хотел казаться сердитым да грозным.

Но казаться — это не быть.

Словно бы из тени вынырнув, к нам навстречу на крыльцо вышел молодой человек, скорее всего, командир. Он был одет несколько иначе, чем казаки, — в мундир с блестящими пуговицами. Гладко выбритый, никак не похожий на тот образ казака, который был у меня в голове. Еще и волосы зализанные. Вот этот факт несколько отталкивал. Появились сразу ассоциации с секретарем проректора Демидовского лицея. Словно бы зализанные волосы были признаком лукавства и предателя. Но первое впечатление все же не всегда отражает сущность человека.

— Вы откуда вернулись? Татя взяли? Отчего ж он не повязан? — спрашивал парень, глядя на меня с явным недоумением и даже раздражением.

Видно, это и был есаул. Его взгляд скользил по моей одежде, по лицам казаков, словно пытался сложить из примет воедино, что же тут творится. На правом бедре у него, как у моряков, был кинжал, ну или кортик. Вот за него и взялся есаул, но клинок не извлек из ножен.

— Я не душегуб, — спокойно, но твёрдо произнёс я, стараясь при этом не делать резких движений. — Сам охотился на него. И так вышло, что и ваши охотники, и я не распознали друг друга, да и, на радость душегубу, размялись чутка, — усмехнулся я, кивая на помятых казаков.

Есаул выставил вперёд медный канделябр с двумя свечами — пламя дрогнуло от сквозняка, бросив на стены длинные, пляшущие тени. Он по очереди осветил лица Петра и Николая, прищурился, вглядываясь в их сбитые костяшки, порванные воротники и влажные от дождя волосы.

— Ах вы, позорники! — выдохнул он, наконец, и в голосе его смешались гнев и облегчение. — Вместо того, чтобы душегуба ловить, друг с другом драку затеяли? Да ещё и с посторонним господином?

— Так оно вышло, ваше благородие, Аркадий Игнатьич, не извольте серчать. Ну разве жа не знаете вы нас. Да ни в жизнь… — потупился Пётр, почёсывая затылок. — Темень, дождь… Да и господин-то она как ловко нас скрутил — не успели и глазом моргнуть. Схопил разом.

— Ловко? — есаул хмыкнул, переводя взгляд на меня. — Что ж, если так, значит, не простой прохожий. Кто таков будете?

Я коротко поклонился. Конечно отвечать на вопрос, заданный в такой форме, было не совсем приятно. Вот только я в доме этого есаула, он, может так быть, что и служивый. А службы, особенно, когда они по чести, я всегда уважал.

— Сергей Фёдорович Дьячков, живу в пансионе при гимназии. Дело у меня тут личное — обвиняют меня в убийстве, коего я, конечное дело, не совершал. Вот и решил сам душегуба отыскать, пока полиция носом землю роет, — сказал я, посчитав, что лучше сразу ввести в курс дела молодого казачьего офицера.

Есаул, как я и определил чин, задумчиво постучал пальцами по канделябру. Пламя дрогнуло, тени на стенах затрепетали, словно живые.

— Значит, обвиняют вас… — протянул он. — И что же, полицмейстерство в курсе ваших… поисков?

— Вряд ли, — честно ответил я. — Да и не до того им, похоже. А время идёт.

Он помолчал, разглядывая меня, потом вдруг резко кивнул:

— Ладно. Раз уж так обернулось, давайте-ка в дом. Промокли все до нитки, как я вижу. Да и разговор лучше вести за столом, чем на сквозняке. Пётр, Николай, проводите гостя. Разберёмся, что к чему.

Мы двинулись по длинному коридору, устланному домоткаными половиками. Стены украшали сабли, шашки, пёстрые ковры — следы дальних походов и щедрых подарков. Где-то вдалеке слышались голоса, стук посуды, фырканье лошадей во дворе.

— Это же о вас давеча говорили во домах Ярославля? Вы тот, кто в высшем свете Петербурга отличился не в лучшую сторону, а после и здесь… — проявлял осведомлённость казачий командир.

И не важно, что выглядит он молодо — взгляд имел цепкий и умный, словно бы привык оценивать собеседника с первого мгновения.

— Не всегда то, о чём судачат люди, является истиной, — раздумчиво, но твёрдо сказал я, выдерживая его взгляд.

— Я заметил, — усмехнулся тот, поглядывая на побитых двух казаков. — Сказали, что вы более подвержены возлияниям, на вызовы на дуэли не отвечаете. Словно бы и постоять за себя не вмочно. Но тут… Николай и Петр не последние воины.

