Наставникъ

Глава 17

14 сентября, 1810 год, 1810 год

— Егор! — позвал я парнишку.

Пришлось даже караулить его возле комнаты, чтобы не пропустить.

— Господин учитель, а нам сказали, что ваши занятия отменяются. А мы были готовы вновь идти и выбирать вещи из земли! Что там ещё найдётся! Это же было презабавно, вот так держать то, что некогда принадлежало человеку восемьсот лет назад, — глаза парня горели.

И говорил Егор это с таким знакомым мне азартом, что я почувствовал не просто сожаление, а собственную вину: вот ведь, лишаю ребят знаний и удовольствия от получения оных. А еще у археологов должны вот так гореть глаза, ибо профессия эта не для здоровых психически людей. Тут нужно быть зараженным вирусом под названием «археология».

Почему-то смотря на Егора подумалось именно об этом. Эх, если бы получилось в России создать когорту умелых и знающих археологов, да на почти что на сто лет раньше начать методические, правильные, с отчетами, научные изыскания. Того и гляди немало интересного узнаем про свою Родину.

— Ну, может, от занятий пока меня и отстранили, но я рассчитываю на то, что ты с ребятами поможешь мне создать музей, — обнадежил я парня.

— С музеем помочь? Так это мы с радостью, — воодушевился Егор. — Когда? Сегодня?

— Я сообщу. Сперва нужно еще согласовать многое, — сказал я.

Казалось, Егору даже не было важно, о чём это я говорю, что за музей. Он тотчас бы засучил рукава и занялся тем, что я прошу. Тем менее приятно было мне теперь переходить к делу. Эх, ещё подумает, что я с ним неискренне разговариваю, только лишь ради собственной выгоды!.. Но время не ждёт, и мне нужно хоть что-то делать, чтобы сдвинуть тупиковую ситуацию с места. Потому немного воспользуюсь доверчивостью парня.

— Скажи, ты сможешь передать своему дяде письмо от меня? — спросил я.

Егор дёрнулся в сторону, как будто я собирался его бить. Да, у него, по всей видимости, дела в семье обстоят не лучшим образом. И дядюшка еще тот тиран. Видно же, что бьет племянника. Ну и то, что уважаемый человек не определил своего родственника в Демидовский лицей, который всяко котируется выше, тоже о многом говорит.

— Господин учитель, вы уж простите, что спрашиваю, но там ничего плохого нет, в этом письме? Мой дядюшка бывает вспыльчив, — сказал Егор.

Из него словно бы вытянули стержень. Парень казался напуганным, слабым. Будет возможность — обязательно надо будет ему как-то помочь. Но пока что себе помочь, чтобы стать тем, кто будет иметь возможности помогать другим.

— Я думаю, что ваш дядюшка должен заинтересоваться тем предложением, которое изложено в этом письме. И поверьте, Егор, ничего дурного я ему не пишу. Единственное — он может принять меня за авантюриста, за прожектёра. Но попытаться я должен. Если же откажет, то тогда кто-то другой поможет мне в моих делах, — сказал я, стараясь при этом говорить участливым голосом, чтобы не спугнуть Егора и чтобы он не передумал нести моё письмо.

Да, я обращался к его дяде — Ивану Костромскому, секретарю губернатора сразу трёх губерний, принца Ольденбургского. Уверен: секретарь такого человека должен тоже обладать немалыми возможностями, связями, ну и финансовыми средствами.

И при этом он может быть и не связан с коррупционными схемами Ярославля. И тогда есть шанс если не победить Самойлова, то хотя бы выставить рядом с собой ту силу, которая не позволит моему оппоненту откровенно беспредельничать.

Ну а там, где будет относительный паритет, я всё равно выйду победителем. Иначе и нельзя.

А предложить дядюшке Егора я решил один из способов получения алюминия — вернее, выделение его из породы. Конечно, это не такой промышленный способ с электролизом, что использовался в будущем и сделал алюминий необычайно дешёвым металлом. Я хотел предложить нечто среднее. И тогда производство будет занимать не более чем два-три дня. И такие способы были.

Что интересно, когда я сам ещё был школяром, мой одноклассник делал про такой способ доклад — а я, помню, помогал ему рисовать некоторые процессы. Это же насколько память моя омолодилась, что достала из глубин такие вот знания!

Ну а то, что алюминий сейчас должен стоить просто баснословно много денег, а изготовить из него те же самые столовые приборы я не вижу никакого труда, чтобы продавать уже готовыми изделиями, — это факт. И заработать на этом можно такие деньги, что они обязательно вскружат голову хоть Костромскому, а хоть и кому иному. Вот и посмотрим.

Эта идея, наверное, самая дорогая из всех тех, что я мог бы продать человеку, который вступился бы за меня. Ну и, конечно же, я хотел иметь свою прибыль. Без этого никаких соглашений быть не может.

