Наставникъ

Глава 5

10 сентября 1810 года

Ярославль

Решительно шагаю вперёд. Они пришли ломать меня? Но как позволяешь с собой поступать, так и будет всегда. Да и противника лучше сразу ошеломить.

Как меня учили на улице, а в мою молодость улица и была главным наставником при формировании мужского характера, — если драки не избежать, то нужно бить первым. Этой драки можно избегнуть, только унижаясь. То есть — нельзя!

— Бам! — бью их главаря хуком справа в челюсть, отправляя его в нокаут.

Отмечаю, что силушки в руках у меня хватает. Хотя удар плохо поставлен, и костяшки пальцев изрядно побаливают. Реакция немного, но запаздывает за мыслью. Может, потому, что мышцы и сухожилия не приспособлены для боя?

— Ты чего⁈ — взревел ещё один из бандитов, надвигаясь на меня, словно тот медведь.

Росточком этот был невысокого, даже, судя по всему, поменьше моего. Но плечами Господь одарил гнома, да и бородой тоже. Вот! Господа Бога поминаю. Словно я и не я вовсе. Не верил же…

Хватаю единственный шатающийся стул в этой комнате. Успеваю даже посмотреть на предмет мебели с жалостью, прощаясь, словно бы со старым другом.

— Хрясь! — разламываю стул о голову и плечи мужика.

И пока он пытается осознать, что произошло, бью между ног. Обычно я так не делаю — всё-таки не совсем честно. Но разве честно врываться в мою комнату и лазить по моим вещам? Да о какой честности может идти речь, когда против меня трое?

— А я что? А я ничего! Вы, барин, так и не серчайте шибко, я ж ничего, — третий, видя это, быстренько дал заднюю.

Или нет? В небольшое оконце комнаты прорвался лучик света, и словно бы какие-то высшие силы направили его, будто свет от фонарика, в нужное место. Я заметил, как в левой руке у бандита блеснуло лезвие ножа.

И я не стушевался. Тут же подхватил две отломанные ножки стула. Успел поймать себя на мысли, что сейчас себя веду как в том самом боевике. Видел, как какой-то китаец… Как его? Ведро, таз… Чан!

— Бум-бум! — глухо звучали удары деревянных ножек бывшего стула о голову бандита.

Как в этом… Точно! В «Доспехах Бога» с Джеки Чаном. Вот оно как! И меня эта зараза американская не минула стороной. Стыдно…

Звук от ударов был глухой, словно бил я по черепушке, внутри которой пустота. А почему словно? По всему видно, что это лицо пусть и обезображено, но уж точно не интеллектом.

Зашевелился Сиплый, начал приподниматься и второй бандит, гном. Так что мне приходилось некоторое время ходить по кругу и раздавать всем детишкам подарки. Учитывая, что я отнюдь не добрый Дед Мороз, да и дети попались непослушные, — подарки были в виде концентрированных ударов в голову, по печени, по ногам. Сиплому пришлось даже пробить в солнечное сплетение, чтобы угомонить главаря.

Вот такие Деды Морозы нужны для взрослых. Плохо себя вел? Стащил с завода проволоку? Получи выбитый зуб на Новый год! За неприятности соседям — второй зуб в подарок! И после Нового года у Деда Мороза полный мешок зубов. Получается — после праздника наступала бы Декада Стоматологов.

Мои руки точно не были приспособлены для того, чтобы ими бить людей, — это если сделать большую погрешность и принимать явных бандитов за представителей рода человеческого.

И прежде чем ударить, я понимал, какие последствия могут быть от этого удара. Моё боксёрское прошлое, служба в армии, тренировки почти до сорока лет в прошлой жизни, давали о себе знать, но то в голове — в представлениях, в реакции. Однако и сила какая-то была. Уже неплохо.

Я осмотрел комнату. Сиплого привязал полотенцем к кровати. Третий, тот, что с ножом, лежал в отключке чуть поодаль. Гному я привязал руки к ногам, и он выглядел нелепо. Можно было бы и посмеяться, но я настроен решительно.