Я ещё раз внимательно посмотрел на этого казака. Он говорил, словно бы дворянин — тот, кто может, и не получил академическое образование, но был всё же образованным человеком, начитанным и знакомым с правилами светской беседы.

— Значит, вы тоже душегуба искали? — спросил он.

— Так и есть. Но вы меня не знаете, а потому осмелюсь ещё раз представиться: Сергей Фёдорович Дьячков. Прошу простить меня, но с кем имею честь говорить? — сказал я, слегка склонив голову в знак уважения.

— Прошу простить меня, я должен был это сделать сразу же. Есаул лейб-гвардии казачьего полка Аркадий Игнатьич Ловишников, — произнёс казачий командир и лихо кивнул головой, демонстрируя военную выправку.

Конечно же, мимо меня не прошло то, что он носит ту же фамилию, что и хозяин этого дома. И тут всё сложилось в единую картину. Нет, эти казаки не были каким-то подразделением, должным помогать полиции в городе. Видимо, сын прибыл к своему отцу на побывку, в отпуск. Ну и, как полагается, прихватил с собой нескольких казаков для солидности — или же по привычке командовать.

Вряд ли может быть так, чтобы в этом доме поместились больше пары десятков станичников, если, конечно же, хозяин дома не решит урезать себя в жилплощади и личном пространстве. Так что, возможно, я встретился с половиной отряда Ловишникова-младшего.

Но мы всё ещё стояли в коридоре. Меня не приглашали в дом, и я уже стал размышлять над тем, как бы, сохраняя лицо и достоинство, всё-таки покинуть это не столь уж и гостеприимное место.

— Как по мне, вы занимаетесь весьма достойным делом, — неожиданно произнёс молодой казачий офицер. — И сие недоразумение, в ходе которого вы поколотили моих наилучших казаков, говорит в пользу того, что вы не лишены разума и действуете соответственно вашим возможностям. И посему я не вижу никакого препятствия к тому, чтобы иметь честь разговаривать с вами и пригласить вас в дом моего родителя, — выдал он тираду с той лёгкостью, какая словно сама собою прививается у людей, привыкших командовать.

Наверное, чтобы служить в гвардии, да ещё и дислоцироваться в Петербурге или Гатчине, нужно иметь определённое образование и манерность, дабы не ударять лицом в беспросветную дремучесть. Но то, что со мной разговаривают на русском языке — уже внушало некоторое уважение. А то, куда ни глянь, всюду французское наречие. Словно бы Россия находится в оккупации ещё до прихода Наполеона…

— Прошу вас, пройдёмте в гостиную. Смею надеяться, что мой отец не будет против вашего общества, — сказал Аркадий Игнатьевич, но в этот раз его голос звучал неуверенно.

Хорошее воспитание делает с человеком чудеса: он приглашает меня в дом, при этом, возможно, судорожно думая, как бы потом деликатно меня выпроводить.

Мы прошли через несколько комнат. Я отметил, что помещения были с весьма скромным убранством, аскетичными, словно бы хозяин не придавал значения роскоши. Но вот открылась большая дубовая дверь, выкрашенная почему-то в жёлтый цвет, и мы попали…

Я даже не знаю, с чем можно сравнивать те помещения, которые мы прошли мимо, прежде чем направились в гостиную. Чего тут только не было — набор каких-то на вид дорогих вещей, нисколько не связанных между собой, словно их собирали без всякой системы, лишь бы блестело и впечатляло.

Вот стояло, по всей видимости, очень недешёвое кресло — бело-красное, но ножки и подлокотники или из золота, или же выкрашены неплохой золотой краской. Рядом с этим креслом стояло другое, тёмно-синее. Первое было с витыми ножками и ярким орнаментом, второе — с прямыми ножками, в сравнении с другой мебелью так и вовсе никчёмное.

И так во всём. Стены выкрашены в кричащие цвета, в основном с жёлтым и зелёным оттенком, по углам лепнина, казалось, незаконченная, как будто узоры обрываются на полуслове. Так что я даже не мог сказать: попал ли я в дом богатого человека или же к казачьему полковнику в отставке, у которого денег предостаточно, и он скупает всё, подобно сороке, хватающей любую блестяшку, не заботясь, жемчужина это или оловянная пуговица.