Егор же, слегка насупившись, пообещал, что в ближайшее время, но точно не сегодня и не завтра, так как дядюшка приедет по делам только через несколько дней и будет готовить Ярославль к приезду высокой комиссии в лице Голенищева-Кутузова, обязательно передаст письмо.

Ну хоть это дело сделано. Хотя, может быть, и не выгорит. Я ведь уже искал влиятельных людей в самом Ярославле — и везде встречался с тем фактом, что против Самойлова идти никому не хотелось.

И не потому, что его боятся: есть такие промышленники и торговцы в городе, которым и чёрт не указ. Но зачем же портить себе отношения? Ведь я, по крайней мере для этих людей, не представляю никакого интереса, чтобы за меня бороться и в чем-то рисковать.

Можно было бы и им, кому-то из них, предложить алюминий, но я решил хорошенько подумать перед тем. Вот образованный принц Ольденбургский лучше всех сможет оценить мою задумку. Ведь он из Европы, а там какие-то опыты уже совершались. И, по крайней мере, только там пока что можно было что-либо алюминиевое увидеть. В России же о таком просто не должны ещё знать. Но я могу ошибаться, ибо нет того историка, который знает всё и вся.

Я решил пойти в сад и подышать свежим воздухом. Буквально пару часов назад прошёл дождь, а сейчас выглянуло солнышко, и погода была просто великолепная, свежая. Придя ещё не так давно из пыльного и загазованного двадцатого века, терять такую свежесть, чтобы не надышаться ею вдоволь, я, конечно же, не хотел.

Сел под яблоней, на самой верхушке которой ещё были яблоки, откинулся на спинку лавочки. Меня под этим зеленым пологом никто не должен видеть, могу расслабиться и посидеть в такой позе.

— Господин хороший… Господин хороший… — неожиданно, когда я, наверное, слегка придремал, позвали меня и даже дёрнули за рукав.

Я резко открыл глаза, будучи готовым уже сместиться в сторону или даже уйти перекатом с лавочки по траве. Но увидел перед собой только лишь мальчугана. Весь в тряпье, в рванине, и те, видно, доживали свои последние дни.

Насколько же этот парень разительно отличался от тех, кого я учил. И насколько же это несправедливо!

— Тебя как зовут? — спросил я.

— Башмаком кличут, — сказал, будто бы отмахнулся, парень. — Господин хороший, барин, у меня сейчас… у тебя нету… Да и прознают, что я с тобой говорил, так в живых не оставят.

— Говори! — подобрался я.

— У купца Анисимова за последнее время появилось много товару нового. А ещё я слыхал, как Иваны говорили, что Анисимов берёт награбленное тут, в Ярославле, а после едет в Тверь, али даже в сам Ростов-на-Дону, и там награбленным меняется с другими купцами, как бы вещички не всплыли.

Сказав это, парень посмотрел на меня заискивающими глазами.

— Господин хороший, дай рубль, что пообещал тому, новости кто принесёт. Мамка и две сестры у меня, солдатские мы, да никому не нужные стали, когда батьку моего в Европе убило… Дай рубль, Богом молю. А я отработаю тебе. Что хочешь узнаю, — сказал парень. — Не могу я, штоб сестра старшая по рукам пошла. Как же это так… А не будет грошей — так всё возможно.

У меня глаза уже увлажнились. Если этот парень говорит неправду, то он, может, даже и вдвойне молодец, чем если я сейчас услышал истинную историю его жизни.

Нет, подробностей я не знаю, но я вижу, как одет этот парень, какие мозоли у него на руках. И, может быть, он слезу пустил, чтоб меня пронять, ведь после слезы платят больше. Но как уж тут ни крути, а ситуация, конечно, у него плохая.

Только ли у него? Как могло получиться, что сын солдата, который погиб в наполеоновских войнах, сейчас влачит жалкое существование? Да и, наверное же, не простой солдат был, если у него семья и трое детей.

Вот чем надо б заниматься высшему свету: собирать таких деток и помогать им, и на своих собраниях обсуждать не то, кто в чьей кровати был застигнут врасплох и кто да как поссорился с Карамзиным. А было бы неплохо, чтобы обсуждали, как помочь этим детям, собирали бы деньги. В том числе и на войну, помогая нашим солдатам и всем беженцам, которые обязательно будут, чуть меньше, чем через два года.

— Будет тебе рубль. Но мне нужно знать, есть ли у этого торговца охрана, кто они и где. Где бывает, может, к каким девкам или бабам ходит тайком от жены. День у тебя на это, чтобы всё разузнать. А я подумаю, как помочь тебе в целом… хотя на многое и не рассчитывай: я и сам сейчас, брат, не в лучшем положении.

— Ждать буду тебя в это время завтра, здесь же, — сказал я.

