Наставникъ

Глава 3

10 сентября 1810 года

Ярославль

Голова ещё кружилась, ноги заплетались, а я все-таки решительно вышел из избы, которая была для меня временным жилищем и состояла на балансе Демидовского лицея.

Я шёл к проректору, который даже не подумал о том, как должен вести себя человек чести, ранее дававший обещание. Как только он узнал, что именно привело меня в Ярославль, тут же решил погнать в шею. Так что мои пьянки… Того меня, прошлого — это результат байкота, отказа в работе.

Беспредел! Так дела не делаются.

Сам Демидовский лицей находился в так называемом Екатерининском доме, расположенном в том самом медвежьем углу, на небольшом выступе, где, вроде бы, и был основан когда-то город Ярославль. Историческое место.

Тут же должен был быть детинец, центр средневекового города. И, судя по всему, часть культурного слоя богатой археологии разрушен постройками. Когда такое вижу… Сердце кровью обливается. Сколько своей истории мы, наши предки похоронили?

Екатерининский дом — очень серьёзное строение, наверное, лучшее и монументальное в городе: четырёхэтажный длинный дом резко контрастировал и с другими кирпичными сооружениями, и особенно со множеством деревянных построек вокруг.

Мне выделили ветхий деревянный дом, в котором явно жил не только я. Но тут таких хватало. Может для персонала? Нужны же люди, обслуживающие и Демидовский лицей и гимназию.

И всё же мой предшественник был человеком непробивным, хлюпиком: другие преподаватели либо имели дома куда как получше, либо же жили при пансионе в отдельном крыле Демидовского лицея. Там и обстановка покрепче, крыша не свалится на голову, и даже перина имеется, а не на вялой соломе спят. Столоваться, опять же, можно с нормальной едой.

Подошел к крыльцу, оглянулся. Вот река, Волга! Красота! С другой стороны открывался вид на город. Так себе… Ничего особо красивого, кроме как просыпался исторический интерес.

Было тихо, из приоткрытых окон, на грани слышимости, доносился менторский голос одного из учителей. Ну явно учителя, который рассказывал о тангенсах и катангенсах.

А в остальном, ну может еще дворник в белом фартуке и с кудрявой рыжеватой бородой, нарушал тишину шарканьем своей метлы. Чуть тише, как-то интимно, шелестела листва нескольких дубов, росших почти на самом склоне, как только не падают.

И воздух… Чистый, без гари, выхлопных газов.

Не долго я наслаждался видами и экологией. Решительно дернул огромную и тяжелую дверь лицея на себя и направился к кабинету директора. Ноги сами несли к нужному месту.

Герасим Фёдорович Покровский, ныне исполняющий обязанности проректора лицея, был для меня занят. Тот же прилизанный парнишка бегом обогнал меня на полпути и уже сидел в приёмной у проректора.

— le directeur de l'état n'accepte pas, encore moins vous [фр. господин директор не принимает, уж тем более вас], — сообщили мне.

Понял ли я? Да, удивительно, но да! Хотя в своей прошлой жизни я владел хорошо немецким языком и сносно английским. А, еще немного итальянским, уж очень любил я итальянское кино. Ну и что? Понял и ладно. Но…

— Извольте изъясняться на русском языке, а не на языке врага. Или же вы против России? — сказал я, смущая «предателя».

Вот только надеюсь, что он предал только меня, а не Россию. Хотя… Вот Сталина на них нет. Не представляю, чтобы пусть бы и в 1940 году в Москве было модным говорить на немецком языке.

— И нисколько я не против России. Все вы норовите подставить меня… А господин Покровский не принимает нынче, — деловитым тоном сказал мне предатель.

Все же именно — трусливый предатель, который с превеликим удовольствием пил вино за мой счёт, за те деньги, которые я одалживал, чтобы поддерживать реноме самодостаточного преподавателя. Во всём мне поддакивал, во всём соглашался. А я, такой наивный, клял на чём свет стоит своих обидчиков.

Да и сам Покровский… Он же говорил мне, что не любит этого высшего света, который пожирает любого, кого… Да на кого глаз упадет. Они даже доедают, казалось, всесильного Сперанского. Но… Как последовала команда «фас», то и Покровский подчинился.

— Для меня теперь же освободится! — решительно сказал я.

Парнишка попытался схватить меня за рукав, но я его так одёрнул, что явственный страх проступил в глазах у Василия Петровича.

— Сядь, трусливое трепло! — зло сказал я.