Наконец, мы вошли в гостиную, где нас ожидал сам хозяин дома — немолодой человек невысокого роста, с изрядным лишним весом, хотя я не стал бы обзывать его толстяком. Полковник выглядел как богатырь, силач-тяжеловес, который прекратил тренировки, но в котором ещё хватает силушки. Лысоват, но, по всей видимости, это его не заботит, не зализывает лысину волосами, имел усы, но ухоженные, пусть и пышные, с завитушками по концам.

— Ты кого ж нынче в дом привёл, сын? — обратился он к Аркадию с явным пренебрежением, окинув меня холодным взглядом. — Не серчайте сударь. Но час для визитов не урочный. И не по нраву мне, когда не осведомлен о гостях. Да и в таких… Это же вы…

— Если меня так встречают, то, пожалуй, я покину ваш негостеприимный дом. Не думал, что те люди, в которых течёт казацкая воля, будут столь поклоняться общественному мнению, — ответил я твёрдо, не опуская глаз.

— А как я к тебе ещё должен относиться, когда ты на моих глазах… В доме уважаемой вдовы, госпожи Кольберг… — полковник, приподнимаясь из своего кресла, посмотрел на меня исподлобья. — Да ты же и весь вид её при гостях испоганил, изрыгая обед и вино на дорогое платье вдовы!

«Твою мать! Ну и мразью же был мой предшественник!» — пронеслось у меня в голове.

Он был, а мне стыдно, что хоть провались. Но… тут нельзя прятать взгляд, иначе еще представлюсь жалким.

— Смею заверить вас, господин полковник, что то был совершенно иной человек. Я себе подобного позволить не смогу, — сказал я спокойно, стараясь не выдать внутреннего раздражения. — Сие решение твёрдое и бесповоротное — я изменился и переосмыслил свое бытие.

Он посмотрел на меня, а потом заливисто засмеялся. Так, что если бы те два казака, которых я побил, оказались рядом с нами, то они бы точно смеялись вместе с ним и в такт. Видимо, полковник дал своему сыну хорошее образование, а сам, как был лихим казаком, в иные дни схожим и с разбойником, таким и в душе остался.

— Я сам ту вдовушку недолюбливаю. Важничает, строит из себя королевишну эта Кольберг. Немчура, прибыли при славной матушке Екатерине с голым седлом, а нынче… — неожиданно признался полковник.

— Батюшка, но как же можно так говорить! — возмутился его сын.

— Поучи ещё батьку дитё строгать! — сказал полковник и вновь заржал, откинувшись на спинку кресла.

А вот его сын, Аркадий, всячески старался сдерживать внутри себя смех, но всё равно то и дело лицо его разглаживалось, и мелькала улыбка.

Между тем полковник продолжал смотреть на меня изучающим взглядом. Наверное, ждал реакции, что же я скажу на такой выпад относительно какой-то там вдовы Кольберг. Не дождался. Я постарался быть нейтральным: улыбался, но более никак не одобрял подобные слова.

— Я и тогда, изволите ли помнить только, заступился за вас, господин Дьячков, — продолжил полковник. — Вас же тогда бить собирались да хоть бы и сами, а то руки замарать не желали, слугам велели. Нет… были и другие. И это забавно: те, кто считает себя высшим светом, решили по-мужицки, подло почесать кулаки свои о вас — человека, который упился и которому сострадание нужно было и тёмный угол для сна, а не порицание. Эка невидаль — напиться и срыгнуть! Не бывали они в походах.

— Батюшка! — есаул всё ещё не оставлял попыток вразумить своего отца, отставного полковника.

— Конечно же, я не хотел бы оказаться в подобной ситуации, — вставил я. — И, безусловно, считаю, что если человеку от хмельного плохо, то в лучших традициях христианского гостеприимства его следует уложить спать, слугам повелеть, чтобы в чувство привели. А всё иное… Негоже человека выставлять дураком забавы ради, коли уже он хмельной. Вспомнить святое писание, где Хам высмеял отца своего хмельного Ноя…

Полковник согласно закивал. А вот его сын наверняка думал несколько иначе. Хотя, если он побывал в походах, если у него в подчинении станичники, которые имеют некоторое собственное представление о войне, как о способе обогатиться, то должен кое-что уже понимать.

— Отец, господин Дьячков также вышел ночью на охоту на душегуба, — вставил слово Аркадий, и настроение полковника тут же изменилось.

Полковник подошёл ко мне так близко, что, казалось, не только он мог разглядеть выражение моего лица, но и я смог почувствовать то, что хозяин дома ел на ужин и какое вино при этом пил.