Если бы у меня с собой был тот самый рубль, то, может быть, я бы парнишке и выдал. Хотя, получив деньги, этот шкодник вмиг бы улетучился и больше не появлялся.

— Завтра кое-что ещё ценного узнаешь, а после ещё полушку-пару получишь, когда сказанное тобой я проверю.

Парень фыркнул, необычайно ловко сиганул в траву, а после — в кусты, и так перебежками исчез, только его и видели. А меня не покидала мысль, что нужно хоть как-то помочь вот таким вот парням, как этот.

Да, Егорку мне даже немножко жаль: я провёл с ним несколько уроков, но уже понял его, как-то привык. Это, наверное, профессиональное — сразу видеть в детях что-то родное.

Но вот такие озорные да сообразительные парнишки, которые смогут быть благодарными обществу… Да, государство сильно теряет, что не воспитывает подобных: из них и солдат хороший получится, а если выучить, так какой ревизор принципиальный или чиновник. Хоть он и научился уже, наверняка, хитрить, шансы же есть, особенно если правильно воспитывать.

Время было обеденное, и, конечно же, я направился в столовую. Чувствовать себя изгоем, садиться с немудрёной едой с учениками — это не вариант. Это падение репутации.

Так что я выбрал: либо примириться со своими коллегами, если они только будут на это готовы, либо составить им неудобства.

Хотят бегать от меня? Пусть остаются голодными или питаются вне гимназической столовой. Я же вошёл и сел за стол, где ковырялся в своей тарелке уже знакомый мне Шнайдер.

— Господа, считаю, что бегать нам друг от друга не следует. Может быть, смиримся с существованием друг друга? — сделал я первый шаг к примирению.

— Арестант… — сказал сидящий здесь же адъюнкт проректора Демидовского лицея.

Тот самый, о ком я вспомнил, который любил со мной пить и критиковать всех и вся. А теперь, видите ли, я для него не товарищ.

— Вы, верно, сударь, хотите меня оскорбить? — с усмешкой сказал я.

С усмешкой — потому что увидел страх на лице молодого человека. Ведь вызов на дуэль Шнайдеру уже был, и ситуацию мы так и не решили. Хотя и секундантов с его стороны я не видел. Да и своих тоже не видел — по причине того, что их нет.

— Господин Шнайдер, вы не хотите мне ничего сказать? — спросил я, вспоминая разговор с директором Покровским.

— Я… считаю, что мы погорячились оба, — сказал он.

— И? — не отставал я.

— Прошу простить меня за мою горячность, — выпалил Шнайдер, пряча глаза.

Казалось, что он сейчас так согнётся, что окунётся в уже остывшие щи.

— Ну и вы на меня не серчайте, — сказал я.

Я решил, что если есть возможность хотя бы одну проблему убрать, пусть и не такую значительную, то это нужно сделать.

— Господа, я пришёл с миром. Я не призываю никого дружить со мной. Но я изменился. Того меня, который во хмелю мог вас обидеть, уже нет. За то даю слово.

— Вас искал медик господина Соца. То, что вы его навестили, делает вам честь, — пробурчал ещё один коллега.

Остальные молчали. А молчание в данном случае может быть расценено и как знак согласия. Нет, ну лица, конечно, презрительные какие — если б не козни полицмейстера и Самойлова, уж я бы им задал. Однако хоть какие-то проблемы нужно решать.

— Я попрошу вас оказать любезность: если снова увидите медика господина Соца, то сообщите, что я буду некоторое время находиться у себя в комнате, пусть подойдёт ко мне. Мне есть что сказать, и я, возможно, знаю, как помочь уважаемому господину Соцу, — сказал я, принимаясь манерно поглощать щи.

Старался делать это так, словно бы какой-нибудь буйабес ем, или что там ещё модное и дорогое можно есть медленно и делать вид, будто бы это действительно вкусно.

Впрочем, зря я ругал щи: хорошие получились. На косточке сварены, жирные вышли.

Но вот закончился обед, и я ещё некоторое время побродил по улице, а потом зашёл в гимназию и с какой-то тоской смотрел на то, как заходят ученики в аудитории.

И это я ещё думал, кем бы мне быть? Да не смог бы я никем иным работать, только учительствовать! Видимо, это призвание на все мои жизни, сколько бы шутники, которые всё это устроили, мне жизней ни подарили.

— Сижу за решёткой в темнице сырой… — проговаривая стихотворение, я его записывал.

Решил для себя, что ничего из Пушкина брать не буду. А вот Лермонтов вполне даже подойдёт. Хотелось бы ещё и кое-что у Жуковского надергать, да и Тютчева слегка обокрасть.

Они обязательно напишут иное, может, даже более величественные стихи.

— Боже, Царя храни, силы державные… — строчил я, когда в дверь постучали.