Трепло село на стул и захлопало ресницами. Я же достал платок и протёр глаза. Нет, всё-таки был конъюнктивит, и глаза слипались не только от того, что хотелось спать и всё ещё не сошёл хмель.

Дубовую дверь я открывал, конечно, не с ноги. Хотя хотелось. Но зачем же начинать разговор со столь явной грубости?

— j'ai dit que je n'acceptais personne [фр. Я же сказал, что никого не принимаю], — услышал я еще до того, как успел что-то сказать.

— Герасим Фёдорович, si nous sommes des gens russes, peut-être que nous parlerons en russe? [фр. Если мы русские люди, то может будем говорить по-русски?] — сказал я и механически, кивнул.

Чудны дела твои… Сказал на французском. Забавно, если бы только было настроение для забав.

— По-русски? Вы не перестаете фраппировать. Но я не позволял вам говорить со мной без чинов, — откладывая очки в сторону, аккуратно ставя в стеклянный инкрустированный стакан гусиное перо, сказал исполняющий обязанности проректора.

Как же здесь все по полочкам, на своих местах. Словно бы человек не работает, а приходит и наслаждается все свое рабочее время тем, что чернильница стоит ровно там, где и нужно. Педант…

— Будь по-вашему. И вам следует обращаться ко мне тогда по чину. Но извольте объясниться, почему вы, взяв меня на службу, отказываете в оной нынче? — говорил я твёрдо, уверенно, прожигая взглядом своего собеседника. — Я что, щенок, которого выкинуть можно? Со мной так нельзя.

Я уже знал, что это не моя манера поведения — того меня, что был в этом теле ещё ночью. Но вести себя другим образом не видел смысла и не имел желания.

— Вы сами разве же не понимаете, почему я отправляю вас в отставку? — поиграв желваками из явного недовольства, сказал Покровский.

— Что не устраивало вас в моих профессиональных качествах? — задал я вопрос.

— Вы должны понимать, почему я это делаю, — с нажимом сказал исполняющий обязанности проректора.

— Извольте объясниться! — настаивал я на своём.

Ко мне пришло понимание, что кроме того, чтобы работать преподавателем, тут нужно определиться в жизни, а это крайне и крайне сложно. И, может быть, я проснусь уже следующим утром где-нибудь в больничной палате в окружении заботливых медсестёр, но, если мне дарована будет даже скоротечная жизнь, я должен её прожить так, чтобы потом не было стыдно вспоминать.

Если же я лишусь и того убогого жилья, что было у меня, где я проснулся, то жить негде. Все… финиш. Так что понурить голову и просто уйти я не смогу, не имею такого права и возможности.

Покровский же посмотрел мне прямо в глаза. Он не хочет признавать, что прогнулся, не ведет себя, как человек слова.

— Вы желаете моего признания? Тем самым хотите унизить меня за то, что я иду на поводу у обстоятельств и лишаюсь умнейшего человека в преподавательском составе? Но тогда я могу припомнить вам не только то, насколько вы образованы, но и то, что мне стало известно о ваших карточных долгах. Напомню и о том, что лично мне вы должны семь рублей, у иных также одалживались. Вы откровенно много пьёте…

— Что вас не устраивает в моей педагогической деятельности⁈ — напирал я.

Это в будущем выгнать за пьянку было бы вполне обыденным делом. Сейчас же и долги, и злоупотребление моим реципиентом алкоголем — это лишь отговорки. И у немалого количества преподавателей, что ещё вчера с удовольствием пили за мой счёт, есть свои скелеты в шкафу. А уж когда они пьют, то и упоминать об этом конфузе не прилично. Даже и начальству.

— Хорошо… Вынужден вам сказать то, чего вы сами же требуете, Сергей Фёдорович. Но после этого не хотел бы вас видеть вовсе никогда, — уже не скрывая своего раздражения, говорил Покровский.

Хорошо же. Послушаем.

— Вы что наобещали господину личному биографу Его Императорского Величества Николаю Михайловичу Карамзину? И это я не буду вникать в подробности того, что у вас произошло в Петербурге и почему вы теперь не вхожи ни в один приличный дом.

— Мы же с вами говорим откровенно. Что же, по вашим сведениям, произошло в Петербурге? — мне было важно знать, что такого начудил мой реципиент.

Еще не хватало, чтобы я, скажем, в приличном обществе залез на стол и всех по матушке костерил. Это, конечно, было бы забавным, но только если не со мной в главной роли.