— А теперь мы поговорим о том, что врываться в чужой дом нельзя, — стал говорить я.

— Ты, барчук, не уразумел, что я пришел послание от господина Самойлова передать? — недоумевал Сиплый. — Что ж помыслит господин Самойлов, когда вот так…

— А мне, глубоко НЕ уважаемый гражданин… э… бандит, плевать с высокой колокольни, что обо мне подумает господин Самойлов. Если ко мне в дом приходят и роются моих вещах. Если людей бьют, что со мной… То мне лишь остаётся бить таких. Да и моли ещё Бога, что я не поубивал вас, — сказал я, начиная гадать, что еще со мной не так.

Мне было мало проблем? Еще и кредиторы-бандиты?

Показалось, что вся система и защиты, и нападения моих противников сломалась ещё на той фразе, что мне вообще-то плевать за Самойлова. По всей видимости, плевать на этого пахана, или как там сейчас называют главарей банд, — не то, чем принято в городе заниматься.

Я ни с кем не хочу ссориться. Предпочитаю договариваться. Но тут такая ситуация, что поступить иначе я не мог. А еще… Так легко вдруг стало. Столько эмоций выплеснул! Вовремя мне эти бандиты подвернулись! Но, наверное, они не поймут, если после всего я им «спасибо» говорить стану.

Как это выглядело бы? Бам! Ударил бы в ухо. И тут же: «Я вам премного благодарен». Бам! И ломаю нос. «Спасибо большое!»

— А теперь вы уходите… Нет, рубль оставляете тому мужику, которого вы ударили ни за что ни про что. И если нужно со мной поговорить Самойлову, или кому еще, то могу принять приглашение на разговор, — сказал я, развязывая бандитов. — Свободны! В следующий раз не остановлюсь, так что вы можете уже и не встать. Так и знайте. Могу убить.

— Жди других гостей, ментор, — всё же не унимался Сиплый.

Но сказал он это, уже когда открыл входную дверь. И выглядело, словно бы, побитый и униженный, он захотел тявкнуть и сбежать. Мол, «сам козел» — и наутек, копытами звеня по мостовой. Ха! Ментором меня обозвал! Хотя мне и послышалось, что ментом. А ментор — это же и есть наставник, учитель, эмпат, который стремится помочь ученикам. Ну пусть я ментор.

— Детский сад, ясельная группа, — сказал я, провожая взглядом спину последнего бандита.

Хотя это всё, конечно, отнюдь не шутки. Ситуация непростая. И кто такой еще этот Самойлов? Хотелось бы больше думать о том, как сложится первый рабочий день, а не о проблемах с кем-то вне гимназии. Но от имени Самойлова я непроизвольно начинаю волноваться. Не понятно… Это слепок чужого сознания, который во мне откликается?

Бандиты ушли. Некоторое время я ждал, что сейчас, получив подкрепление со стороны тех двоих, что остались у экипажа, они вновь рванут в атаку. Но… прошло пять минут, никого не было. Я вышел на крыльцо и увидел уезжающую открытую карету.

— Помчались папочке жаловаться на мальчика-хулигана, — сказал я сам себе, усмехаясь.

Вот только усмешка вышла невеселой. Нет причин для радости. Сейчас я победитель. Но кого я побил и выгнал? Таких людей, что могут ждать в любой подворотне с ножом. И получится ли мне тогда отбиться? Проблему решать нужно, однозначно. Как? Этот способ ещё надо поискать, но он найдётся.

Как учит нас Камасутра, безвыходных положений не бывает. Правда в той же книге могут быть такие положения… Но выход же есть!

— Барин, живы вы там? — не раньше, чем через минут пятнадцать после того, как бандиты ушли, в комнату вошёл Митрич.

Удостоверился, значит, что точно уехали бандиты и след их простыл. Впрочем, я не виню его. Хотя мне не совсем понятно, как это он мог служить в армии, явно же трусоват. Или тут что-то другое?

— А ты, как я посмотрю, спешил мне на помощь, — беззлобно усмехнулся я.