— Странно, не находите, господин Дьячков… У вас такая дурная слава. А страдают от душегуба многие из тех, кто над вами откровенно потешался. А теперь и вон что: я посылаю казаков с сыном пройтись вечером по городу, и они видят вас одного… Что вы делали в городе? — спросил полковник, пронзая меня взглядом, от которого становилось не по себе.

Вот кому бы было неплохо стать следователем, особенно если немного получить специального образования! Въедливый взгляд, словно рентгеном прошивающий насквозь, и умение правильно поставить вопрос: он приметил то, что сын его не сразу и понял.

— А у меня нет выбора, если я хочу найти душегуба, — ответил я твёрдо. — Меня обвинили в этих преступлениях, руководствуясь той же логикой, что и вы, господин полковник.

— Глупость… Видал я разных душегубов. У вас глаза иные, — отмахнулся полковник.

Потом, когда меня всё-таки пригласили присесть, а слуга, у которого не было кисти руки, был отправлен за вином, я стал обстоятельно рассказывать почти всё, что мне удалось узнать, и добавил, как я действую, какова моя мотивация. Умолчал только про Самойлова.

Хотя и был порыв выложить полковнику всю правду: он показался мне благодарным слушателем. Да и его сын, усаженный тут же, но рта более не раскрывавший, судя по всему, слушал мой рассказ с большим интересом, даже дыхание затаил.

— А вот, господа, так оно и выходит, — продолжал он, разливая вино по бокалам, — что скупщики краденого обмениваются своим товаром так, чтобы тот, кто ограблен в Ярославле, не нашёл свою вещичку на прилавке уважаемого торговца. Нужно провести рейд и в Тверь, и в иные города, да и изъять всё у тех торговцев, на которых укажет наш скупщик краденого… А нашего для того взять да железом пытать, — добавил хозяин с нажимом.

— Батюшка, но ты же не на войне, чтобы так поступать! — в который раз попытался одёрнуть отца Ловишников-младший.

Но полковник только отмахнулся от сына, как от назойливой мухи:

— Война — она везде, Аркаша. Особенно, когда идет речь о порядке в государстве.

— А ещё я недавно прочёл, что у каждого человека узор на пальцах свой, — такой, как не сыщешь ни у кого иного, — продолжил я, чувствуя, что меня слушают уже с открытым ртом. — И преступник оставляет следы на всём, что только возьмёт без перчаток. Поэтому, говорят, можно безошибочно определить виновного, если взять образцы пальцев у подозреваемых.

Полковник замер, переваривая услышанное.

— Ах хитрюги, каково… — пробормотал он, но в голосе его звучало не столько недоверие, сколько изумление.

Мне показалось, что он поверил бы всему, что я сказал, — просто не хотел показаться передо мной наивным.

— Рассказываете так, что вам впору книги писать, — покачал головой Аркадий Ловишников, потирая подбородок.

«Да? — подумал я. — Действительно, детективные истории настолько впечатляют людей? А что будет, если я несколько переиначу, например, произведения о Шерлоке Холмсе, или „Десять негритят“ Агаты Кристи? Немного упрощу, видоизменю… Но главное — это преступление, мотив к нему, и то, как оно раскрывается. Да, я бы мог эту нишу занять…». А еще и несколько предвосхитить развитии криминалистики. Может из-за этого какое преступление не состоится, или преступника найдут.

В прошлом я был ценителем детективного жанра — читал всё, порой, по несколько раз, прослеживая логику создания сюжетных линий, пытаясь проникнуть в мысли авторов, которые умудрялись придумать столь изощрённые преступления.

Мы уже пили какое-то вино — явно подслащённое, скорее всего, мёдом, потому что чувствовался странный и несколько неуместный привкус. Но на содержимое дарёного бокала не смотрят, по крайней мере, до тех пор, пока он не осушён, намекая хозяевам, что пора бы и обновить.

Общение стало непринуждённым. Мы строили догадки, кто именно может быть губителем и душителем.

— Завтра же нужно взять того торговца, на которого указывал ваш этот… источник, — распоряжался полковник так уверенно, словно был не казачьим полковником в отставке, а действующим главой отдела милиции.

Часов в доме не было, или же их не держали в гостиной. Я уже начинал нервничать: время явно перевалило за полночь. По распоряжению директора гимназии в полночь все двери запирались на замки. Конечно, можно было достучаться до служивого, но о его крепком сне ходили байки. Говорили, что, если рядом с надзирателем ударит бомбист, он разве что всхрапнёт, перевернётся на другой бок и продолжит спать.