Покровский подобрался, встал, опёрся на свой рабочий стол. Если он хотел таким образом продавить меня и заставить смущаться, то и сам быстро понял, что манёвр не удался. Я ждал продолжения его рассказа с невозмутимым лицом.

— Извольте… Вы напились, залезли на стол в салоне супруги Николая Михайловича Карамзина, уважаемой в обществе дамы Екатерины Андреевны Карамзиной. Называли самого биографа императора прохвостом и… — Покровский задумался. — Как же ещё? Ах! Лжецом, сказочником и что-то еще, что более неприличное.

Я чуть было не рассмеялся. Экий я догадливый! Или это опять «картинки», отпечаток старой личности, что заселяла это тело прежде. Да-а, уж точно, от таких выходок нужно отказываться.

Между тем проректор продолжал насыпать мне перцу:

— Но этим конфузом вы опозорили, скорее, лишь себя. Такое, впрочем, порой бывает на приемах с… невоздержанными людьми. Вот только вы после того посмели сказать, что способны выучить курс слушателей не хуже, чем это сделают в Царскосельском лицее. Или не так? Я не намерен в своём лицее проводить такие эксперименты, да и соревноваться будь с кем не желаю. И вы нынче персона нон грата… Мне неприятно общение с вами, — сказал Покровский. — Вы посмели бросить вызов человеку с положением, и, позвольте заметить, человеку злопамятному. Вы… вы… поцеловали Екатерину Андреевну. А Николай Михайлович при том не вызвал вас на дуэль. Представляете ли вы, сколь мстить вам будут?

Экий я затейник… Словно бы реципиент знал, что ему всё это разгребать не придётся, что кончаются его деньки и теперь я займу его тело. И вот так мстил мне, загоняя в ничто. Я думал, что дно уж пробито. Но некто, с кем будут ассоциировать меня, постучал снизу.

— Милостивый государь, я свои слова по ветру не пускаю. И дайте мне опору — я переверну этот мир. Вы же стремитесь эту опору убрать у меня из-под ног. Вы нынче и сами показываете себя как слабый человек… Вы отказались от своего слова под давлением обстоятельств, — с явным сожалением сказал я.

Мне стало жалко этого человека. Насколько я знал, ну или не я, тот я… Покровский был порядочным. Наверняка сейчас будет переживать о том, что пообещал мне место преподавателя, а теперь, словно того кота, что перестал искать мышей, вышвыривает прочь как дармоеда.

Но я не кот. А если и кот, то с острыми когтями и клыками, да и мышей ловить не разучился. Если буквально ещё десять минут тому назад, когда я осознал, что нахожусь в прошлом и что это не дурной сон, я только лишь размышлял над тем, каким же делом мне заниматься в этом мире, и думал даже сделать изобретателем, чтобы помочь Родине…

То теперь знаю всё. Да, я помогу стране, но иначе. Может быть, не в глобальном: для этого нужно быть куда как более статусным человеком и не пробивать дно, чего с успехом добился мой предшественник в этом теле. Но вот выучить достойных людей, умных, возможно, что и будущих изобретателей — это я смогу. Это мой вызов. Это моё призвание в прошлой жизни, то, что я умею делать и сейчас.

Но еще… время же сейчас суровое. Только закончилась не самая простая война со Швецией. Сейчас сразу две войны идут: с Османской империей и с Ираном. И я вот так буду на все это взирать, зная, что уже скоро Наполеон примет решение напасть на Россию?

А смогу, с моим-то отношением к России? Нет… Не смогу. Думать нужно, что делать. Впрочем, не оказаться бездомным и не умереть с голоду — задача пока первостепенная.

— Послушайте, я никак не могу вас после всего этого оставлять. Если будет так угодно, я прощаю вам долг и позволяю прямо сегодня не съезжать с вашей комнаты, а сделать это в течение, скажем, нескольких последующих дней, — явно пытаясь заработать себе индульгенцию, прощение в борьбе с собственной совестью, ответил тем временем Покровский.

— Пожалуй, что от подачек я откажусь. Но вам, тому, кого я считал человеком чести, не стоит мешать мне ни в чём больше…

Сказал я это и задумался. Как же хотелось утереть нос всем этим проходимцам, особенно тому, кто посчитал себя вершителем судеб — это я о Карамзине. А ведь думал раньше, почему я его, как историка, так невзлюбил! Может, уже тогда я догадывался, каким он может быть прескверным человеком. Да и что там, не догадывался, а всё же знал: ведь Сперанского сожрал в том числе и Карамзин.