Хотя внутри всё-таки мелко тикала, вращаясь, мысль: ведь я за него вступился — или всё же это он из-за меня пострадал?

— Чего стоишь, Митрич? Коли пришёл, так помогай мне собираться, переезжаю я. В пансион гимназии, там нынче жить стану, — сказал я, складывая на постель раскиданные вещи.

Ой, умора. Так бы и посмеялся в голос, но ведь примут за сумасшедшего. Вот оно, моё драгоценное имущество! Гардероб: тот костюм, который нынче на мне, к слову, сейчас с порванным рукавом; и, как у Тома Сойера, явно малый мне, тот другой — только на вид ещё хуже. Сколько ни смотрел, не нашёл ничего из зимней одежды, да и осеннего толком нет. Обувь представлена одними башмаками. Правда, на вид неплохими.

Это почти что все. Если не считать одной кожаной сумки, платков, исподнего в двух комплектах. Денег и вовсе не было. Как жить? И вновь я внутренне смеялся гомерически, а внешне только улыбнулся.

— Накидка? Или это плащ осенний? — тихо произнёс я, на вытянутых руках рассматривая плащ-накидку.

Очень странно, что меня в петербургском салоне привечали. Ведь, если разобраться, даже мне — человеку, далеко не искушённому в нарядах, — было бы стыдно появляться в высшем обществе в тех обносках, что у меня есть.

Если только… Возможно ведь, что приглашали меня для развлечения. Не то чтоб тот, кто это тело ранее занимал, чем-то особенным в силу талантов общество развлекал. Просто люди высшего света насмехались и издевались над этим человеком. Высший свет — это отнюдь не синоним гуманизма, просвещения, образованности. Порой, так и антоним, как свет и ночь, где всякая ночь честнее света.

— Значит, вашбродь, до пансионов изволите идти? — словно желая поддержать разговор, спросил очевидное Митрич. — То правильно. Там и обеды есть…

— Ты мне лучше скажи, что это за человек такой — Самойлов? — спросил я, заканчивая нехитрые сборы.

Мужик явно испугался даже одного упоминания фамилии.

— Вашбродь, так ить… страшный это человек. Не связывались бы вы с ним, — через некоторое время произнёс Митрич. — Мне, сиволапому, давать вам советы не с руки… Дак ведь вы сами спрашиваете.

— Ты мне только скажи, где его найти, — требовательно сказал я.

Что-то пытаюсь я вспомнить про Самойлова, но словно бы какой-то барьер в памяти. Может, таким образом знание моего реципиента защищается? Уж так боится этого Самойлова…

А по мне — пусть даже он и главарь банды, но не бессмертный же. И решить с этим деятелем вопросы необходимо. Ходить по городу и оглядываться, видеть в каждом того, кто может нож в спину всадить, — так себе положение. В Камасутре оно было бы в разделе для извращенцев. Если в этой книге такой раздел имеется. Чего не читал, того читать и не намерен.

Вскоре я со своими немудрёными пожитками уже шел в гимназию. Большую часть вещей нёс Митрич — наверное, он всё ещё думает, что я ему за помощь заплачу. Однако я и рад был бы, но казна моя пуста до донышка. Некрасиво это как-то…

— Тебе рубль бандиты дали? — спросил я по дороге.

— Дали барин, вот… аккурат же и на излечение пойдет. Постродал жа я, — сказал пройдоха.

Та халупа, где я, ну или мой реципиент, жил была рядом с Екатерининским домом. Так что и до Демидовского лицея и до гимназии буквально рукой подать, чуть больше полукилометра. И дорога не заняла много времени.

У большого здания только с парадной стороны было два крыльца. И как же они разительно отличались. Кто и не прочитал бы вывеску, где лицей, а где гимназия, определил бы по отвалившейся штукатурке. Не сложно догадаться. Обшарпанное — гимназия.

Подошёл к двери, протянул руку, чтобы взяться за ручку и открыть её…

— Бам! — дверь резко распахнулась и ударила меня в подставленный локоть.