Подошёл, проверил, что нож у меня всё ещё за поясом и под сюртуком. Всё же мало ли, что может случиться.

Открыл дверь, увидел саквояжец, по которому можно было определить, что пришёл доктор.

— Вы хотели видеть меня, и господин Соц сказал, что вы уверили его, будто тот перелом можно изменить. Я не хотел расстраивать своего больного, но уж решил лично сказать вам, чтобы вы не лезли туда, куда не следует.

Доктор говорил с немецким акцентом, хотя в лице, скорее, угадывалась рязанская порода. Впрочем, сколько немцев уже перемололи демографические жернова русского народа, не счесть.

— Доктор, я понимаю ваш скепсис. Но давайте поступим так… — я указал рукой на стул. — Присядьте, будьте любезны. И прошу простить меня, что угостить вас нечем. Разве только то, что я вам скажу. Будет полезно.

— Весьма любопытно, — сказал доктор, но выражение лица и его тон говорили совершенно об обратном.

— Гипс… Это самое лучшее, что может быть при переломах. Если зафиксировать перелом гипсом, то всё будет срастаться так, как положено, и намного быстрее. И наложение шин тут не помощник, только если как временная мера, — сразу выдал я базу.

— Это всё? — чуть презрительно усмехнулся доктор.

— Это основное, господин медик. Но вы должны знать, что, если не вы будете пробовать этот метод, его обязательно попробуют другие. Но я настаиваю… или нет, я просто вас очень прошу: нужно провести небольшую операцию господину Соцу. Его нога срастается неправильно. Нужно разрезать, поломать кость, после чего взять гипс и наложить его на ногу. Конечно, не заниматься лепкой, а подготовить тряпки, которые будут пропитаны гипсом, их уже смочить и накладывать поверх.

— Вы, господин учитель, понимаете ли, что от такой операции человек может просто умереть? Боль будет невыносимая. И уж лучше хромать, но жить, чем умереть под ножом и пилой костоправа, — говорил доктор, но теперь тон его был несколько иным.

— Если хотите, доктор, то я вам в чём-то помогу. По крайней мере, буду вам ассистировать, — сказал я.

— Вы?

Доктор даже на шаг отшатнулся, потому что так и не счёл приятным присесть.

— В Московском университете, кроме других наук, я также немного осваивал медицину. Кроме того, посещал некоторые лекции профессоров из Харьковского университета, был я и в Петербургском университете. Медициной интересовался, хотя не пошёл по этой стезе, — откровенно лгал я.

Моему реципиенту на медицину было абсолютно наплевать. Его больше забавляли естествознание, химия, биология, немного история, социальные науки, математика даже, но никак не медицина.

Но разве же доктор отправится проверять и наводить справки в тот же Харьковский университет, что открылся лишь недавно и специализируется на медицине?

— Пожалуй, что мы основательно с вами поговорим, но… Я бы не применял никакие новейшие методы на таких господах, как господин Соц. Это уважаемый в городе учитель, у которого есть влиятельные родственники, в том числе и в Москве. А вы что же предлагаете, мучить Александра Петровича. Вы должны меня понять, — сказал доктор.

— Что ж, если не хотите помочь Соцу… На ком ином я готов, — сказал я.

— В доме есть один из слуг, который сильно хромает, но там… да, была проблема с несросшимися костями, — задумчиво сказал доктор. — Его, было дело пять лет тому назад, лошадь пнула на пикнике.

— Если это уже произошло давно, то…

— Что и требовалось доказать. Вы сомневаетесь в собственном же методе.

Он дёрнул плечами.

— Нет, не сомневаюсь, — настоял я. — Поступим именно таким образом. Готовьте больного к операции. На вас будет разрез, вы же выравняете кость, а на мне будет гипс и повязка, чтобы всё это срослось правильно, — сказал я, потом улыбнулся. — Доктор, если у нас получится с вами сотрудничать, то, поверьте, своё имя вы прославите в веках. Это я не говорю, что на всю Российскую империю. Мы с вами ещё и цементоскоп придумаем.

Доктор этот, с немецким акцентом, но, со славянской внешностью и славянским же именем — Иван Антонович Дементьев — закивал, но тут же спешно покинул моё скромное жилище.

А я скоро засобирался на охоту. Если душитель за последние несколько дней имел три жертвы, то можно предположить, что он не пропустит и эту ночь. По крайней мере, этот человек должен выходить на свою охоту именно ночью.

Правда, думал в этот раз пойти не один. Хотел я привлечь Митрича к своим следственным мероприятиям. Два глаза — хорошо, а четыре — ещё лучше. Может, он не такой боец, но хотя бы увидит чуть больше, чем я могу один.

Итак… идёт охота на волков, идёт охота…

От автора:

Новинка от Василия Седого!

Попаданец в шестнадцатый век.

https://author.today/work/512772