Но те источники в будущем всё же могли, за истечением времени, быть неточными. Но не теперешние мои «картинки» и свидетельства.

— На вашем учебном заведении свет клином не сошёлся, — сказал я, начиная искренне жалеть человека, стоящего напротив.

Хуже всего должно ощущаться мужчине, когда его начинают жалеть.

— Лично я вам препятствий чинить не стану, — на выдохе, словно бы обречённый на казнь, проговорил Покровский. — Пробуйте устроиться в гимназию.

— И на том спасибо. Вам же я желаю успешно побороть свою совесть, ведь вы знаете сами, что поступили бесчестно, — сказал я, выходя из кабинета и громко хлопая дверью.

Зализанный мальчик на побегушках было встал со своего стула, но плюхнулся на него вновь, едва поймав на себе испепеляющий мой взгляд. Правильно сделал. В таком состоянии я мог бы повести себя и куда как более жёстко.

Далеко идти не пришлось. Демидовский лицей и Ярославская гимназия находились в одном здании. Вот только гимназия занимала куда меньше пространства, меньше аудиторий и прочих помещений. И была словно дочерним предприятием Демидовского лицея.

И это выглядело довольно интересно, если пошевелить мозгами.

Было бы вполне к месту, если бы Ярославль был хотя бы раза в два крупнее, чем сейчас. Но я не видел ни высоких зданий, ни плотной застройки. И даже отсюда, со Стрелки, где находилось здание лицея и гимназии, была уже видна граница города.

Пусть я по привычке его сравниваю с городами оставленного мной будущего, урбанизированного общества. Однако в теперешнем Ярославле насчиталось бы разве что тысяч тридцать жителей. Ладно, сочтём сюда и деревни поблизости, но… И откуда я это знаю?

И все равно, на такой город по нынешним реалиям два учебных заведения — это много. Получается как в той поговорке: то густо, то пусто. В других городах и захудалых-то гимназий нет.

Я бодро прошёл вдоль забора несколько десятков шагов. Самочувствие удивительным образом было в норме. Нет, не так — оно было таким, что хотелось парить в облаках. Наверное, это и вправду норма, но разве что для этого тела, которое я занял.

Пожилых людей ведь постоянно сопровождают болезни. Они могут забыть многое, но точно помнят, где лежит тонометр и термометр. И вот тут — бам… И ничего не болит. И вот когда я это осознал, понял, что теперь полностью здоров, огромной волной накрыла эйфория. Ноги, между тем, словно бы сами вели к директору.

Я остановился на крылечке. Несколько раз вдохнул-выдохнул. Идти на серьёзный разговор, когда переполняют эмоции, нельзя. А ещё я покамест пытался покопаться в отпечатках памяти реципиента и вспомнить, как же зовут директора Ярославской гимназии.

Устроюсь на работу. Не то нынче время, чтобы от дипломированного специалиста, готового работать в образовании отказывались. Если элитные учебные заведения, такие как Демидовский лицей, еще решат кадровые вопросы, то вот иные… Так что я был полон оптимизма. Ну не рыдать же, не опускать же руки!

Что ж, покажем ещё этому городу, а то и всей России, что в будущем педагогика зашла далеко вперёд. И не только педагогика. Вызов брошен — и я его принимаю!

«Покровский» — эта фамилия продолжала крутиться в голове.

Ну, так Демидовский лицей возглавляет Покровский.

Пройдя мимо дворника, что опёрся на черенок метлы и, казалось, в подобном положении спал, я смёл сомнения и последовал к кабинету директора гимназии.

И зачем множить количество учебных заведений, когда они находятся в одном и том же здании, когда в них обучается в общей сложности не более ста двадцати человек, а ещё…

— Так вот же! — я чуть не хлопнул себя ладонью по лбу.

На двери директора Ярославской мужской гимназии была написана фамилия Покровский. Однако имя значилось другое.

— Я к Никифору Фёдоровичу, — сказал я.

И отчество у них совпадает, и фамилии. Нетрудно догадаться, что это братья. Тем более, что им имена-то эдакие — в одном стиле, что Герасим, что Никифор.

Остановился. Посмотрел на человека, возможно, секретаря, сидящего у двери директора. Будто бы отмахиваясь от назойливой мухи, молодой человек, не отрывавшийся ни на миг от какой-то книжки, махнул в сторону двери.

— Его высокоблагородие вас не ждет, — сказал молодой человек.

— Меня никто не ждет, но так получается, что я сам прихожу, — сказал я.