Могло бы прилететь и в нос.

— А-а-а! — с криком выбежали двое мальчишек, следом за ними ещё пятеро.

— А ну стой, сучье вы отродье! — услышал я.

Сделал два резких шага и схватил за шиворот крикуна-матерщинника. Это был подросток, явно тоже ученик. И самый здоровый из действующих лиц такого привычного для меня из прошлой жизни спектакля. Значит, гнобят сильные слабых. Одно и то же через года!

— Как вы смеете так выражаться? — сказал я. — Немедленно прекратите! А еще извинитесь.

Парень лет четырнадцати развернулся ко мне и окинул злым взглядом. Никаким пиететом перед старшими тут и не пахло.

— А ты… Вы что делаете? Как смеете? — далеко не детским голосом взревел подросток. — Вы прикоснулись ко мне. Посмели одернуть. Да вы!

В своей педагогической практике я встречал всякое. Бывало и такое, что старшеклассники пробовали угрожать физической расправой мне, но ровно до того момента, как я намеренно распространил по школе слухи, что когда-то участвовал в чемпионате Советского Союза по боксу и даже дрался в полуфинале. И если бы не тогдашний сильнейший ушиб ноги, то наверняка имел бы шансы и победить.

— Извольте, господин ученик, обращаться уважительно к своему учителю, — потребовал я менторским тоном.

— Отпусти меня! — вовсе взревел этот хулиган.

Ну и как прикажете с такими поступать? А сколько есть педагогов, которые вроде бы и не робкого десятка, но вынуждены сдерживаться и даже, порой, терпеть отъявленное хамство?

Нет, в Советском Союзе такого не было: там профессия учителя была уважаемой. И не нужно было голос повышать или хватать хулигана, достаточно было бровь поднять и строгим голосом высказать суть. Но стоило начать разваливать великую державу, как многие ценности оказались в прошлом, выплеснутые вместе с не только недостатками строя, но и стабильностью и спокойствием.

— Извольте проследовать со мной в кабинет директора, — набравшись терпения, чтобы не ответить подзатыльником, сказал я.

— А я никуда с тобой не пойду! — с вызовом бросил подросток.

Все ребята, выбежавшие из гимназии, теперь остановились и с открытыми ртами смотрели на нас: на безбашенного ученика и на меня, пытающегося не сорваться, хотя настроение было теперь под стать тому, с каким я бил бандитов.

— И всё же вы со мной пойдёте. Если же продолжите тыкать, то я лично отправлюсь к вашему отцу и сообщу о неподобающем поведении. Но думаю, что сперва об этом нужно узнать директору.

— Моему отцу? — явно наигранно выдавливая из себя смешки и поглядывая за спину, туда, где собрались верные слушатели и, судя по всему, прихлебатели этого хулигана, произнёс подросток.

Я его бравадой не впечатлился. Можно хорохориться перед другими. Но у каждого отъявленного хулигана всегда есть очень строгий отец, который не гнушается распустить руки и решить все проблемы физическим воздействием.

Оттуда, собственно, и задиристость и хамоватость таких вот недорослей. Всё из недолюбленности ребенка.

Вот только здесь и сейчас решался вопрос о моём статусе, о том, смогу ли я вообще работать в этом учебном заведении.

— Вашбродь, — дёрнул меня за рукав Митрич, — ну умеете же вы на ровном месте горя хлебнуть… Оставьте господина.

Голос мужика почему-то был таким, будто он уже жалеет меня. Я быстро сообразил, почему у него такой вид: отец этого подростка — какой-то значимый человек.

«Сильно смеяться буду, если фамилия у парня окажется Самойлов», — промелькнуло в мыслях.

— А теперь слушай меня, — сказал я, перехватив парня за то ли куртку, то ли пиджак и подтянув поближе. — Слова сказаны тобой, слова сказаны мной. Я отступать не намерен: на кону моя репутация, если ты знаешь, что это такое. Так что-либо ты сейчас спокойно идёшь со мной к директору, либо я употреблю всё своё красноречие и опозорю тебя перед всеми твоими друзьями.