Но меня не гнали. И было бы неплохо намекнуть, что я бы здесь где-нибудь и подремал с удовольствием, чтобы завтра утром всем вместе отправиться продолжать следствие.

Уже через полчаса нашего общения полковник явно захмелел. Он, судя по всему, употреблял ещё до моего прихода, а теперь уж и его сын заметно осовел.

Значит, самое время. Теперь я собирался покорить этих людей и заставить их при расставании назвать меня если не братом, то другом — обязательно.

— Не для меня придёт весна, не для меня Дон разольётся… — запел я, словно бы в приливе меланхолии отставив бокал.

Мои собеседники тут же вытаращили глаза, уставившись на меня не моргая. Они не сразу сообразили, что вообще началось, но, едва услышали название реки в первых строчках, уже не могли отвлечься. Дон — он же для казака больше чем река.

— И сердце девичье забьётся… Не для меня… — продолжал я петь, понимая, что получается очень даже неплохо.

Я уже пробовал напевать наедине с собой, чтобы проверить, имеется ли у меня слух и голос. Оказалось, что есть, и не хуже, чем в прошлой жизни.

— Царица небесная! Что за песня? — вытирая рукавом слёзы, спросил полковник.

А вот у его сына ещё дрожали губы, он вытирал проступившую влагу в глазах белоснежным платком.

— Да вот, сочиняю песни помаленьку, — сказал я небрежно.

Историю этой песни я знал. Конечно, мог бы и опозориться, если бы автор, написавший её, не взял бы уже бытовавшее на Дону и не приписал себе авторство. Но, судя по всему, эти казаки такой песни не знали.

— Всё, надо ехать. Нечего мне здесь делать, — ударив по подлокотнику кресла, заявил полковник.

— Батюшка! — придя в себя, усмехнулся Аркадий. — Вы, как хмельного выпьете, всё на Дон рвётесь. А тут песня душевная. Но дом наш нынче здесь, тут жалованная государем Павлом Петровичем земля наша.

За дверью слышались всхлипы — кто-то там продолжал плакать.

— Песню вашу знать должны на Дону, — сказал полковник, ударяя кулаком уже по другому подлокотнику. — От неё казак слезу прольёт да вспомнит о доме родном. А поутру отправимся ловить злодеев. И пусть кто ещё в свете скажет о вас худое… Уж я им… Дрянной человек такие слова не напишет.

Ну как после этого было не спеть ещё пару песен?

— Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить, с нашим атаманом не приходится тужить… — зазвучала следующая песня.

И вновь — восхищение, овации. Причём, хлопали и аплодировали даже и из-за двери, где, очевидно, собрались другие казаки. А может и не только они, но и любопытная прислуга дома.

«Песни, стихи, литература, — думал я, — всё это мои козыри, бить которые моим недоброжелателям будет крайне тяжело».

Я остался на ночь в гостеприимном доме. Мне постелили в отдельной спальне. И всё-таки полковник мог считаться богатым человеком: только прислуги у него было, из тех, что попались мне на глаза, шесть человек. Две девушки приятной наружности как раз застилали мне постель.

Ох, как мысленно я давал себе по рукам, чтобы не обнять какую-нибудь из прелестниц! Удивительное это ощущение, когда почти перестаёт работать мозг, а включаются мощные и сладостные инстинкты… Но не в доме моего первого если не союзника, то людей, с которыми я не воюю.

Поутру же грозной поступью мы втроем — полковник и его сын всё-таки остался дома — с двумя казаками, Петром и Василием, направились к скупщику краденого. Мой осведомитель прекрасно описал, где этот товарищ находится.

Чуть ли не с ноги распахнув дверь, мы вошли внутрь. Казаки тут же взяли под руки торговца у прилавка и оттащили его в подсобное помещение. Действовали они так лихо, что я несколько удивился: как же мне вчера удалось этих двоих одолеть? Ребятки-то тренированные…

— Господин купец, — участливо и вежливо обратился Петр к торговцу, — нынче же вы нам всё расскажете по порядку.

— Я не понимаю, о чём вы, господа! — пролепетал тот.

— Хлясь… — звонкая пощёчина чуть было не отправила плюгавого торговца в нокаут.

«А казачки-то ребята решительные», — отметил я про себя.

От автора:

Классическое попдание в магическое средневековье. Орки, эльфы, гномы. Развитие поселения от маленького баронства до великой империи людей. https://author.today/work/109215