И вот теперь он не смог даже спрятаться за бравадой. На его лице, таком привыкшем к наглой вальяжности, теперь отчётливо виден был страх.

Подросток попробовал вырваться из моих цепких рук. Я крепче сжал его одежду. Держал одной рукой, поэтому казалось, что трепыхается не угловатый парнишка, а немой карась, выловленный из воды и взятый в цепкую руку рыбака, особо жадного до улова. Как же! Первая рыба за пять часов рыбалки!

— Своим сопротивлением ты ещё больше позоришь себя, — прошептал я.

Теперь мой тон звучал уже участливо: я показывал подростку, что мне небезразлично то, как он смотрится в глазах пяти человек, его сверстников. Подсказывал, что делать.

— Отпустите меня, господин учитель, я не убегу, — после некоторой паузы произнёс подросток.

Я чуть повернулся к мужику, который так и маячил рядом.

— Митрич, ты же знаешь, как найти коменданта пансиона? — тот лишь испуганно кивнул, и я продолжил: — Отнеси мои вещи и скажи ему, чтобы положил куда-нибудь. Я скоро приду.

Потом задумался. Столько уже проблем и сложностей вьётся вокруг меня, что не хотелось бы разочаровать единственного человека, который хоть чем мне помогает. Нужно Митричу отплатить за добро, пусть и такое, с оговорками и малодушием, в поисках материального поощрения, но все равно добро. Каждый способен дать лишь столько, сколько может. От души же!

— Ступайте вперёд, — сказал я, указывая подростку на дверь и отпуская его.

Тот, не оборачиваясь, сгорбившись, понуро побрёл по коридору.

Я же развернулся к мужику и сказал:

— Платить мне тебе нечем. Но я благодарен за то, что ты сделал для меня и за то, что ещё сделаешь. В моих вещах есть кошелёк, портмоне, бумажник — возьмёшь его.

— Так что взять, вашбродь? Кошелёк али пратамане, или этот… бумажник? — в радостном тоне спросил Митрич.

— Это всё одно и то же, — усмехнулся я.

Просто не знал, как в этом времени называется небольшая кожаная сумочка, скорее всего, приспособленная для мелких вещей и крупных купюр. Что-то мне подсказывает, что в самое ближайшее время мне в эту сумку-барсетку класть будет нечего.

А сама по себе сумка может стоить немало. И ведь пропьет же, наверняка, даже сегодня. И тут… Как накатило желание сделать так, как может сделать Митрич, — захотелось самому пропить!

«Вот же алкаш!» — подумал я, унимая доселе незнакомые чувства.

Понятно, почему я о таком товарище, как там меня… о Дьячкове, ничего не знал. Умный он, зараза, то есть я. Мог бы и след оставить в истории. Хотя и понимаю, что отнюдь не все знания вспомнил. Умный-то умный, но совершенный дурак по жизни. Спился, скутился, скурвился. А мне теперь расхлебывай.

— Премного благодарен, вашбродь. И енто… я… да только скажите, так и я… мы ж… с усердием и тщанием… — мужик даже растерялся в порыве благодарности.

— Иди уж, Митрич. Я… да я… да мы с тобой, — с улыбкой махнул я ему рукой. — Отнеси вещи, как договорились, в пансион.

Митрич поклонился и торопливо зашагал по коридору. Чуть ли не бежал. Может быть, опасался, что передумаю. Баре — народ капризный, кто их знает. Я же направился следом за учеником, к кабинету директора. Хулиган еле плелся, сбежать не норовил, так что догнать не составляло труда.

А я вливаюсь в новую жизнь. Вон, не прошел мимо ситуации с учениками, встрял, возможно, в новую проблему. Ну разве же стоит их, эти проблемы, считать? Сколько же у меня их? Наверное, еще и не обо всем знаю. Однако нужно жить! Раз дарована вторая жизнь.

Ну пойду воспитывать подрастающее поколение! Стану делать то, в чем себя вижу. Ну и подумаю позже, чем помочь России. Времена-то не простые настали.